Текст книги "П.С.И.Х.0 2 (СИ)"
Автор книги: Никита Клеванский
Жанр:
РеалРПГ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Глава 6
Итак. Моя исходная версия – «замужняя дама средних лет компенсирует семейную неудовлетворенность, приставая к молодым учителям» – отправлялась на свалку целиком и без права на апелляцию.
Реальность рисовала совсем иную картину.
Свободная женщина с необузданным ураганным темпераментом и как минимум двумя любовниками получает недвусмысленный отказ от третьего, случайно подвернувшегося кандидата. То есть мое «нет», сказанное в тренерской, она восприняла вовсе не как «сорвавшуюся из-за нелепых обстоятельств попытку», а как чистое, ничем не смягченное отторжение. Возможно даже отбраковывание.
И это при полной свободе воли и несомненном отсутствии смягчающих обстоятельств вроде тоскливого брака у объекта интересе. То есть меня. Ведь у нее была масса возможностей изучить все мои документы, включая семейное положение.
Я не мнил себя профессором конфликтологии, но даже мне становилось понятно, что новая картинка существенно ухудшала статус сложившейся ситуации. Потому что отвергнутый человек с уязвленным самолюбием опаснее индивида, которому просто помешали развлечься и заполучить новую игрушку. Тут уже можно ожидать не только бюрократических препон, но и вполне себе цианида в чашке чая.
Леденцы в секретариате определенно больше не беру.
Утешала в сей невеселой арифметике только одна мысль. Зато утешала основательно. Некто со столь насыщенным расписанием личной жизни – четверги в гостинице и кофейные посиделки в промежутках – объективно располагает куда меньшим запасом свободного времени на планирование и осуществление мести какому-то там затрапезному физруку. Плотный график – мой невольный, но верный союзник.
Однако главный вывод из всей этой истории касался вовсе не Анжелы Владленовны.
Главный вывод касался меня.
Я построил целую стратегию, вывел модель поведения, оценил риски и составил прогноз – и все это на фундаменте, которого на самом деле не существовало. Я принял собственный домысел за установленный факт и ни разу, ни на секунду не усомнился, потому что был уверен в своем умении читать людей. Интерпретация без проверки – это не данные. Это мусор. Опасный именно тем, что сведен в красивую таблицу и записан аккуратным, уверенным почерком и оттого неотличим на вид от настоящих сведений.
[ Предложение к рассмотрению: пометить директорию «Выводы о людях» как источник с пониженной достоверностью.]
– Целиком всю директорию?
[ По результатам инвентаризации за истекшую неделю – да, целиком. Основание имеется.]
– Вообще-то эти выводы мы с тобой делали вместе. Ты фиксировал.
[ Я фиксировал наблюдаемые факты: мышцы, позы, проценты. Достраивал из них сюжеты про несчастные браки исключительно ты. Разделение ответственности предлагаю зафиксировать отдельным пунктом.]
Продолжить эту в высшей степени содержательную дискуссию о распределении вины между мной и моей же нейросетью нам не дали. С нашего участка донеслись возмущенные крики.
– Роман Дмитри-и-ич! – Костя Орлов стоял, картинно опершись на грабли, и всей своей позой выражал протест профсоюзного масштаба. – А чего это получается? Мы, значит, тут пашем как проклятые, а классное руководство с географией любезничает в сторонке? Это как называется вообще? Это не по-нашему! Не по-пролетарски!
– Слово «пролетарски» выучил. – негромко, себе под нос, отметил я. – Прогресс. Школа точно не зря работает.
– Иди уже к своим декабристам. – усмехнулась Алена и подхватила с земли мешок. – А то и правда устроят итальянскую забастовку прямо на глазах у Галины Сергеевны. Вот смеху-то будет. Особенно после прикола с классным руководством.
– С ним-то что не так?
– А ты не знаешь?
– Знаю, что должен подписывать талоны на питание и прибегать на субботник по первому зову.
Девушка хохотнула.
– Там еще много чего. – «обрадовала» меня она. – Но главное, что никакого классного руководства тебе давать не должны были. Я сама об этом узнала только после того, как сказала тебе. Галина Сергеевна, наверное, так подшутить хотела. Что-то вроде посвящения новичка.
