Текст книги "Арена"

Автор книги: Никки Каллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Ты так просто оставишь замок? Узок в плечах?

– Нет, но ведь мир огромный?

– Да. Река много бродяжничал, говорит, что мир просто великолепен, просто как бесконечное Рождество.

– Ну вот, посмотрю мир, и если он окажется меньше, чем мой замок, то вернусь и буду жить здесь, разводить сад, писать диаграммы вместо картин.

– А если нет? Если мир больше?

– Истеку кровью, как настоящий Дюран де Моранжа, на белокаменной лестнице.

«Хр-р, – сказал Снег, – смешно», и унес поднос, потом вернулся, а Макс уже вылезал из кресла, разминал ноги, будто перед бегом; «я пошел за вещами, – сказал Снег, – как я без своих колбочек и Ломброзо» «давай, – ответил Макс, – я тебя подожду на скамейке в саду» «да, – сказал Снег, – там весна скоро, очень красиво, пахнет землей и небом; а рояль-то, наверное, расстроился совсем, захвачу-ка я еще и инструмент»; «всенепременнейше», – ответил Макс.

Wild boys

Как же он ненавидел этих пятерых, что сидят на двух предпоследних и трех последних партах: ухмыляются, кидают весь урок записки – и писать-то умеют, а по тетрадям не видно: то вообще нет домашнего задания и конспекта – одни рисунки, резкие, грубые, самые основные штрихи: вот нос, вот губы, изогнутые в сардонической ухмылке; то все грязно и неправильно; что делать ему, хорошему человеку, который в своей жизни никого не ненавидел, а теперь вот страдает и мучается от каждого их движения, шороха – а шуршат они, как осенний парк, чердак, полный сквозняков; от каждого звука с задних парт ему больно, как от фальшивого. Он – учитель астрономии и физики в обычной средней школе; знал, что работа трудная, но его дед был учителем, отец, и он вот – не представлял себе другой жизни; ему не то чтобы нравились дети, ему нравилось говорить; и не так, как в компании любят говорить – привлекать к себе внимание, а вот так – стоять у доски и каждый божий день одно и то же; и жена его учительница, и мама, и бабушка – в этом было что-то сверхъестественное. А больше в его жизни, он надеялся, сверхъестественного ничего не случится – ни привидений, ни предчувствий, ни Второго пришествия. Ошибся, ну надо же, как обидно, – дурные предчувствия его замучили. «Ты что-то совсем нервный стал, даже кашу ешь по утрам – будто опаздываешь, – а ты не опаздываешь никогда», – сказала жена; он улыбнулся жалобно; он знал.

Пятеро – словно бойз-бэнд, группа, которую все в классе слушают, Five например, хотя Five, конечно, давно развалились; он знал, ему было интересно, чем живет его класс; даже типажи те же: сладкий мальчик – Яго – просто Шекспир; «кто так назвал ребенка из рабочего квартала? наверное, в честь кота бабушкиного», – заметила жена; русые волосы волнами, не длинные, не короткие, а самое то; глаза темно-голубые, не синие, а так – сумерки начинающиеся; длинные ресницы, черные, изогнутые; тонкий нос, вообще черты тонкие, английские, гейнсборовские, узкие джинсы со спущенными подтяжками, облегающие свитера из разноцветной пряжи; Грегори и Дигори – два брата, маленькие, чернявые, брови вразлет, в одинаковых левых ушах одинаковые серебряные серьги – пиратский крошечный череп с костями, одинаковые широкие штаны цвета хаки; Энди – киберпанк с красными волосами, черными глазами, белой кожей, в тельняшке, черной коже; и Патрик – единственный, кто носил школьный дресс-код: рубашка, галстук, просто брюки, не широкие, не узкие, и даже пиджак – вельветовый, серый, потертый на локтях, как у самого учителя; и выглядел он стандартно, прилично: серые глаза, темные волосы, правильные черты лица; захочет – может казаться красивым, захочет – сольется с толпой; но что-то с этим мальчиком было не так, раз он очутился в одной компании с этими…

