Текст книги "П.С.И.Х.0 2 (СИ)"
Автор книги: Никита Клеванский
Жанр:
РеалРПГ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
– Психо, ты это фиксируешь?
[Фиксирую открытие навесного замка. Механизм изношен. Дужка деформирована. Вероятная причина срабатывания – коррозия и усталость металла.]
– Замок открылся от прикосновения.
[Замок открылся. Прикосновение было. Причинно-следственная связь между этими событиями не установлена, поскольку магии не существует.]
– А куда ты записываешь то, чего не существует?
[В закрытую директорию. По твоему же распоряжению. Слушаю и повинуюсь.]
Бор прислонил метлу к перилам, повесил замок на место и резко его защелкнул, после чего пару раз дернул. Замок скрипел, но не поддался.
– Иди на урок. – буркнул он. – Звонок уже был.
Звонка я не слышал. Но спорить с лешим о звонках – занятие для человека с большим запасом свободного времени. А у меня четвертым уроком стоял седьмой «А», и до встречи с ними оставалось минуты три.
Слишком мало, чтобы поразмыслить над ответами Бора. Но зато вполне достаточно, чтобы запланировать разговор с ОБЖшником. Например, после урока. Или в одно из окон. Их у меня сегодня еще два.
Но что-то здесь точно нечисто…
Глава 11
Урок седьмого «А» начался согласно расписанию, и первые двадцать минут прошли ровно так, как написано в тематическом плане. Без своих коллег из класса «Б» и после моего внушения на прошлой неделе ребята поглядывали на меня с опаской, что прилежно фиксировал Психо. Я же напустил на себя максимально строгий вид и старался выглядеть так, будто в любую секунду достану из-за пояса пару револьверов и открою огонь на поражение, инфернально при этом хохоча.
Кажется, у меня получалось.
Перекличка, построение, четыре круга по залу, потом разминка на месте. Двадцать человек стояли в две шеренги и делали наклоны под мой счет. Приходилось считать вслух, потому что иначе пропадала синхронность, и класс разъезжался, словно разноцветные шарики MM’s. Кроссовки поскрипывали по лаковому покрытию, из окон под потолком лилось солнце и высвечивало поднятую ногами пыль. За стеной что-то с шумом упало и затихло.
Мальчишки в задней шеренге норовили доставать до пола костяшками вместо ладоней, и я дважды объяснил разницу между настоящей пластичностью и умением просто сгибать колени. Девочки в передней работали честно и изредка вполголоса обсуждали посторонние вопросы, но темп держали. Несколько человек сидели на лавке запасных, и двое из них принесли справки, лежавшие теперь у меня в папке.
Через пару недель мне предстояло вывести этот класс на низкий старт, а пока хватало и того, что они не спотыкались об собственные ноги. Урок шел своим чередом. Я стоял и циклично считал до четырех, параллельнсо думая о том, что в тренерскую скоро привезут компьютер, а со вторника у меня появится собственный уединенный угол. Планы на неделю выглядели стройными и вполне осуществимыми.
Двери в зал резко распахнулись, ударившись об стены с громким «бабах!». Будто в вестерне.
Первой в салун, в смысле в спортзал, вошла Галина Сергеевна. За ней шествовала высокая женщина в очках без оправы, в темном пальто, с папкой под мышкой и с телефоном в руке. Последним, слегка отставая, шагал низкорослый крепко сложенный мужчина в куртке и с пышными рыжеватыми усами, занимавшими примерно треть лица. Словно он отобрал их у моржа.
– Продолжайте, дети, продолжайте. – произнесла завуч тем голосом, каким объявляют минуту молчания. – Роман Дмитриевич, подойдите.
Двадцать человек немедленно перестали делать наклоны и развернулись к дверям.
– Идет урок. – напомнил я.
– Урок подождет.
Морозова Г. С.: Торжество – вероятность 71%. Предвкушение – вероятность 44%. Напряжение – вероятность 30%.
Опять?
Я подошел. Женщина в очках открыла папку.