– Она умеет шутить?
– Справедливо. Ну, значит, не пошутить. Другое что-то. А ты взял да подписал бумаги в секретариате и официально стал класруком! Вот она теперь и злится. Хохма вышла из-под контроля!
– Ты-то когда узнать успела?
– Я же говорила – женский коллектив. – бросила Алена, убегая.
Я же подумал, что Галина Сергеевна взъелась на меня еще до прокола с классным руководством. И как будто даже вообще до моего появления в школе. Если такое возможно.
Но пока что мне требовалось вернуться к десятиклассникам, если я не хотел, чтобы они и правда подняли бунт и произвели выстрел из какого-нибудь удачно подвернувшегося под руку крейсера. Нынешнее правительство такого точно не оценит.
Возле крайнего мешка меня встретил Костя Орлов. Он опирался на грабли с таким видом, будто держал не садовый инструмент, а знамя полка, и уверенно затирал что-то про эксплуатацию детского труда и необходимость бороться. Кажется, я успел вовремя.
Бросив взгляд вниз, я обратил внимание на Костину обувь. На нем были все те же невзрачные кеды, распоротые по внешнему шву на нашем баскетбольном матче, когда он весом всех своих семнадцати лет тормозил у трехочковой линии. Только теперь шов оказался стянут суровой черной ниткой в четыре ряда. Стежки шли неровно, вразнобой, от мелких и частых у носка до широких и торопливых ближе к пятке, будто чинившему надоело на середине работы. А поверх нитки кто-то положил еще и клей, пожелтевший и застывший неаккуратным наплывом.
Лоска эта операция обуви определенно не добавила. Кеды уже давно надрывно хрипели «Добей меня», но заменять их, похоже, никто не собирался.
Костя проследил за моим взглядом и замолчал на полуслове. Затем переступил с ноги на ногу, задвинув отремонтированную кеду назад, ссутулился сильнее обычного, а подбородок при этом задрал выше. Получилась знатная загогулина.
Смущение – вероятность 78%. Ожидание насмешки – вероятность 66%. Готовность к обороне – вероятность 73%.
– Чего? – коротко спросил Костя, нахмурившись.
Отвечать я не стал. Вместо этого вспомнил вычитанное недавно правило не задерживать взгляд на личных вещах ученика дольше двух секунд. Правило показалось мне тогда бессмысленным и глупым, вроде запрета ставить локти на стол. Но я все равно отвел глаза и принялся считать мешки, учет которых Варя вполне успешно вела и без меня.
Вывод напрашивался очевидный: парень боится, что учитель отправит его домой переобуваться и лишит законной субботней каторги. Опасение беспочвенное. В моей системе ценностей кеды, пережившие ремонт, стоили дороже новых – по ним хотя бы видно, что человек не сдается при первой же неисправности.
-1 к Эмпатии. Старайся лучше.
Очевидный вывод оказался не таким уж очевидным. Ну да не впервой. Переживем как-нибудь. А пока за дело – школьный двор сам себя не подметет.
Территорию мы добили за какие-нибудь минут сорок. Газоны очистились и приобрели ухоженный, практически парадный вид, дорожки выметены до последнего листочка, а восемь тугих мусорных мешков выстроились у забора ровной, как по линейке, шеренгой. За ровностью проследила лично Варя, обошедшая строй с придирчивостью старшины на плацу.
Можно было со спокойной совестью сдавать инвентарь, получать заслуженную устную благодарность и расходиться по домам наслаждаться остатком субботы.
Можно было.
Но у меня оставалось на этом дворе одно незакрытое дело. С одним конкретным дворником.
Дворник нынче определенно встал не с той ноги и пребывал в двух агрегатных состояниях: «занят» и «потом» – перетекая из одного в другое и обратно. Пробиться сквозь оба лобовой атакой не представлялось возможным – я уже пробовал. Оставался обходной маневр, старый как мир: если не можешь добиться разговора, добейся расположения. А расположение лешего, насколько я понимал его систему ценностей, измерялось не словами и даже не подношениями на пеньке. Оно измерялось квадратными метрами ухоженной земли.