Эти… эти пятеро. Они учились в другой школе, в другом районе, «…а потом, – объяснил директор их появление, – родители Яго переехали в этот район, и его перевели в эту школу; а остальные не захотели с ним расставаться и тоже перевелись». Трогательно, но учитель не верил: родителей Яго, всех их родителей на собрания не дозовешься, будто их нет, не существует, потому что парни сами ненастоящие, словно у них нет дома, нет судьбы. Словно их придумал кто-то. Они шли через школьный двор, и голоса смолкали – так в ногу они шли – будто и вправду на съемках музыкального клипа. Ни с кем, кроме друг друга, не разговаривали. Никто о них ничего не знал: где все-таки живут, чем увлекаются. Так хотелось поймать их на чем-то – на преступлении, мелком, как семечки: ограбление кока-кольных автоматов, матерные граффити, отнимание денег у младших, – на этом ловили полшколы, но не их… словно они совершают что-то совсем никому не ведомое, немыслимое… «Или ничего, – возражала жена, – у тебя предубеждение» «нет, – отвечал он, – у меня предчувствия»; она смеялась, а ему было не смешно – ему было страшно.

«Знакомьтесь, – сказал Август Михайлович, – это Хьюго, Хьюго Хорнби, он будет учиться с этой четверти у нас в гимназии, в нашем классе; родители Хьюго переехали в наш город совсем недавно…» – и что-то там еще типа: «давайте будем дружелюбны и примем Хьюго в наш дружный коллектив…» Хотя коллектив совсем не дружный: в классе никто не ссорится, но никто и не дружит – каждый живет в своем мире, среди своих знакомых, друзей, музыки, кино. Единственное, что общее, – родители у всех небедные: гимназия частная, дорогая, ковры в коридорах, кресла, туалет в зеркалах, никто не бьет никого, никто не курит, не матерится и не употребляет наркотики по углам. И у учителей есть время объяснить тебе задачу еще раз и еще раз, и еще поговорить за жизнь. Магдалена смотрела на новенького во все глаза, он стоял у ее парты, первой в первом ряду, она даже слышала его дыхание, легкое, как у Бунина; высокий, худой, стройный, нос длинный, тонкий, и челка, волосы не темные, не светлые, не длинные, не короткие – самое то; породистый, английский, настоящий Бретт Андерсон; и одет очень здорово – в разноцветный свитер облегающий и узкие дорогие джинсы, неновые, колени чуть растянулись, и свисают подтяжки – ярко-красные, из Topman. А глаза – еще чуть-чуть – и совсем синие. Магдалена вздохнула еле слышно. Он стоял рядом, почти касаясь ее пенала – полным-полно карандашей, ручек, линеек; она любила канцелярию; и целой стопки блокнотов: этот для расписания и дел, этот для впечатлений, а этот для рецептов-озарений, – но даже не смотрел на нее сверху вниз, он вообще не посмотрел на класс, будто сидел внутри себя и занимался чем-то требующим внимания: колдовал или вязал. «Где ты будешь сидеть?» – спросил Август Михайлович, их классный руководитель; он преподает физику и астрономию, ведет физический клуб «Яблоко», они решают задачи повышенной сложности на спор, ставят опыты прикольные; но Магдалена не очень увлекается физикой, вернее, совсем не увлекается, решает, скрипя зубами, из Лукашика, и не более, не выше; у нее под партой, на коленях, всегда либо Толкин, либо Нарния, либо Роулинг, либо Страуд, либо Сюзанна Кларк. Новенький прошел к последней парте, самой последней на последнем ряду, в углу, сел и словно дверь за собой закрыл, исчез, – Магдалена оглянулась: их парты ровно на диагонали, и, когда все нагнутся над тетрадями, решая контрольную, она сможет посмотреть и увидеть Хьюго. У него руки все в порезах, длинные пальцы, тонкие запястья – все в бинтах, в пластырях, будто он карандаши вечно точит неосторожно или мазохист в депрессии, «но в остальном, – скажет она маме за обедом, – ох, мама, как же он хорош», а мама начнет совершенно замечательно улыбаться, вытирая посуду, хоть она и достает ее из посудомоечной машины совершенно сухой, но мама по привычке, они не всегда были богатыми…