– Инга Каунис, председатель родительского комитета школы. – представилась она. – Роман Дмитриевич, к нам поступила информация об установке в спортивном зале скрытого записывающего устройства. Я обязана вам напомнить: пункт четвертый положения о защите персональных данных обучающихся, статья девятая закона о персональных данных, а также локальный акт школы от прошлого года, где видеонаблюдение допускается исключительно в местах общего пользования, открыто, с уведомлением и по согласованию с родительским комитетом. В залах и раздевалках – не допускается ни при каких обстоятельствах.
– Согласен. – кивнул я.
– Что значит согласен?
– Значит, что вы процитировали правильно.
Усач в разговор не вступал. Рыскающим взглядом он всматривался в шведскую стенку возле окна.
Ровно туда, куда я в пятницу махнул рукой в присутствии Галины Сергеевны.
– Вон там, да? – спросил он и, не дожидаясь ответа, пошел через зал.
– Уважаемый, у детей идет занятие. – предостерег его я.
– Дети – это как раз то, из-за чего я приехал. – ответил он.
Мужчина снял куртку, бросил ее на скамейку и полез. Лез уверенно, ставя ноги на перекладины через одну, и на высоте метра в три начал шарить рукой по кронштейнам, по верхнему торцу и по стыку с балкой.
Класс подтянулся ближе. Кто-то уже снимал видео.
Галина Сергеевна стояла в трех шагах от меня, держа руки перед собой. Подбородок приподнят, плечи развернуты, взгляд направлен строго вверх, на человека на стенке.
Я прекрасно знал, что ничего туда не устанавливал, и за выходные у завуча было два полных дня, чтобы в этом убедиться.
Но она не могла заявиться сюда с председателем родительского комитета, не проверив заранее, что что-нибудь обязательно найдется. Человек, подбросивший в тренерскую чужое белье и заранее подговоривший ребенка, наугад на сцену не выходит. Он выходит ровно тогда, когда все готово к классному шоу.
Значит, за выходные это самое все и случилось.
И теперь, по ее мнению, меня ждал публичный позор, увольнение, а следом и арест.
Какая досада.
– Тут ничего нет. – заявил усатый сверху.
– Правее посмотрите. – уверенно отозвалась завуч.
Он посмотрел правее. Спустился на две перекладины, прошел вдоль стенки, проверил второй пролет, потом третий. Слез, отряхнул ладони о брюки, вскарабкался снова, на этот раз с другого края, и провел ладонью по каждому кронштейну сверху донизу.
– Ничего нет. – повторил усач.
В зале стало тихо.
Галина Сергеевна сделала несколько шагов вперед и сама посмотрела на стенку. Ее подбородок опустился. Пальцы левой руки сжали ткань юбки чуть выше колена и почти сразу медленно разжали.
Торжество – вероятность 0%. Предвкушение – вероятность 0%. Растерянность – вероятность 58%. Подозрение – вероятность 66%.
Камеру я снял утром.
Маленькая, черная, размером с половину спичечного коробка, на магнитной клипсе. Сидела за верхней балкой третьего пролета, под углом, захватывающим весь зал и дверь в тренерскую. Я обнаружил ее перед первым уроком, когда обходил помещение и проверял инвентарь. Сейчас она лежала во внутреннем кармане олимпийки и слегка мешала при наклонах.
Обходить зал по утрам я начал не потому, что я весь такой из себя гений (хотя ум определенно входит в число моих достоинств. Ум и скромность. Да.), а по чужому совету. Кирилл Андреевич предложил мне носить бронежилет под формой, а Психо добавил, что неплохо бы в школе передвигаться вдоль стен крабиком.
Советы я воспринял буквально, насколько сумел, но за неимением бронежилета решил все проверять. Вдруг балку подпилят, ребенок расшибется, а виноват буду я. Я бы сам не стал рисковать детским здоровьем – это как минимум незаконно, – но кто знает, что на уме у нормисов.
– Кхм, дорогая, я, конечно, извиняюсь, но там пусто. – вынес вердикт усач, спускаясь на пол. – Голая стена и крепления. И пыль. Много пыли.
– Я вижу. – процедила председатель родительского комитета и посмотрела на завуча.
Я решил, что момент подходящий.
– Галина Сергеевна. – произнес я максимально доброжелательно. – Я вас очень прошу: в следующий раз, когда вам поступит какая-нибудь информация, не нужно сразу прибегать с родительским комитетом, полицией, армией и другими структурами.
