Текст книги "Не стучите по артефакту! (СИ)"

Автор книги: Ник Михайлов

Соавторы: Андрей Куняев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Ответом мне была тишина. Потом из-под верстака донеслось сердитое шевеление.

– Да слышу, – проворчал домовой, однако, не сдвинувшись с места. – Слышу я всё. Не глухой ещё.

– Ну тогда вспоминай, где дед хранил запасной инструмент? Без универсального щупа я не смогу толком принять ни одного заказа. Принесёт клиент утюг с заклинанием температуры, и что мне тогда делать? Угадывать, где у него руны поплыли? Руками щупать? – попытался я надавить на домового.

В памяти у меня было что-то смутное. Я знал, что дед где-то держал запасные щупы, мог бы сам поискать.

Но было важно, чтобы и Кузьмич включился в работу. Если он не будет помогать, то справиться мне будет намного сложнее.

Кузьмич высунул нос из-под верстака. В полутьме мастерской он выглядел как насупленный клубок – мелкий, серый, с растрёпанной шерстью, которая постепенно расправлялась, но не желала пока лежать ни в какую сторону.

– Дедовы щупы, – сказал он с расстановкой, – не для любых рук.

– Знаю.

– Зна-а-ешь, – передразнил он, но без злобы. – Все вы всё знаете. Отец твой тоже вот зна-а-л. Взял однажды без спросу третий щуп, сунул в бытовой холодильник с перебитой мана-цепью… Так щуп потом три дня молчал. Дед неделю с отцом не разговаривал.

Я не стал спорить. Спорить с Кузьмичом – всё равно что спорить с печкой: тепла не прибавится, а обжечься можно.

– Ну, принеси, а? – попросил я.

Кузьмич долго смотрел на меня маленькими тёмными глазами, в которых отражалась единственная рабочая лампочка над верстаком. Потом вздохнул так, будто его просили не щуп принести, а гору передвинуть.

– Молодые, – пробормотал он себе под нос, отлепляясь от верстака. – Всё торопятся. Всё им сейчас подавай, сию минуту, немедленно. – Он поковылял к шкафу, припадая на левую ногу. Остановился перед полкой, где теснились несколько жестяных банок с полустёртыми надписями. – Их дед берёг. Не знаю зачем. Я не спрашивал.

Я подошёл и стал читать надписи на банках. «Состав № 7», «Флюс к. 1983», «Пропитка – не трогать». Последнее было подчёркнуто дважды и обведено кружком.

Пока я рассматривал банки, Кузьмич отыскал деревянный пенал. Тёмного дерева, без украшений, с латунными петлями. На крышке были выжжены инициалы: «И. Т.»

Я взял пенал и осторожно открыл.

Внутри, в гнёздах из промасленного войлока, лежали шесть щупов – разного калибра, от тонкого как спица до увесистого, с гранёной рукоятью. Каждый был завёрнут в промасленную тряпицу.

Я развернул крайний и довольно улыбнулся: металл был чистым, ни пятнышка ржавчины. Отличный универсальный щуп! То, что надо!

Потом я вытащил пятый, покрутил в руках. Кончик чуть окислился, но это пустяки.

Шестой щуп я помнил наощупь, это был дедов любимый. Рукоять отполирована ладонями до блеска, металл потемнел от времени, но магически не выдохся: я чувствовал лёгкое покалывание в пальцах – щуп работал.

– Пятый и шестой в отличном состоянии, – сказал я. – Остальные надо бы, наверное, перекалибровать.

– Угу, – отозвался Кузьмич.

Я обернулся. Домовой стоял у верстака, смотрел на любимый дедов щуп в моей руке, и глаза у него слезились.

– Дед им всегда сначала слушал, – сказал Кузьмич негромко. – Не универсальным, а этим. Говорил – чуткий больно. Потом чинил.

Я ничего не ответил. Так бывает, что в руку ложится не самый ходовой инструмент, это и от мастера немного зависит.

Щуп согрелся в руке. Покалывание не прекращалось, как будто щуп спрашивал меня: ну что, готов к работе, новый мастер?

– Готов, – сказал я вслух. – Сейчас будем с тобой решать, что начнём чинить из оборудования мастерской. Только список составлю.

Блокнот нашёлся в нижнем ящике стола – дедовский, старый. Первые страниц тридцать были исписаны убористым почерком деда: схемы, какие-то формулы, которые я пока не стал читать. Потом шли свободные листы.