«Ну, как тебе новая школа?» – спросит Хьюго мама; они на кухне; когда папы нет дома, они обедают на кухне, а не в столовой; новый дом, он просто супер – не такой огромный, как прошлый; тот был как одна большая парадная зала, старый, дворянский, в позолоте, лепнине, зеркалах, фресках, портьерах; этот лучше; внешне похож на швейцарское шале: красная черепица, балки, ставни, в стиле города-городка, стоящего посреди огромных таинственных лесов; внутри дома всего восемь комнат: гостиная, столовая, папин кабинет, спальня для гостей, их спальня, спальня Хьюго и две комнаты без мебели – «можно родить мне братика, – сказал Хьюго, – или даже двух»; комнаты были маленькими, солнечными, точь-в-точь детские; мама покраснела, папа засмеялся. Они переезжали почти каждый год; «дела, – говорил папа, – здесь их делать удобнее»; они с друзьями придумали давно уже бизнес: покупали, перестраивали компании и продавали их дороже, чем купили, не просто дороже – втридорога; друзей было пятеро – папа и четверо; иногда четверо приезжали в гости к папе, пили хорошее вино, курили сигары, разговаривали, мама смеялась серебристым смехом, пела иногда – до папы она была оперной певицей, на венских люстрах от ее голоса, сильного, чистого, как огонь, дрожали хрустальные слезы. Хьюго обожал эти вечера: он сидел тихо в кресле и рисовал, никто его не трогал, – в начале вечера гости скажут: «о, как сильно вырос, о, как похож на мать, только глаза отцовские», и все; «нормально», – ответил он маме; «правда?» – задаст мама вопрос; «мам, ну что может быть не-правдой в дорогих школах?» Очередная дорогая школа. Хотя школа понравилась: он сидел на задней парте, за спинами всех, а это здорово – можно рисовать сколько хочешь, а все подумают: ты ботан, записываешь каждое слово учителя, и не вспомнят больше о тебе; «а еще, – Хьюго запнулся, – там за одной из первых парт сидит очень красивая девочка». У нее, как у него, куча карандашей, ручек и блокнотов. И пока он стоял рядом с ее партой, он почувствовал запах – чудесный запах шоколада, корицы, мяты, карамели, зефира; словно попал в королевство Щелкунчика. Запах накрыл его, как купол: пока ты рядом, никто тебя не тронет. И еще у нее книга на коленях – она тайком читает на уроках. Разве не клево? «А какого цвета у нее глаза, волосы? – спросила мама. – Как ее зовут?» «не знаю, – ответил Хьюго, – узнаю завтра»; и мама опять смеялась серебристо, и они обедали на кухне, за круглым столом, заказали еду в местном ресторане – было вкусно, по-настоящему, плотно, густо, со всякими травами, будто готовили, приговаривая заклинания, и чудесный дом – с камином, с деревянными балками, скрипящей лестницей, – это сразу примирило с переездом, переменами, с очередным отъездом отца.

Новичка прощупали и учителя, и одноклассники: что любит, в чем силен, чего хочет; оказалось, ни в чем не силен особенно, учится ровно, на четверки; отвечает без интереса, не горит, не сражается, как некоторые – на литературе или на физике; ответит по учебнику, не ошибется, но и не прибавит; и ничего особенно не хочет – лишь бы оставили в покое: он все время что-то писал или рисовал, склонившись над партой, закрывшись локтем. И его оставили в покое; «ну и подумаешь, он даже не особенно симпатичный», – решили девчонки на перемене в девчачьем туалете; Магдалена тоже присутствовала на совете, послушала, не сказала ничего за и против. Оглянулась на него на самостоятельной по истории – ох, как же он хорош; и тут Хьюго поднял глаза, посмотрел на нее, они увидели друг друга – до самой-самой глубины зрачков, словно вдруг не стало никого кругом, а они очутились на вершине башни, ветер, и держатся за руки; они поняли, что нравятся друг другу, и припали к листочкам с вариантами, красные, багровые просто, а никто ничего и не заметил, и слава богу. «Мам, у нее зеленые глаза, чудесные, светлые, как самая первая листва, почти салатовые» «а волосы, а имя?» «темные, темно-русые, коричневые; да, она похожа на тонкое молодое лиственное деревце, на Алису Кира Булычева; а зовут ее Магдалена Кинселла» «Кинселла? это владельцы ресторана, в котором мы еду заказывали, и кондитерской, еще есть кафе для подростков, где подают шикарное разноцветное разновкусное мороженое и шоколад горячий», – мама уже обошла город-городок, познакомилась с местными. Поэтому от нее так здорово пахнет – подумал Хьюго; это не колдовство, просто ее родители кондитеры. Наверное, она каждое утро пьет на завтрак настоящий горячий шоколад, не какао какое-нибудь растворимое из коробки желтой; и оттого губы у нее, наверное, сладкие-сладкие; и испугался: вдруг за мыслями кто-нибудь подглядывает, покрылся испариной; «жарко?» – спросила мама; они сидели у камина – папа перед отъездом купил у лесника дров, научил Хьюго пользоваться; камин был современный, со специальной стеклянной дверцей, с режимами – сильнее, слабее, просто как микроволновка. Они сидели в креслах-качалках, которые папа с мамой сразу приобрели в первый год совместной жизни, – из светлого дерева, с зелеными подушками под голову и пледами на ноги; мама пила чай, читала партитуры новой оперы – она не пела на сцене после родов, но всегда следила за развитием событий; а Хьюго рисовал – и в такт его штрихам покачивалось кресло; резкие, грубые, самые основные штрихи – вот нос, вот губы, изогнутые в сардонической ухмылке, руки, из которых торчат лезвия или идет огонь, – скрип-скрип – раскачивалось тихонечко кресло…