– Что? – переспросила она.
– Понимаете, я-то переживу. – невозмутимо развел руками я. – А вот школа может понести репутационные потери. И не только школа. – я выразительно на нее посмотрел. – Представьте, как это будет выглядеть сегодня в чате родителей седьмого «А». – я кивнул в сторону юных операторов. – Да и в других чатах. Люди ведь сначала пересылают, а потом думают.
– Немедленно удалить все видео! – рявкнула завуч.
– Ой, а я уже отправил. – пискнул один мальчик.
– И я тоже. – попятилась девочка.
– А я вообще стрим веду…
Класс заржал. Открыто. Всеми двадцатью с лишним глотками. И вот тут я даже не пытался никого утихомиривать.
Галина Сергеевна уже в который раз обожгла меня огненными хлыстами взгляда, прошипела что-то на змеином, развернулась и стремительно вышла прочь. Инга Каунис закрыла папку, глянула на меня с прищуром и удалилась следом.
Усатый задержался.
Он взял со скамейки куртку, помялся и подошел.
– Вы это… – произнес он вполголоса. – Извините, да? Я же не разбирался. Мне сказали, что дочку снимают в раздевалке. Она у меня тут учится. В десятом. Ну я в машину, и приехал.
– Милана Каунис. – догадался я. – Я ее классный руководитель.
– Ага. – он моргнул. – Так это, значит, вы.
– Значит, я.
– Тогда тем более извините. – мужчина сунул мне руку, я пожал. Ладонь у него оказалась сухой и жесткой, с мозолями у оснований пальцев. – Она про вас дома рассказывала. Хорошее, между прочим. Ладно, не буду мешать, у вас урок. Эх, женщины…
Он махнул куда-то в сторону дверей и ушел, качая головой.
+2 к Адаптации.
Ну вот, опять Эмпатия отстает. Да где ж ее возьмешь? Я ведь за весь инцидент даже не вспотел, не говоря уже о чем-то большем. Вожделению тут тоже не место. А другие эмоции что-то не торопились объявляться. В конце концов, в глубине души я понимал, что терять мне нечего. Кроме рабочего места, полученного не самым честным образом.
Семиклассники за время представления про разминку забыли окончательно, так что мне пришлось повысить голос и заставить их бегать кругами. А еще экстренно переписывать в голове план урока, компенсируя потраченное впустую время. Нормативы на носу, а тут эта со своими фокусами. Не могла на перемене объявиться?
А на перемене зал опустел, и голос подал уже Психо.
[ Новое задание: «Выяснить причину неприязни Галины Сергеевны Морозовой».]
– Зачем? Я ее и так отвадил.
[ Трижды за три рабочих дня. Отваживать можно бесконечно. Устранить корень проблемы, как правило, эффективнее.]
– Срок?
[ Не ограничен. Награда: +20 Очков Адекватности. При использовании системных подсказок – вдвое меньше.]
Я стоял посреди пустого зала, держал руку в кармане, где лежала чужая камера, и думал об одном.
А ведь Галина Сергеевна и правда взъелась на меня еще до того, как я появился в этой школе.
Тишину после ухода двадцати с лишним детей вполне можно записывать в учебники как отдельное физическое явление. Эффект такой, будто что-то откуда-то вынули, но кажется, что оно там еще есть. Типа занозы, например. Или рыбной косточки между зубов. Уши продолжают ждать шума и первые полминуты слышат его даже в абсолютно пустом спортзале, заполненном лишь пылью, подсвеченной косыми столбами солнечных лучей.
Четвертый урок закончился в одиннадцать сорок. Седьмым, в тринадцать пятьдесят, у меня стоял девятый «А». Между этими отметками лежали два с лишним часа, в течение которых школа во мне не нуждалась.
То есть я мог бы освободиться в половине первого, а так придется торчать тут до половины третьего. Впереди меня ждало три часа в школе, из которых с учениками я проведу сорок пять минут. Занятная пропорция для человека, нанятого работать с детьми.
Я будто выиграл конкурс, но призом стал годовой запас прокладок. Родиться мне довелось мужчиной, а значит, приз буду использовать не по назначению.