Поначалу я думал взять чистый блокнот, но потом взял этот, дедовский. Мне показалось это правильным. Я же не с нуля начинаю, я продолжаю дело отца и деда. А потому открыл блокнот на первой же чистой странице, написал сверху «Что чинить» и разделил лист на три столбика: «сегодня», «завтра», «дорого, потом».

Потом взял щуп и пошёл по мастерской – медленно, по часовой стрелке, как учил отец.

Диагностический стол встретил меня немым укором.

Я уже видел его вчера, знал, что с ним всё плохо, но при дневном свете стало хуже.

Индикаторный кристалл в центре рабочей панели был полностью нерабочим – трещина шла наискось, от правого верхнего угла к левому нижнему.

Щуп взвизгнул, когда я поднёс его к трещине – мана текла через разлом бесконтрольно, рассеивалась в воздух. Оставалось только утилизировать этот кристалл.

Я потыкал в края трещины пальцем, зная заранее, что это бессмысленно.

Кристалл заменить очень недёшево. Диагностические кристаллы третьего класса точности, а там у деда явно не ниже, стоят столько, что первые две недели работы уйдут исключительно на него. А может, три недели.

«Заменить диагностический кристалл», – написал я в третий столбик и для порядка дописал в скобках: «пока буду работать щупом».

Это, конечно, гораздо медленнее. Вдвое медленнее, чем с автоматической диагностикой. Но можно.

Точильный станок оказался в целом живым: шкив на месте, крепления не разболтались, рабочая поверхность без сколов. Только ремень перетёрся. Он лежал тут же, скрученной кожаной петлёй.

Я поднял его, покрутил в руках и отправил в коробку на выброс.

Запасной ремень нашёлся быстро. Поставить его – это дело десяти минут.

«Заменить ремень», – написал я в первый столбик.

Потёкшие рунные панели на стенах я осматривал долго. Подходил к каждой, читал контуры, прикладывал щуп. Из восьми три явно поплыли: символы не стёрлись, но края потеряли чёткость. Диффузия от долгого простоя. Мана без нагрузки медленно расползается, контуры теряют форму.

Ничего страшного, это лечится. Нужен резец, терпение и вечер времени.

Резец у меня подходящий есть, и жало у него целое, хоть и не самое острое. Терпение тоже найдётся.

«Восстановить рунные панели», – записал я и пометил: «критично – три панели, западная стена и угловая».

Вентиляционная решётка под потолком смотрела на меня с видом виноватым и несчастным. Я подтащил стул, встал на него, поднёс щуп, и он захлебнулся, зашёлся в высоком нервном треске, прямо как дозиметр.

Магический фильтр был забит намертво. Кристаллическая пыль – побочка любой работы с рунными компонентами – осела внутри плотным слоем, слежалась, скрепилась остаточной маной в нечто среднее между войлоком и камнем.

Работать с расплавленными компонентами при таком фильтре – всё равно что паять в наглухо закрытой комнате. Фонит, и фоновый шум маны забивает точные измерения. Да и на нервы этот шум здорово давит.

Срочно чистить. Тут откладывать – себе дороже.

– Это сегодня, – сказал я вслух и слез со стула.

Записал в первый столбик, в графу «сегодня». Работа грязная, зато никакой дополнительный инструмент не требуется – тряпка, скребок да две руки.

Я прошёлся ещё раз по периметру, уже не столько проверяя, сколько запоминая.

Пятно сырости в левом углу – надо понять, откуда. Штукатурка над окном пошла трещинами – чисто косметика, не магия. Розетка для зарядки мано-аккумуляторов хлопает крышкой – петля разболталась, отвёрткой поправить – дело пяти минут. Тоже сегодня успею.

Я писал убористо, но всё равно вышло два листа того, что сегодня же нужно чинить.

– Ничего. Скоро мастерская снова будет работать, – пообещал я себя.

Из угла донеслось задумчивое ворчание.

Я обернулся. Кузьмич сидел на верхней полке стеллажа, обхватив колени руками. Смотрел с недоверием.

– Будет! Можешь не сомневаться! – твёрдо сказал я ему.

Взял щуп, блокнот и пошёл в подсобку за комплектующими и инструментами – пора было начинать ремонт.