…Учитель все-таки не выдержал: надел в один вечер серый старый плащ, в котором только в саду в позднюю осень работать, взял маленький пистолет. «Ты куда, – спросила жена, – ты что?» «пойду в их кварталы, – ответил он, – я не могу, я должен узнать, кто они, эти парни, мне кажется, это загадка сфинкса: не разгадаешь – умрешь»; «а вдруг наоборот, – сказала жена, – не разгадаешь – не умрешь» «не знаю, кто они, но я их пойму»; «а если они тебя ранят или даже убьют? послушай, они ничего тебе лично не сделали, оставь их в покое; вдруг это страшнее, чем ты думаешь, или вдруг совсем ерунда – просто парни со странностями» «я не думаю, я мучаюсь, – ответил он, – я просто чувствую, что они – беда, буря в бутылке, джинн: открой – и мир разрушен до основания…» «так не открывай, о господи», – простонала она; но он все равно вызвал такси и сел в него. В машине играл французский рэп; «послушайте, – сказал таксист, молодой черный парень с серьгой в левом ухе; учитель вздрогнул: это был маленький серебряный череп с костями, – я оттуда родом, видите череп? но я вас туда не повезу, я там денег должен, мне машину разобьют; рядом высажу, в порту, пойдет? там пешком пилить пять кварталов, ну да вы не старый человек» – и тронул. Высадил у старых пакгаузов и уехал, а учитель медленно пошел вдоль – мир здесь оказался совсем другим. Звездное небо заволокло черным, рваным, пошел сверкающий в неоне дождь. Стены пакгаузов были расписаны: красные, черные, золотые надписи – словно на японском, столь же живописны и нечитабельны; и огромный ворон – в полете, и черепа с костями. И «Яго» – столь же огромное, черное, красное, золотое, как ворон, – на латыни; учителя это поразило, как внезапная боль в колене; он прикоснулся к имени своего ученика: «я так и знал: здесь кроется что-то сакральное». А потом он завернул за угол – и закричал – но крика его никто не услышал: в черное, пылающее грозой небо уходили небоскребы, которых он никогда не видел, – он вырос и жил в маленьких городах; а это был действительно другой мир, где грохотала музыка, тяжелая и с красивым голосом, горели костры, высокие, ровные, точно дождь был для них горючим; «Кладбище разбитых сердец», – прочел он вывеску; в витрине танцевали голые девушки: черноволосая в черном латексе, рыжеволосая в красном бархате и златоволосая в золотой парче; учитель толкнул дверь, вошел – то же самое творилось внутри: блеск, неон и разврат; сел к стойке; бармен – молодой, глаза накрашены, лицо белое, весь в черном: «чего тебе?» «чаю», – ответил учитель; тот пожал плечами: «с лимоном, без?» «с лимоном и два кусочка сахару». Подвинул ему белую чашку на белом блюдце. «Где я? – спросил он у бармена. – Нет, не в баре, я имею в виду… место». Бармен понял – улыбнулся, сверкнул глазами, и учитель увидел, какой этот мальчик красивый и страшный притом – как инкуб. «Добро пожаловать в Медаззалэнд, – сказал бармен, – мир пятерых» «а кто эти пятеро?» «никто», – ответил бармен.