У безработных часов имелось как минимум одно полезное свойство: они подходили для дел, до которых иначе не добирались руки. Например, журнал семиклассников. И один должок перед десятым.
[ Урок с вмешательством третьих лиц завершен. Структура занятия сохранена.]
– Это ты к чему?
[ Ни к чему. Констатирую. Иногда мне хочется просто констатировать.]
В учительской пахло растворимым кофе и мокрой тряпкой. За столом две учительницы английского разбирали тетради, ухитряясь одновременно обсуждать чью-то свадьбу, чей-то ремонт и чью-то дочь, поступившую не туда, куда нужно. Темы шли параллельно и друг другу не мешали.
Я занял свободный компьютер и вбил в журнал седьмого «А» тему, оценки, отсутствующих и присутствующих. Ну и освобожденных, справки которых остались лежать у меня в столе.
– Роман Дмитриевич, а вы к нам надолго? – спросила та учительница, что помоложе. Мое имя они уже знали, а вот я их, хоть и видел уже не первый раз, пока не различал. Одинаковые стрижки, одинаковые кардиганы, у старшей – очки. Та, что в очках, смотрела на мою голову.
– Пока не выгонят.
– Ой, это правильный настрой. – одобрила младшая. – А можно нескромный вопрос?
– Можно.
Паузу она выдержала ровно такую, чтобы вопрос перестал считаться нескромным. И все равно спросила:
– Это у вас краска или свое?
За три рабочих дня прядь на моем виске по приблизительным подсчетам разглядывали человек сто. Отважились спросить значительно меньше. Версию про прадеда-йети я уже использовал, а новую заготовить не успел. На ум что-то тоже ничего путного не лезло.
– Свое. – ответил я. – Поседел за одну ночь.
– Ужас какой! А что случилось-то?
– Не помню.
Шуршание тетрадей прекратилось.
– Как это не помните?
– Ночь помню. Что в ней происходило – нет.
Возникла пауза, в которую можно было припарковать автобус. Молодая учительница медленно села ровнее. Старшая отчего-то посмотрела на дверь, потом на кружку.
– Ой. Простите, ради бога.
– За что?
– Ну как… мы тут гадаем, а вы…
– Вы гадали правильно. Одна из вас даже выиграла.
Обе засмеялись, но как-то слишком быстро для нормальной реакции. Может, кофе был горячий.
[+ 1 к Социальному взаимодействию.]
– За что?
[ За правдивый ответ, поданный в форме шутки. Ты сказал то, что есть, и никто не почувствовал себя неловко дольше четырех секунд. Это прогресс.]
– Девушки, встречный вопрос. – я развернулся на стуле. – Кто у нас ведет ОБЖ?
– Петр Николаевич.
– А Петр Николаевич – это кто?
– Трудовик наш, Скворцов. – старшая махнула рукой почему-то в сторону окна с видом на пустой двор. – Отдельного обэжэшника нам лет пять не дают, вот он и совмещает. Мастерская на другом конце этажа, за углом.
– Спасибо.
– А он вам зачем?
– Долг отдать.
Я оставил их наедине с формулировкой и вышел.
Долг существовал в самом деле. Только не тот, о котором могли подумать педагогини. В субботу мой десятый класс кучу времени убирал чужой газон у сгоревшего дома, и расплатился я с ними обещанием закрыть хвосты по ОБЖ. Обещание услышали все присутствующие, да еще и при свидетелях. С ликованием, флажками и маленьким салютом. Значит, теперь долг следовало отдать.
Припаши подростков к работе, не заплати – и в следующий раз найдешь в своей постели отрубленную голову лошади. Так говорили на учительском форуме. Знающим людям нужно верить.
Возле лестницы на первом этаже висела та самая таблица, управляющая жизнью нескольких сотен человек. Я легко отыскал глазами упоминание нужных предметов и вычленил из общей картины главное в работе Скворцова П. Н. за сегодня. Первый урок, второй и третий. Точка.
Человек отработал три сорокапятиминутки подряд, освободился в десять тридцать пять и, будь у него хоть капля здравого смысла, давно пребывал бы где угодно, кроме этого здания.
Вот у кого нормальное расписание.