И подходящая площадь у меня на примете как раз имелась.
– Так, народ. – обратился я к десятиклассникам, когда последний мешок занял место в шеренге. – Внимание. Внеплановая операция.
Восемь лиц повернулись ко мне с одинаковым выражением. Я не смог его распознать, но это за меня сделал Психо.
[ Настороженность. Предчувствие беды. Вероятности от шестидесяти девяти до восьмидесяти двух процентов.]
– Как если бы им сообщили, что рабочий день продлевается?
[ Как если бы человек, жонглирующий их судьбами, сказал «Упс!».]
– Я не говорил «Упс».
[ А следовало бы.]
– Вон за тем домом напротив есть газон. – продолжил я, глядя на растущие проценты. – Позавчера, когда тушили пожар, о котором вы все, несомненно, слышали, по нему проехались пожарные машины. Причем проехались основательно. Колеи, грязь, каша из травы и земли. Газон не наш. Не школьный. И вообще, строго говоря, ничей. Предлагаю привести его в порядок.
Выражение лиц изменилось. Наверное, так могли бы смотреть на человека, добровольно попросившего добавку в школьной столовой. Ну или на кого-то, кого подозревают в серьезном психическом расстройстве. И тут они даже оказались весьма близки к истине.
– Так это же не наша территория. – озвучил общее мнение Савельев. Веснушчатый парень с щербинкой между передними зубами.
– Не наша. – согласился я.
– И даже вообще не школьная.
– И даже вообще не школьная.
– Тогда… – Савельев честно поискал цензурные слова. – Зачем?
– Три причины. – спокойно принялся объяснять я, загибая пальцы. – Первая. Работы там на полчасика, а легенда о десятом классе, который после пожара единственный во всем районе привел двор в порядок, будет жить годами. Легенды – валюта тверже оценок, и при правильном использовании монетизируется по весьма выгодному курсу. Причина вторая. – я загнул второй палец. – Фотоотчет с места событий соберет больше лайков, чем любой из вас видел за последний месяц. Проверено законами жанра: копоть на стене фотогеничнее любых котиков. И причина третья. – третий палец. – По моим данным, у некоторых из присутствующих до сих пор не закрыт зачет по ОБЖ за прошлый год. У этих личностей прямо сейчас появляется уникальная возможность обсудить свое будущее с классным руководителем в неформальной обстановке. Подсказка: с граблями в руках такие разговоры проходят на удивление конструктивно.
Тишина продлилась секунды четыре. Я видел, как в восьми головах со скрипом проворачиваются жернова, взвешивая лень против лайков и субботний отдых против зачета. Выбор непростой. Но я рассчитывал, что они уже достаточно взрослые, чтобы посчитать на пару ходов вперед, а не просто побежать смотреть мультики.
– А фотки кто делает? – деловито спросила одна из Кать, и я понял, что операция утверждена.
Через пять минут мы уже шагали за соседний дом. Девять человек, вооруженных нехитрым инвентарем, который Варя так и не успела сдать. Идти было всего ничего, меньше ста метров через полянку и площадку, но и этой дистанции отряду хватило, чтобы разделиться на устойчивые фракции.
Первая фракция, во главе с Антоном, шла и бухтела, что всем им промыли мозги и что так, между прочим, и вербуют в секты. Вторая, женская, уже репетировала ракурсы для фотоотчета и спорила, считается ли копоть фильтром. Третья фракция состояла из одного Савельева: он молча взял два лишних мешка, никак свою позицию не озвучил и тем самым выразил ее яснее всех остальных, вместе взятых.
След от пожара бросался виднелся издалека. Над окнами второго этажа вверх по стене полз широкий черный язык копоти. Растянутый и размытый по краям, будто дом пытался подвести глаза в стиле смоки айс, но вдруг услышал Tokio Hotel, расплакался и все испортил.
Окна самой квартиры чернели пустыми проемами без стекол, частично прикрытыми свежей фанерой.