И учитель просидел в баре всю ночь – смотрел, как разбивались сердца: мужчины влюблялись в черно-, рыже– и златоволосых женщин, похожих на орхидеи, оперные арии и новогодние гирлянды; в своей жизни учитель видел таких только в кино – в «Секретах Лос-Анджелеса», «Авиаторе», «Мулен Руже»; слушал группу на сцене, они играли тяжело и мелодично, будто оперу о Фаусте на латыни; вокалист, худой, юный, длинноволосый, отрешенно висел на микрофоне, словно пребывал еще в каких-то мирах, шел по длинным лестницам без перил, с масляной лампой в руках… Учитель все ждал утра, но утро все не наступало, и учитель понял, что здесь всегда ночь: ночью кому-то удобнее оставаться в маске, а кому-то собой – для таких Медаззалэнд; и устав совсем, костями, кожей, как после долгой непривычной физической работы – таскания вещей при переезде, например, – пошел домой, обратно по пылающим улицам; смотрел на часы и на небо: на часах было пять утра, а в небе только полночь – оранжевая, беззвездная, как в мегагородах; «что во мне такого, – думал учитель, – что позволило мне попасть, проникнуть в город грехов, в город ворона, в Медаззалэнд?» Дошел до пакгаузов, где его высадил таксист – таксисты, они такие, они как Харон, как Вергилий, вечно таскают по уровням, – и увидел линию, которая разделяла нормальный мир – обычный, с голубеющим, розовеющим небом, с деревьями, со спящими еще домами – и мир небоскребов, вампиров и полуночи; учитель разогнался и перескочил ее, испугался, что земля вот-вот лопнет в этом месте и побежит огромной трещиной; это было невероятно, страшно, сверхъестественно, как смотреть на большой пожар – Парижа или Рима. Он открыл бесшумно, как грабитель-домушник, дверь – жена сидела в кресле-качалке, закутавшись в плед, и спала; он сел на пол, смотреть в ее лицо – юное-юное, свежее, нежное, будто новое шелковое платье, вспоминать, как познакомились, как встречались, какие были общие мечты: книжный шкаф из IKEA, маленькая квартира в кредит, двое детей, мальчик и девочка, можно девочка и мальчик, путешествие в Африку; потом ушел на кухню, позвонил оттуда в школу, отменил два занятия, простыл типа, неудивительно, весна; представил, как народ молодой заликует, что сегодня чего-то нет; приготовил кофе, омлет, бутерброды с сыром, разбудил жену поцелуем, прожил дивный день. Они смотрели телевизор – «Париж, я люблю тебя», «Неспящие в Сиэтле», гуляли – сначала в парке, потом он повел ее к пакгаузам – к линии: увидит она или нет; «ты видишь?» – спросил; «что?» – сказала она. На ее половине пошел снег – бывают такие пасмурные дни, когда на улице тихо-тихо, и небо в серо-жемчужных тучах, и иногда на волосы слетит несколько ажурных снежинок, и опять тихо, и даже на перекрестках, где всегда много машин, – безмолвно и пустынно, как в церкви в будни, – вот сегодня такой день; и на ее половине пошел снег – легкий, медленный, кружевной. А Медаззалэнд пылал, грохотал музыкой, отражался на ее лице, в ее глазах, но она его не видела; и учитель понял, что обречен; улыбнулся ей, взял под руку, и они вернулись домой.

«Проболел» он три дня; вышел на работу, затеял в одном классе сразу контрольную – срез знаний; народ завыл, выдирая листочки из других тетрадей, менее нужных, непроверяемых, – труда, теории физкультуры, географии; во втором устроил лабораторную – раздал измерители тока и прочих физических сил, но это оказалось даже весело; а третьим по расписанию стоял класс с Яго, Грегори, Дигори, Энди и Патриком. К доске решать задачу учитель вызвал Яго; впервые; когда имя Яго прозвучало, класс затих, а Яго, что-то рисовавший, поднял удивленно на учителя свои синие, оскаруайльдовские, Мальчика-звезды глаза, потом оглянулся на сотоварищей, они пожали плечами дружно, как зверушки какие из диснеевского мультика, встал и поплелся к доске; есть у красивых длинноногих парней такая очаровательная походка: руки висят, спина сгорблена, «ах, какая тяжесть эта жизнь…» Задачу он решил с грехом пополам, гримасничая, раскрошив два новых мела; «да-а, Яго, – сказал учитель, – успехи по механике у вас не ахти, придется оставить вас на дополнительные занятия, знаете, когда они проходят? в пятницу в семь вечера, буду ждать с нетерпением сердца»; класс захихикал, а Яго побледнел, точно замер. «Я никак не могу в пятницу в семь, – ответил, – извините, но никак»; «а что, – поднял бровь учитель, – у тебя какие-то другие важные дела? помощь в тимуровской команде или же… в Медаззалэнде?» Класс шуршал по своим делам и слова чудного не заметил, а Яго так посмотрел на учителя – господи, да что такого, мальчишка всего лишь, в свитере пестром и подтяжках, – а комната словно наполнилась шорохом, тенью гигантской черных вороньих крыльев. «Ну что ж, – сказал Яго, – как бы вам об этом не пожалеть, учитель»; не по имени-отчеству, а просто «учитель» – вот как они его называли; это его тоже бесило.