Я еще раз осмотрел свое. Первый, второй, четвертый, седьмой – четыре урока, размазанные по всему дню тонким слоем. Ну-ка, а география? Уроки шли со второго по шестой, уложенные плотно, как плитка в ванной.
Ясно-понятно.
Сходим-ка в обитель Петра Николаевича. Вдруг задержался?
Мастерская оказалась заперта. Из-под двери тянуло опилками и пролитым лаком, а на небольшом стенде висел график работы кружка и объявление о наборе на конкурс скворечников. Смежный кабинет ОБЖ встретил меня тем же: замок, темное стекло и плакат «Действия при пожаре» в коридоре. На плакате человечек аккуратно покидал горящее здание. Я мысленно пожелал ему удачи.
Я хотел уже сходить наружу и проверить закуток, где, по моим наблюдениям, курила половина персонала, как меня окликнула уборщица с ведром и шваброй.
– Скворцова ищете? – спросила женщина, выжимая голыми руками драную, как парус «Летучего голландца», тряпку.
– Его. Не подскажете, где?
– Ушел давно. – она намотала тряпку на швабру. – Он редко когда задерживается. У него дача в Сиверской, автобус в одиннадцать десять, вот и бежит.
– А завтра?
– Откуда ж мне знать.
– Понял, спасибо.
Я вновь вернулся к расписанию и выяснил, что во вторник последний урок у Петра Николаевича пятый. А у меня как раз после пятого окно. Ну, значит, там я его и подловлю. Долги нужно отдавать. Причем желательно раньше, чем по ним набегут проценты, и кредиторы высыпят твои зубы в твой же карман. А кто знает, что у десятиклашек на уме. У них же совсем тормозов нет. Хуже психов!
Глава 12
До седьмого урока оставалась еще уйма времени. Я вернулся в спортзал, сел на скамейку, вытянул ноги и принялся размышлять об одной довольно важной штуке.
Тест лешего показал, что я не маг. И несмотря на это в пятницу я без всякого ключа открыл запертую дверь.
Вариантов, если подумать, получалось три.
Первый: испортилась пуговица. Я водил над ней ладонью, пуговица не шелохнулась, а по словам Бора, этот тест старше него раза в три. Старые вещи ломаются. Правда, тогда он заметил бы это сам. Человек, проработавший с одним инструментом столько лет, обычно чувствует, когда тот начинает врать. Не человек – тем более.
Вариант второй: тест исправен и меряет ровно то, что меряет, но меряет не то, что делаю я. Может, у них там дар – это одно, а открывание замков – совсем другое, и я просто не попадаю в нужную категорию. Особенно если я вообще не человек.
Ну и на закуску: тест исправен, я маг, но на момент проверки во мне что-то было выключено.
Третий вариант я забраковал первым. Потому что для него требовался кто-то, кто это что-то выключил, а такого кого-то у меня в наличии чего-то не имелось. Ну или как-то так.
– Психо, дай вероятности по трем вариантам.
[ Отказ.]
– Причина?
[ Все три описывают устройство явления, какого не существует. Прогноз по несуществующему называется гаданием. Гадание вне моей компетенции.]
– Тест существует. Я его проходил.
[ Зафиксировано прохождение процедуры с использованием предмета одежды. Диагностическая ценность процедуры не установлена. Вероятности не рассчитываются.]
– Спасибо. Очень помог.
[ Всегда пожалуйста.]
Время тянулось предательски медленно, и я, не переставая размышлять над своей судьбой, решил занять еще и руки.
Пересчитал мячи в тренерской. Волейбольных оказалось четырнадцать, из них одиннадцать накачанных. Баскетбольных девять.
Свел ведомость инвентаря и переписал ее набело.
Набросал план урока на вторник. Потом сделал к нему запасной вариант на случай дождя. Метеоритного.
Пересчитал скакалки. Девятнадцать.
Через десять минут пересчитал снова. Все еще девятнадцать.
[ Количество скакалок признано стабильным. Дальнейший пересчет не рекомендован.]
– Сам разберусь.
Посмотрел на часы. Потом еще раз. Потом еще два раза. Между первым разом и четвертым прошло меньше двух минут.
[ Сообщить, когда сдвинется стрелка? Чтобы ты не пропустил.]