Газон же под ними и с другой стороны тротуара выглядел еще более удручающим. Глубокие колеи от колес, схваченные подсохшей коркой, вывороченные пласты дерна, втоптанная в грязь трава и обрывки полосатой сигнальной ленты, повисшие на кустах, как серпантин после праздника. Праздника, на котором никто не смеялся.
Мы разобрали инструмент и принялись за дело. И тут выяснилось, что у каждого из моих десятиклассников имеется собственная, тщательно обдуманная и ни на чью не похожая версия произошедшего в четверг пожара.
– Баллон рванул, точно говорю. Газовый. – со знанием дела сообщил Савельев, выравнивая колею. – Мне брат рассказывал. Он слышал.
– Какой баллон, гений? – немедленно отозвался Орлов. – Этот дом газифицированный. Люди и так за газ платят. Зачем им баллон? Там мужик самогонный аппарат держал! Варил ночью и уснул. Аппарат перегрелся – и все, привет.
– А я слышала, там лаборатория была. Как в сериале. – вторая из Кать понизила голос и обвела остальных многозначительным взглядом. – Ну, такая… ла-бо-ра-то-ри-я.
По слогам это слово прозвучало так, что уточнений уже не требовалось. Любой, даже не смотревший нужный сериал, сам представил наиболее ужасный ужас, какой только способен породить его мозг.
– Сам он поджег. – отрезала Смирнова. Крепко сложенная, но не толстая девушка с короткой стрижкой. – Ради страховки. Моя мама говорит, сейчас многие так делают. Застраховал – спалил – получил деньги – отремонтировал. Схема.
– Да что вы понимаете! – Гусев бросил грабли и вышел в центр, привлекая расползающееся внимание аудитории. – Вот вы смеетесь, а мне человек рассказывал. Серьезный! Когда тушили – один пожарный без маски в самый огонь зашел. Вообще без ничего, прикиньте! Без баллона, без каски. Зашел в квартиру, где все полыхает, спас ребенка и вышел. И ему хоть бы что. Мужики с третьего этажа своими глазами видели. Из окна. Киборг, отвечаю. Испытания проводят.
– Гусев, ты и в Аляску веришь.
– Аляска – это другое!
Я греб листву, выравнивал дерн и слушал. Правда в этом хоре присутствовала – уж я-то знал ее лучше многих присутствующих, включая мужиков с третьего этажа, – но плавала она в таком количестве абсурдных домыслов, что выловить ее постороннему человеку не представлялось никакой возможности. Более того: версия Гусева, наиболее близкая к истине из всех прозвучавших, единогласно считалась в коллективе самой бредовой.
В четверг днем у горящего дома стояло четыре десятка свидетелей и существовала одна история. К субботе не осталось ни одного свидетеля, и расплодилось с десяток версий. Механизм занятный и, похоже, давным-давно отработанный: реальность, предоставленная сама себе, зарастает фольклором быстрее, чем газон – палой листвой.
Я припомнил посещенные накануне сайты – косматых старичков, водящих грибников кругами, банников с их вениками – и подумал, что с сущностями человечество проделало ровно ту же операцию, что и мой десятый класс с пожаром. Взяло правду, которую неудобно и страшно хранить в исходном виде, и пересказывало ее друг другу столько раз, что она превратилась в сказку. Безопасную и неузнаваемую.
Только у человечества это заняло не пару дней, а тысячи лет.
Что ж. С опытом приходит скорость.
Или здесь к процессу приложили руку агенты ДРС, выводившие из-под удара коллегу-ифрита? Сложно представить, как поведет себя широкая общественность, узнай она, что по улицам ходят лешие, мороженое продает юки-онна, а часть населения владеет магией.
Газон мы привели в порядок быстрее, чем я рассчитывал: колеи заровняли, дерн уложили на место и притоптали, мусор и обрывки ленты собрали в мешки, а мятой траве граблями придали вид если не цветущий, то по крайней мере не такой унылый, как прежде.
Катя-первая отсняла фотоотчет со всех мыслимых ракурсов, включая художественный кадр «Антон и три мешка на фоне копоти», который, по ее авторитетному заявлению, должен был порвать классный чат. После чего отряд, гордый собой и заметно повеселевший, двинулся назад к школе – сдавать инвентарь и получать заслуженную свободу.