Отца не было три недели; Хьюго уже совсем свыкся с новой школой, учителя оставили его в покое, узнали все его способности – средние; Август Михайлович только догадывался, что с этим мальчиком не все так просто, но решил не жать, а подождать, когда тот сам себя выдаст – вдруг пробежит стометровку за олимпийское время или щелкнет уравнение алмазной твердости, как тыквенную семечку; и с новым домом свыкся, обустроил свою комнату – заклеил все комиксами; «сплел себе кокон», – пошутила мама; по-настоящему он никогда не задумывался, чем же там занимается в поездках отец, главное, что этот бизнес не надо наследовать и можно мечтать о будущем Фрэнка Миллера; и влюбился в Магдалену Кинселлу, будто воды в бассейне нахлебался, – но еще ни разу не подошел, не поздоровался, не попросил сверить задание или посмотреть карандаши; а как? Проще спасти мир, чем познакомиться с симпатичной девчонкой, – закон жанра – история супермена. «Просто подойди» «не, мам, я умру тогда». Так и глядел на нее украдкой на уроках, точно в замочную скважину; общался только с мамой: «привет» «привет» «как все прошло?» «нормально» «ох, Хьюго, когда ты заведешь друзей?» «ну зачем – чтобы потом расстаться?» У него находились друзья в других городах, где они жили прежде; они даже переписывались, а потом кто-то не отвечал, и связь обрывалась, человек уходил в открытый космос, где никакого спасения. Хьюго не боялся людей, просто его герои для него оказывались больше людей, ближе, он сам был своим героем – сражался, летал, горел; и он просиживал вечерами в своей комнате, на полу, или в гостиной, в кресле-качалке, с пылающими щеками, захваченный, закрученный своей фантазией; и когда в один из таких вечеров зазвенел телефон, Хьюго опять порезался – точил карандаш; и так вздрогнул – сразу почувствовал, что ужасное, из его комиксов, случилось: свет погас во всей школе, учителя загнали, закрыли в кабинете. Мама была в ванной, по дому разливался запах жасмина – она всегда капала несколько капель жасминового масла в воду; пела там из Бизе; телефон не умолкал; Хьюго выцарапался из пледа, из кресла, взял наконец трубку. По руке текла кровь и капала на пол.

– Кто там? – будто звонили в дверь.

– Детектив Полански, – ответил ему приятный мужской голос, – а ты, наверное, Хьюго?

– Да, – сказал Хьюго, – только я вас не знаю, детектив.

– Я тебя знаю тоже только по фотографиям. Твоя мама дома.

– Да, но она…

– Спит уже, наверное. Я приношу свои извинения, что позвонил так поздно. А почему ты не спишь, Хьюго? Тебе ведь завтра в школу?

– Мне разрешают. Я учусь нормально. Что-то случилось с папой? – голос у Полански был по-настоящему хороший, как у положительных капитанов космических кораблей из старого детского кино, поэтому Хьюго не хамил.

– В общем, да. Я могу к вам приехать завтра утром?

– Да, только скажите сейчас, а то мне страшно.