– Не мешай, я занят.
Время провел продуктивно.
Но баллов за это никто не дал.
В двенадцать тридцать пять прозвенел звонок, и школа хлынула вниз, в столовую. Отправился туда же и я. Контейнер с сырниками я нес перед собой, словно сапер взведенную мину, и дети расступались передо мной, не рискуя попасть в зону поражения. Утром Елена всучила мне его чуть ли не насильно, а я до сих пор не понимал, что по этикету положено делать с чужой заботой в пластиковой таре.
В столовой гудели две сотни глоток, создавая сплошной неразделимый шум. На этот раз пахло тушеной капустой, компотом и мокрыми подносами. Я подошел к раздаче, оглядел зал и не увидел ни Алены, ни Кирилла, хотя рассчитывал встретить хотя бы одного из них. Вопросы копились быстрее, чем я успевал получать на них ответы.
– Опять со своим? – тетя Зина уперла кулаки в бока, немного смяв фартук.
– Опять.
– Ну и правильно! Свое завсегда лучше. – она вытянула шею и заглянула под крышку. – Творожные?
– Творожные.
– С утра лежат?
– С половины восьмого.
– Так они ж у тебя скиснут, милый мой. – контейнер она отобрала раньше, чем я сообразил, стоит ли отдать его добровольно или защищать, как тылы в баре «Голубая устрица». – Ты вот что. Завтра утром сразу мне неси, я в холодильник уберу. Места навалом, мне не жалко. И желудок береги, он у тебя один.
– Хорошо.
– Компот не забудь.
Контейнер вернулся ко мне подогретым и накрытым крышкой от кастрюли. Компот я тоже взял. С тетей Зиной выгоднее соглашаться сразу, ведь она в любом случае окажется права. Но так можно начать трапезу чуть быстрее.
Я сел за учительский стол и не успел взяться за ложку, как рядом приземлился Аркадий Борисович. Химик расставил приборы по одному ему ведомой системе и навел на мой контейнер взгляд естествоиспытателя.
– Домашнее. – констатировал он. – Уважаю. Раньше все с домашним ходили. Термосы носили, представляешь? Настоящие, стеклянные, в пробковой оболочке. Уронил – все, покупай новый.
– Неудобно.
– Зато вещь! – он ткнул вилкой в воздух. – А теперь все одноразовое. Стаканчик – одноразовый, ручка – одноразовая, учитель – одноразовый. Пришел, отработал, ушел. А раньше человек в школу на сорок лет приходил! Я вот в этом здании с восемьдесят второго, между прочим. Тут и стены другие были. И дети.
– Дети всегда одинаковые.
– Ничего подобного! – возражению химик обрадовался так сильно, что забыл есть, а Психо высветил проценты эмоций, какие обычно бывают только у детей. – У меня в восемьдесят пятом класс сам вытяжной шкаф собрал. Своими руками! А на прошлой неделе прошу девочку принести штатив из лаборантской, а она мне заявляет, что у нее справка. Справка, Роман Дмитриевич! От штатива!
Я жевал сырник и издавал звуки в положенных местах.
Как я уже понял, собеседник Аркадию Борисовичу не требовался. Требовались уши. Любые. Лишь бы не встали из-за стола раньше времени. А с остальным химик справлялся сам. От справок он перешел к ЕГЭ, от ЕГЭ к телевизору, от телевизора к тем, кто развалил страну, не понес наказания и разваливает дальше, поскольку наказания не понесет и впредь. Министерству образования досталось отдельно и без стеснения в выражениях. Заодно перепало мэрии, депутатам и некоему Семенычу из гаражного кооператива, пролезшему во власть в лохматом году.
Мне было все равно. Человек имеет право на мнение, а я имел право доедать под это мнение сырники.
Минут через десять я вспомнил про новое задание и кое-как вклинился в непрекращающийся поток чужого мыслеизъявления.
– Аркадий Борисович. – я отставил стакан в сторону. – А Галина Сергеевна тоже с восемьдесят второго?
– Морозова? Нет, она сильно позже. Лет двенадцать как. Или пятнадцать. – он нахмурился. – Около того. А что?
– Изучаю коллектив.