Глава 7
Обратный путь лежал через двор. Мимо чахлых кустов с не успевшими опасть листьями, мимо гуляющих в свой законный выходной людей и мимо детской площадки с огороженной деревянными бортиками песочницей.
В песочнице сидел мальчик.
Тот самый.
Вихрастый, года три, в куртке с капюшоном, из-под которого торчали уши. Он увлеченно шкрябал землю совком, а потом набрал полные ладони песка и подбросил вверх.
Песок вспыхнул.
Золотистое пламя развернулось вокруг ребенка мягким шаром, и мириады оранжево-желтых искр закружились в нем, словно пыль в солнечном луче. Только ярче и с явным нарушением всех известных мне законов физики.
Мальчик хохотал и хлопал в ладоши. Пламя послушно колыхалось в такт его движениям.
Мои десятиклассники прошли мимо, не повернув головы. Для них в песочнице просто играл ребенок. На что там смотреть? У некоторых наверняка имелись младшие братья и сестры, которые занимаются чем-то подобным с утра до вечера. Да и сами они, если честно, не так давно ковырялись в песке, строя замки, форты, крепости и другие недолговечные сооружения. Возможно даже прямо на этих летних каникулах.
Я, как обычно, оказался единственным зрителем сего пиротехнического шоу от мира магии.
Хотя нет. Не единственным.
На скамейке у песочницы сидел мужчина. В прошлый раз мальчика «тушила» мама, теперь же вахту нес отец. В степени родства сомневаться не приходилось – слишком одинаково у них торчали уши. Правда на этом сходство и заканчивалось. На вид около сорока, плотный, широкоплечий, с короткой черной бородой, подстриженной так аккуратно, будто ее выравнивали по трафарету.
Густые брови, крупный нос с горбинкой, кожа глубокого смуглого оттенка – по совокупности признаков я предположил бы корни кавказские, турецкие или примерно из той же широкой географической полосы. Сидел он неподвижно, сложив на коленях тяжелые кисти, и следил за сыном с сосредоточенностью сапера, наблюдающего за учеником. А при каждой вспышке он коротко поводил ладонью, и пламя вокруг мальчика приседало, будто убавленная конфорка.

Внезапно мужчина почувствовал мой взгляд и повернулся.
На долю секунды – меньше, чем занимает моргание, – его облик поплыл. Смуглая кожа потемнела до угольной черноты, и по ней, как по прогоревшему полену, зазмеились тонкие прожилки тлеющего багрового света. Борода на этот миг сделалась языком темного дыма, сохранившим форму бороды. Глаза вспыхнули изнутри ровным оранжевым светом, похожим на смотровые окошки двух разожженных печей. Воздух же вокруг него дрогнул и потек, примерно как это случается летом над раскаленным асфальтом.
Или в пустыне…
Мгновение прошло, и все погасло, а на скамейке снова сидел смуглый мужчина с аккуратной бородой.
Ифрит. Вне всяких сомнений.
Я мысленно сверился с четверговым конспектом: духи огня, древние, гордые, в фольклоре – злобные исполины и строители дворцов. Про то, что они водят детей в песочницу, интернет умалчивал.
Мужчина поднялся со скамейки. Ростом он мне уступал, но зато телосложением сошел бы за былинного богатыря, сбежавшего из картины Васнецова и приехавшего зачем-то из Москвы в Питер. С поправкой на национальность, естественно.
Его глаза подвергли меня тщательному исследованию, в процессе которого некоторые мышцы лица пришли в движение. В частности, медленно поползли вверх брови, потянув за собой уголки губ. Но не сильно. Так – слегка.
Удивление – вероятность 46%. Узнавание – вероятность 62%.
– Узнавание? Ты там ничего не путаешь? Шарики за ролики не заехали? Я его впервые вижу.
[ У меня нет ни шариков, ни роликов. Мимика и положение тела объекта наблюдения более или менее однозначны.]
– Ты поэтому такие высокие числа выдал?
[ После повышения уровня и зафиксированной эмоции мои возможности выросли. Точность анализа тоже повысилась. Развивайся дальше, и когда-нибудь мы достигнем стопроцентного результата.]