Но детектив Полански не сказал; «тогда приезжайте пораньше, – попросил Хьюго, – скажете, пока я в школу не уйду»; «хорошо, в семь утра сойдет?» – спросил детектив; «да, да»; потом детектив положил трубку; Хьюго услышал, как у него стучат зубы, – камин совсем погас; из ванной вышла мама. «Хьюго, будешь чаю?» «мам, беда». Она ничего не разбила, не уронила, не закричала, просто пребольно стиснула ему ладонь, испачкалась в его крови и не заметила; из-под старых порезов тоже проступила кровь; они разожгли снова камин, сели в свои кресла и сидели так; мама в шесть утра переоделась из пледа и пеньюара в свитер и шерстяную узкую юбку по колено, собрала волосы в хвост, стала похожа на студентку с архитектурного; Хьюго перелез в свои узкие штаны с подтяжками и разноцветный свитер: коричневый с синим, желтым и зеленым – такая смешанная пряжа. В семь позвонили в дверь. «Не обманул», – подумал Хьюго.

Детектив был невысокий, стройный, молодой; темноволосый, темноглазый; «молодой» – не значит совсем молодой, а есть люди, которым повезло, и они застряли в каком-то возрасте, так что им теперь всегда двадцать семь лет; хоть сорок, хоть сто; мутанты, люди Икс; одет в куртку с меховым капюшоном, в хорошие темные облегающие джинсы; такие парни обычно наследные европейские принцы, покоряют Монблан и возглавляют фонд защиты прав животных. Сварили дружно кофе; «с сахаром, сливками, зефиром, виски?»; корзиночка с печеньем – бисквит, карамель, сверху молочный шоколад – у Хьюго ойкнуло: печенье было из кондитерской Кинселла; «яичницу, омлет, бутерброды?» – спросила мама, но никому не захотелось; детектив глотнул кофе и начал наконец:

– Юстас Хорнби – ваш муж, мадам Консуэло? Вы знаете, чем он занимается, в чем суть его работы?

Мама ответила про бизнес: покупают компании, что-то в них переделывают, чтобы были рентабельными, продают.

– А ты, Хьюго?

Хьюго сказал, что знает то же самое.

– Юстас Хорнби – очень известный грабитель, причем его интересуют и частные дома, и банки, и музеи. Известный и великий в своем роде. Мы очень давно охотимся за ним и его командой; действительно долго, около двадцати лет, так что я уже третий следователь по его делу; и вот вчера их поймали при попытке ограбления банка – при ограблении они убили трех челочек из охраны. Это не первые их убийства, кстати: они довольно безжалостны, убивали за свою историю и заложников, и прохожих шальной пулей…

Хьюго с мамой смотрели на него, как на внезапное солнечное затмение.

– Мам, ты знала? – спросил Хьюго, будто детектива и не было в их кухне.

– Нет, а ты?

– И я нет. Что же делать? – повернулся Хьюго к детективу.

– Просто сохранять спокойствие. Я специально приехал рассказать вам лично – чтобы посмотреть, знали вы или нет; вы не знали. Вы не виноваты ни в чем. Эта картина в гостиной – Тулуз-Лотрек; ее привез однажды Юстас?

– Нет, – сказала мама, – это моя. Я купила ее еще до замужества.

– Извините, – сказал детектив. – Профессиональное. Вам есть на что жить?

– Да, – сказала мама, – у меня есть свои деньги. Я пела в опере до замужества, и мне идут проценты с записей.

– Я знаю, – сказал Полански. – Я даже слушал ваши записи, мне понравилось, я даже, пожалуй, отличу вас от Нетребко и Каллас. Это хорошо, что вы можете жить дальше сами. Я рад, правда. Вас не тронут. Раз вы не знали, вас до суда никто не побеспокоит.

– Я ничего не скажу, – сказала мама. – Можно? Я ничего не запомнила, кто, когда и куда уезжал, правда, мы просто были счастливы.

– А ты, Хьюго? – повернулся к мальчику детектив. – Что будешь делать?

– Не знаю, – сказал тихо Хьюго. – Попытаюсь жить как обычно. Это возможно? Мне можно идти в школу?

– Иди, конечно.

Хьюго поднялся в свою комнату, посмотрел на рисунки – и руки его, порезанные, заболели, заныли, как перед затяжным дождем. Оглянулся – на пороге стоял детектив.

– Невероятные, – тот рассмотрел рисунки, закачал головой. – Просто супер. Ты можешь зарабатывать этим на жизнь. Я тоже обожал в детстве комиксы, правда, марвеловские.

– А сейчас?

– Некогда. Я даже книг не читаю, газеты только – ищу в них знаки. Этот парень похож на тебя – вот этот, с ножами вместо рук.

– Это я и есть. Его зовут как меня: Яго.