– А-а. Ну изучайте. – оживился химик, будто ждал этого вопроса все двенадцать лет. Или пятнадцать. – Галина Сергеевна – человек старой закалки. Подчеркиваю – в хорошем смысле. Порядок, дисциплина, отчетность. Все нынешнее, мол, «ребенок – личность, ребенок имеет право» – это не к ней.
– Строгая.
– Не строгая, а правильная. Есть разница. – он сделал жест рукой, будто вворачивал невидимую лампочку. – По ее мнению, нужно делать все по инструкции, и ничего плохого не случится. До недавних пор все так и работало.
– А теперь не работает?
– А теперь у нас Людмила Анатольевна.
Произнес он это без выражения, и фраза повисла над столом, как… так и не ввернутая до конца невидимая лампочка.
– То есть?
– То есть Людмила Анатольевна у нас недавно. А Галина Сергеевна перед этим столько лет ждала. – Аркадий Борисович вернулся к котлете. – Ну, не дождалась, бывает. Работает вот.
– Ждала чего?
– Того самого и ждала. – химик покосился по сторонам и сменил тему с ловкостью человека, сорок лет выживающего в серпентарии учительской. – Она, между прочим, за здоровьем следит, не то что некоторые. Три раза в неделю ходит на это… ну, где на ковриках… Физкультура такая для взрослых, слово вылетело.
– Фитнес? Пилатес?
– Во-во, оно самое. Я в этом не разбираюсь, я в этом не участвую, у меня спина. – он вздохнул и переключился без всякого перехода. – А автобус восемнадцатый теперь ходит раз в сорок минут, представляешь? Сын мой говорит, приложение поставь, а приложение врет. У нее, кстати, тоже сын. В прошлом году институт закончил, дома сидит. С арбитражным судом работает. Вроде как. А вот у нас на восемнадцатом маршруте раньше…
Про маршрут я слушал вполуха.
Улов я оценил как уклейку, пучок водорослей и стеклянную бутылку. Даже без послания внутри. Женщина сорока восьми лет, старой закалки, любит порядок, обижена на назначение начальства и три раза в неделю лежит на коврике. Ни одного пункта, который объяснял бы, зачем ей понадобилось подбрасывать в мою тренерскую чужое белье и тащить в зал председателя родительского комитета.
Психо на сей счет тоже молчал. И я его не спрашивал. Подсказки удешевляют награду ровно вдвое, а я жадный.
– Слушай. – химик вдруг остановился на середине фразы про кольцевую. – У тебя седьмой урок сегодня есть?
– Девятый «А».
– И у меня седьмой. Одиннадцатый. – он оживился. – Тебя не затруднит мне потом с журналами помочь? А то я с этой мышкой воевать устал уже. Вожу ее по столу, вожу, а стрелка колом стоит. Как приклеенная. Я уже и тряс, и батарейки менял, кажется, и заявку писал, мне ее месяц…
– Помогу.
– … месяц согласовывают, а оценки-то каждый день… – он осекся. – Поможешь? Вот спасибо!
– Пожалуйста. Тогда после седьмого урока, в учительской.
+1 к Адаптации.
– За журналы? Ты же говорил, что больше не будешь за них начислять.
[ Не за журналы, а за согласие, выданное раньше, чем он договорил просьбу. Такое люди запоминают.]
Звонок ударил по ушам, и столовая потекла в коридор.
Окно шестого урока, любезно предоставленное составителем расписания, я потратил на подготовку к завтрашним переговорам.
Сидя в тренерской, я открыл блокнот и выписал всех, кто в субботу махал граблями на чужом газоне. Восемь фамилий. Против каждой я собирался поставить закрытый зачет по ОБЖ – и на этом месте обнаружил дыру в собственном плане. Зачеты стояли в журнале Петра Николаевича, доступа к чужому журналу у меня не было, а сам Петр Николаевич пока не подозревал ни о сделке, ни о моем существовании.
То есть завтра мне предстояло прийти к незнакомому человеку и попросить его выставить восемь оценок за работу, которой он не видел, по предмету, который веду не я. В переводе на язык нормисов – попросить незнакомца подделать отчетность в мою пользу.