– То есть ошибки с узнаванием нет?
[ Вероятность ошибки распознания узнавания – 38%.]
– Ты сейчас из сотни шестьдесят два вычел?
[ Именно.]
– Спасибо. Сам бы я не смог.
[ Обращайся.]
Итак, ифрит меня узнал. Что довольно странно, поскольку я его – нет. Такие лица не забываются, а моя память при всех ее дырах на свежие воспоминания не жаловалась. Неужели какой-то знакомый из прежней жизни?
Мужчина наклонился к мальчику, сказал ему что-то на ухо и особым образом пригладил волосы сына. Мальчик кивнул и вернулся к игре. Бородач же неторопливо направился ко мне. Походка у него была основательная. Как у носорога, загоняющего надоедливую мышь.
– Гусев. – окликнул я парня, не отводя взгляда от приближающегося ифрита. – Возьми мои грабли. Донеси до школы. Я позже подойду.
– А чего сразу я…
– Потому что киборгов не существует, а зачет по ОБЖ – да.
Гусев философски вздохнул, принял инструмент и потрусил догонять своих. Класс уходил к школе, галдя о фотоотчете. На нас с мужчиной никто не оглянулся.
Ифрит остановился в паре шагов. Вблизи от него ощутимо тянуло теплом. Сухим. Ровным. Как от нагретого за день камня, лежащего на обочине в пыли. Несколько секунд он рассматривал меня в упор, без всякого смущения, словно перед ним стоял не человек, а афиша с анонсом цирковых выступлений.
– Это был ты. – наконец вымолвил он. Голос у ифрита оказался низкий, с легким рокотом на согласных, будто где-то между селезенкой и диафрагмой ворочались угли. – На пожаре. Ты стоял в толпе и смотрел, как я выношу человека. И ты видел меня. Не костюм. Меня. Я почувствовал взгляд, но было не до того. А потом инспекторы опрашивали зевак, и ты не сказал им ни слова.
– Не сказал. – подтвердил я.
Отпираться не имело смысла: он констатировал, а не спрашивал. К тому же прямо сейчас пожарный стоял передо мной без всякого пожарного снаряжения, и картинка складывалась сама собой. Совпадал и рост, и ширина плеч, и манера двигаться. Я не узнал его по одной простой причине. В тот раз его тушка была упакована в теплоизоляционный комплект, каску и маску с забралом. Опознавать людей по внешности я умею. По отсутствию внешности – пока нет.
– Заррааш. – представился мужчина и приложил ладонь к груди коротким и явно очень старым жестом. – На языке огня это значит «усмиряющий пламя». Родители посмотрели на меня в колыбели и не ошиблись. – он покосился через плечо на песочницу, где его сын как раз устроил очередной золотистый залп. – По документам – Зарман Шейтович Квартцт.
– Роман Дмитриевич Подберезный. – представился я в ответ. – По документам и по жизни. А ваше прикрытие, замечу, недалеко от оригинала ушло. Заррааш, Зарман. Тот, кто вам его выдавал, определенно не перетрудился.
В угольных глазах – сейчас обычных, карих, но я уже видел их истинную суть, – что-то дрогнуло, а следом слегка шевельнулась борода. Полагаю, под ней притаилась готовая к превращению в оскал улыбка.
– Скажи это отделу легализации. Они предложили на выбор три варианта. Остальные два были еще хуже.
– Хуже, чем Квартцт?
– Например, «Пламенев». – скривился ифрит. – Во имя песчаных бурь, какая пошлость! Я решил, что тонкость – не их сильная сторона, и взял то, что смешнее всего будет звучать в очереди за кофе.
Он замолчал, глядя на меня снизу вверх – хотя почему-то казалось, будто передо мной возвышается скала. Или, точнее, вулкан. Причем отнюдь не спящий.