– Из Шекспира?

– Да. Коварство и любовь. Меченосец. А это его друзья: парень-резина: если ему надо выключить свет, достаточно просто протянуть руку она тянется и тянется, и из кресла вставать не надо…

– Н-да, удобно. А этот? Под ним пол расплавился…

Это его братишка – серная кислота. А это Патрик: он стальное сверкающее насекомое, у него яркие крылья, усики, глаза фасетчатые; а в жизни, в школе, он серенький такой; а это Энди – огонь.

– Такой, из японского аниме немного: глазищи, волосы красные, гребнем.

– Ну да, есть чуть-чуть.

– А в жизни, Хьюго, у тебя есть друзья? Банда, команда? Не бойся, я не подозреваю…

– Нет. Я один.

«Один», – подумал Хьюго еще раз, вошел в фойе, двинулся сдавать куртку в гардероб; вокруг было полно детей, и все они умолкли, расступились, запихали друг друга локтями. «Почему? – подумал Хьюго. – А, ну да, новости, утренние выпуски по телевизору и радио в машине: «Юстас Хорнби и его банда арестованы, они грабители и убийцы». Я сын грабителя и убийцы, зашибись». Тетенька взяла его куртку и, как показалось Хьюго, постаралась не коснуться его забинтованных рук. «Я теперь как Яго и его банда – буду идти сквозь толпу, как нос корабля». Хьюго шел, смотря себе под ноги, и тут его по радио вызвал к себе директор. «Исключат, конечно же, зачем я им?» Хьюго вошел в кабинет – он был в нем всего лишь раз, когда проводили собеседование; «понимаете, мы берем не просто детей, родители которых в состоянии заплатить за обучение, мы хотим, чтобы детям понравилось у нас учиться, чтобы это образование им действительно было нужно», – объяснил тогда директор маме смысл собеседования; в итоге они говорили об опере – директор восхищался мамой Хьюго, жалел, что она бросила петь; кабинет оказался уютным: легкая светлая мебель, складная, с подушечками на сиденьях, такой место, скорее, на даче; много разноцветных круглых и квадратных ковриков; ноутбук и фотографии на стенах – маяк посреди моря с вертолетной высоты, крыло бабочки, испанская улочка на рассвете; полстены занимает огромный аквариум. «Садись, Хьюго, – сказал директор, – поговорим. Звонил следователь, детектив Роман Полански, сказал, что вы с мамой две невинных души; и твоя мама в состоянии платить за обучение дальше, так что я не вижу никаких причин уходить тебе из нашей школы. Ты ведь собирался, вижу по твоему английскому лицу, – но никто здесь о тебе плохо не думает. Знаешь, Хьюго, твой отец… он ведь войдет в историю; ты, конечно, не гордись, это я так, профессиональное»; он был учителем истории у выпускников. Хьюго решил, что директор уже подумывает над мемуарами под названием «В моей школе учился сын Юстаса Хорнби» или собирается написать глобальный исторический очерк «100 величайших грабителей», – и засмеялся-испугался про себя. «Спасибо» «да не за что; мы предупредим учителей, чтобы они пресекали всяческие попытки тебя обидеть, оскорбить и прочая, ты сам о них нам сообщай, не таись, а сообщай, понятно?» «понятно» «и школьный психолог, если что, всегда к твоим услугам – хоть днем, хоть ночью, она сама сказала, слышишь. Хьюго?» Мальчик кивнул. Урок уже начался – у Августа Михайловича, директор дал Хьюго записку, почему тот опоздал – был у него, и Хьюго шел с ней по пустым коридорам, полным зеркал, цветов, ковров, и думал: почему пусто не может быть всегда? Потому что никто и ничто не поможет: ни директор, ни учителя, ни записки, ни психолог, – ему теперь никогда не познакомиться с Магдаленой. Постучался, вошел в класс, отдал записку, сел, стал слушать, писать, закрылся от всех руками – в лицо ударило, как снежком, заболело опять до самых костей: Магдалены не было на первой парте; она не вышла как дежурная намочить тряпку или за мелом – и на парте не лежало тетрадок, учебника, ее вечных блокнотиков, ручек, карандашей, последней Роулинг; ох, черт, ну почему в этот день ей вздумалось заболеть, как раз, когда так нужно встретиться взглядами, чтобы понять наконец: да или нет?