Требовалось предложение, от которого трудно отказаться. Деньги отпадали: и не было их, и статью можно поднять на ровном месте. Оставался бартер. Что может физрук предложить трудовику? Спортзал для секции. Помощь с погрузкой. Спину, в конце концов. У половины мужчин его возраста спина – самая уязвимая переговорная позиция.
[ Рекомендация: начни с честного изложения ситуации. Вероятность успеха выше пятидесяти процентов.]
– С каких пор ты за честность?
[ Я всегда за честность. Она статистически дешевле.]
Я записал три варианта подходов в блокнот, подчеркнул слово «спина» и к звонку на седьмой урок чувствовал себя во всеоружии.
Девятый «А» отбегал положенное им время без происшествий, если не считать расстегнувшегося под спортивным топиком лифчика и наглой попытки уйти «по семейным обстоятельствам». Последняя вдребезги разбилась о мою просьбу назвать хоть одно такое обстоятельство. В следующий раз будет лучше готовиться. Может, и отпущу.
В учительской после уроков задержались три человека, и самым громким из них ожидаемо оказался Аркадий Борисович. Химик восседал за компьютером у окна с видом человека, проигравшего технике последнюю битву. Мышь он держал в кулаке, как гранату.
– Вот, полюбуйся! – он ткнул пальцем в экран, где спокойно горела таблица электронного журнала. – Что я говорил? Стоит. Издевается.
Я посмотрел на стол. Стеклянный, с идеально гладкой столешницей, украшенной разводами от чьей-то кружки.
– Аркадий Борисович, ей не за что цепляться. Мышь по стеклу не видит движения.
– Как это не видит? У нее что, глаза есть?
– Что-то вроде того. Снизу.
Я взял из лотка принтера лист бумаги и подложил под мышь. Стрелка поехала. Химик проследил за ней взглядом, потом посмотрел на лист, потом на меня.
– И все? Лист бумаги?
– И все.
– А эти мне все про драйвера талдычат. – он произнес слово «драйвера» с той же интонацией, с какой обычно произносил «министерство». – Я уже заявку писал на новую мышь. Три штуки согласовывали.
– Теперь можете отозвать.
– Ну уж нет. Пусть везут. Раз согласовали. В хозяйстве пригодится. – он подвинулся, освобождая мне место за соседним компьютером. – Садись, Рома, садись. Значит, смотри, у меня седьмые не выставлены, восьмой «Б» частично, и еще там колонка какая-то серая, не нажимается…
Следующие минут двадцать мы работали конвейером: я нажимал, а он диктовал, попутно рассказывая, что в его время журнал был один, бумажный, синий, и никаких паролей не спрашивал. Я вводил его оценки и параллельно закрывал собственные графы за последний урок.
– … и вот тогда, в восемьдесят пятом, у нас в лаборантской стоял вытяжной шкаф. – вещал химик. – настоящий, чугунный, его четыре человека поднимали. А сейчас что? Пластик. Дунь – улетит. Я в министерство звонил, между прочим. Дважды. И оба раза мне ответил робот. Ро-бот. Понимаешь, к чему все идет? Скоро и нас всех заменят на…
У меня в кармане олимпийки завибрировала и грянула полифонией Нокия. На экране высветился один из трех номеров, которые я удосужился записать в телефонную книгу.

– Секундочку. – я поднес трубку к уху. – Да.
– Ром, ты еще в школе? – Елена говорила выше и быстрее обычного. На заднем плане что-то тяжелое проехало по полу, звякнуло железо, и мужской голос с чувством помянул чью-то мать.
– В школе. Добиваю журналы.
– Меня с работы сдернули. Позвонили, сказали приехать немедленно. Я уже дома. Тут… – она отвлеклась и крикнула в сторону «Да не трогала я ваши санки!». – Тут такое…
– Что Влад?
– Сказал, что у них завал. Он в институте еще на день застрянет. Ты скоро?
– Выдвигаюсь.
– Ага. Все, у меня тут…
И отключилась, не уточнив, что у нее там.
– Стряслось чего? – Аркадий Борисович смотрел поверх очков.
– Выясню на месте. – я дощелкал страницу девятого «Б» и поднялся. – Этот журнал готов, остальные завтра.



