– Я боялся, что никогда тебя больше не увижу и не смогу сказать нужных слов. Ненавижу ходить в должниках. – Заррааш выдержал паузу. – Спасибо. – он произнес это без помпы и торжественности, будто просто подсказал который час, но тепло от него на секунду ощутимо усилилось. – Тогда, в пожаре, я вынес мальчишку к окну и понял, что дальше не справлюсь. По законам природы он должен был уже умереть. Раза три. Но у меня у самого сын, и… В общем, я укутал его, как сумел, и бросил вниз. В толпу. Не знаю, сколько там было всего, но ни один не двинулся. Ни один, кроме тебя.
– Двадцать килограммов со второго этажа. – припомнил я. – Затылок до сих пор саднит.
– Ребенок жив и здоров – это главное. А затылок заживет. – ифрит чуть наклонил голову. – И за молчание отдельная благодарность. Инспекторы ДРС опросили всех, кто мог что-то видеть. Одно твое слово, и мою семью ждал бы протокол, разбирательство и вопросы о превышении квоты. Шхалах! Ты не представляешь, чем это грозит. Вернее… – он окинул меня оценивающим взглядом. – Представляешь, конечно. Ты же сам в системе.
Разубеждать его я не стал. Во-первых, разубеждение потребовало бы объяснений, которых у меня не было. А во-вторых, человек, считающий тебя своим, рассказывает больше, чем человек, считающий тебя фиг пойми кем и сбоку бантик. Это правило я вывел еще в Нарцесе, и оно пока ни разу меня не подвело. Сработало и теперь.
– Система… – повторил я, изобразив задумчивость. – И как вам в ней?
Заррааш бросил взгляд в сторону детской площадки. Его сын как раз возвел из песка нечто среднее между крепостью и слоновьей кучей, и вокруг постройки степенно кружились редкие алые искры. Так, вполнакала. В ждущем режиме.
– Как в любой системе. – ифрит пожал тяжелыми плечами. – Регистрация, лицензия, квоты на проявление магии. Переаттестация раз в пять лет, будто за это время я разучился чувствовать огонь. Пламя – моя жизнь! Нравится ли мне такой подход? Нет, не нравится. Мой прадед плавил скалы и принимал подношения от султанов, а я заполняю форму семнадцать-бэ, если пара искр вылетели за дозволенный периметр. – он резко цыкнул. – Есть те, кто от такого уходит в подполье. Воюют с регламентом, живут по подвалам. Гордые. – Зарман покачал головой. – У меня жена и сын. Сыну нужны секция, садик и прививки, а не подвал и гордость. Зато по квоте я имею право быть собой каждый рабочий день. Огонь, который я усмиряю, – настоящий. Люди, которых я спасаю, – живые. В принципе, не так и плохо.
– Форма семнадцать-бэ. – повторил я, запоминая. – За огненный шар в горящей квартире тоже пришлось заполнять?
– Целых четыре! – в печах-глазах мелькнуло что-то, подозрительно похожее на взрыв. – И объяснительную. Забвением грозили. Шкаф, видишь ли, не проходил по категории «угроза, требующая немедленной реакции с использованием боевой магии». Пока не начал падать. Но кого там волнуют подобные нюансы? Бюрократия и не такие казусы пережует, не подавится.
– А зеваки? Пожар снимало человек пять. Я видел телефоны. Ваша магия должна была разойтись по сети в тот же вечер.
– Должна была. – Заррааш кивнул с одобрением, будто я правильно решил задачу у доски. – Да не разошлась. Сам знаешь, как это делается. Специальные люди выехали в течение часа, прошлись по устройствам, подпортили файлы. Благо снимавших оказалось всего ничего. Да и какое видео с рук на таком расстоянии? Смазанное пятно, засветка, «камера глючит». Пара роликов все же утекла, но там уже поработали комментаторы отдела. «Отблеск», «монтаж», «нейросеть дорисовала». Нейросети нынче – удобный козел отпущения. На них можно что угодно списать. Если без фанатизма.
[ Категорически согласен. Нейросеть – лучшее изобретение человечества.]
– Тебя никто не спрашивал.
Что ж. Теперь понятно, что случилось с видео, на котором я ловил ребенка. Это не у оператора кривые руки, а прямые руки у работников ДРС, экстренно заминавших потенциальный скандал. Мол, ничего не видно, обсуждать нечего, смотрите дальше своих котиков.
– А телевидение? – спросил я вслух. – Репортаж ведь выходил.
– Телевизионщики припозднились, за что им большое ифритское спасибо. Приехали к разбору завалов и сняли то, что положено: обычные люди в обычных костюмах делают обычную героическую работу. Репортаж вышел отличный. Все молодцы, никто не пострадал, причина установлена. – он усмехнулся в дымную бороду. – Самокат. Электрический. Хозяин поставил аккумулятор заряжаться в прихожей и ушел спать. Дешевая ячейка вздулась – дальше сам понимаешь. Скучнее моего огненного шара, зато чистая правда. Пламени, чтобы вспыхнуть, магия не нужна. Ему вообще мало что нужно. В этом его прелесть.
Последнюю фразу Заррааш произнес с интонацией, с какой хорошие тренеры говорят о любимых учениках, тем не менее способных затмить их самих.
Я мысленно подвел баланс. За десять минут я узнал о ДРС больше, чем за все предыдущее время. Квоты, переаттестация, отдел зачистки, отдел интернет-холиваров. Бор отвечал мне ворчанием, Психо – отрицанием самого предмета обсуждения. А тут стоило постоять рядом с ифритом, уверенным, что я свой, – и система разложилась чуть ли не по полочкам.
Я хотел уже осторожно выведать еще что-нибудь полезное, как тут меня посетила куда более насущная мысль.
Передо мной стоял пожарный.
А у меня с недавних пор висело задание ровнехонько по его профилю.
– Зарман Шейтович. – обратился к нему я. – Раз уж вы упомянули долг, у меня есть проблема пожарного характера. Вернее, противопожарного. Лестничный тамбур в моей парадной под самый потолок завален хламом. Велосипеды, лыжи, автомобильные покрышки и прочий хлам. Советский холодильник, который, полагаю, помнит Олимпиаду. И отнюдь не четырнадцатого года. Жильцы на просьбы не реагируют. Можно с этим что-нибудь сделать?
Ифрит выслушал меня с растущим, согласно показаниям Психо, недоумением. Его брови поднимались все выше и на холодильнике достигли максимальной отметки.
– Ты поймал ребенка, которого я бросил из окна. – медленно проговорил он. – Молчал перед инспекторами. И теперь, имея возможность просить ифрита о чем угодно, просишь… разобрать тамбур?
– Там нарушение пожарной безопасности. – пояснил я. – А вы пожарный. Логика прямая.
Заррааш посмотрел на меня долгим взглядом. Потом в груди у него зародился звук. Низкий, раскатистый, с потрескиванием, как в разгорающемся горне. Звук окреп, поднялся выше и оказался смехом. Не менее раскатистым и трескучим.
– Прямая. – согласился он, отсмеявшись. – Прямее не бывает. Слушай, это не мой профиль – я туши́ла, а не жилинспекция. Но долг есть долг, а такой долг – святой. Загляну на неделе. Покрышки, говоришь, и холодильник?
– И лыжи. Три пары. Одна детская.
– Разберемся и с лыжами. – Заррааш вдруг посерьезнел и протянул мне руку. Ладонь оказалась сухой и горячей. Градусов сорок, не меньше. – Обращайся, Роман Дмитриевич. Ты, считай, мне жизнь спас. Такой долг так просто не закрыть. А мы, старые семьи, долги помним дольше, чем ДРС хранит свои писюльки. Протоколы, в смысле.
[ Зафиксирован прогресс задания «Решить проблему с захламленной лестничной площадкой»: достигнута договоренность с профильным специалистом. Награда – по факту исполнения.]
– Профильным специалистом. Ты сейчас про ифрита?
[ Я сейчас про гражданина Квартцта З. Ш., сотрудника пожарной охраны. Профильнее некуда.]
– Ну да, ну да. Не забудь: все, что связано с ДРС и с магией, – в закрытую директорию.
[ Помню. Все сделано.]
Мы попрощались. Заррааш вернулся на скамейку к сыну, а я двинулся к школе – сдавать себя в качестве сопровождения к граблям, которые уже наверняка дошли без меня.



