Запасной ремень лежал в третьем ящике, завёрнутый в обрывок газеты за две тысячи восьмой год. Кто-то когда-то аккуратно свернул его кольцом. Может, дед. Может, отец.

Я потратил пять минут только на то, чтобы понять, в какой последовательности надевать ремень на шкивы, и ещё десять – на то, чтобы ремень не соскочил. А потом болт крепления, который я примерно на четвёртой попытке всё-таки уронил, улетел под стеллаж с характерным издевательским звоном.

Я мрачно уставился на стеллаж.

Из темноты под нижней полкой что-то негромко звякнуло, и болт появился на свет. Сам собой аккуратно выкатился прямо к моей ступне.

Я поднял взгляд. Кузьмич стоял у стены, сложив руки на груди, и смотрел в сторону с видом человека, который ничего не делал и всё отрицает.

– Спасибо, – сказал я.

Он только хмыкнул.

Станок запустился с третьей попытки – сначала кряхтел, как старый холодильник, потом вошёл в ритм и потянул ровно, привычно, с тем самым низким гудением, которое я помнил с детства.

Это был звук работающей мастерской. Правильный звук.

Я рассмеялся. Кузьмич посмотрел на станок. Потом – на меня. Задумчиво почесал лохматую шевелюру.

– Видал? – спросил я. – А ты сомневался.

Вентиляционный фильтр я снял со второй попытки – первая закончилась тем, что я едва не получил корпусом по лбу. Я же мастер, а не уборщик, где бы я наловчился?

Фильтр был забит кристаллической пылью так, что напоминал войлочный валенок: серо-синеватый, плотный, чуть искрящий по краям.

Дождь, к счастью, уже закончился. Я вынес фильтр во двор и хорошенько выбил. Пыль повалила облаком и засветилась на скупом осеннем солнце: каждая крупинка давала крохотную вспышку. Остаточная мана. Старая, застоявшаяся, но ещё живая.

Прошёлся для верности скребком, протёр тряпкой: красота!

– В старые времена собирали такую ману, – осуждающе произнёс Кузьмич, когда я вернулся в мастерскую. – Дед продавал её аптекарям. За хорошую цену.

Я покосился в окно, на облако пыли, которое уже оседало на мокрую землю во дворе.

– А сейчас её продают?

– Сейчас всё покупают готовое. В пакетиках. – Кузьмич обиженно засопел. – И молоко тоже в пакетиках продают.

Чёрт! Молоко! Я же обещал купить ему молока из-под живой коровы! Это чёртов курьер выбил меня, и я совсем забыл про своё обещание домовому.

Но не бросать же всё и не бежать за молоком прямо сейчас? Схожу потом, когда сам проголодаюсь. А пока работаем.

Пообещав себе сходить за молоком позже, я совсем забыл про свой «увлекающийся» характер. Работать я мог от зари до заката, забывая про обед и ужин. А в мастерской нужно было сделать так много…

За верстак я принялся уже в сумерках. Контур освещения над верстаком – первое, что мешало работать нормально. Руны просели от времени. Лампы моргали, давали холодный мёртвый свет, от которого через час начинали болеть глаза.

Закрывающую панель с контура я снял аккуратно, положил на верстак, покрытый чистой ветошью.

Работа была медитативной. Резец шёл по старым канавкам, я только направлял – чуть сильнее там, где руна стёрлась, чуть мягче там, где линия сохранилась.

Рядом лежал щуп – шестой, дедов любимый, с тёплым зелёным огоньком.

После каждого сегмента я прикладывал его к панели: проверить, не ушла ли новая линия в сторону, не пересекается ли с соседней? Пересечения – это короткое замыкание в лучшем случае. В худшем – выбитые руны по всей цепи.

Кузьмич устроился на углу верстака. Сидел, поджав ноги, и с умеренным скепсисом следил, как движется резец.

Я работал, не обращая внимания на этот его скепсис. Всё-таки стаж у меня большой, знаю, что делать. И нечего так смотреть.

Щуп мигнул зелёным – чисто.

Следующий сегмент…

Наконец, работа была закончена, и я поставил панель на место. Подождал секунду. Включил контур.

Лампы над верстаком загорелись, и свет пошёл тёплый и ровный. Такой, при котором не устают глаза и не кажется, что работаешь в морге.

Кузьмич зажмурился, как кот на солнце. Медленно, с видимым удовольствием.

Я только тут и сообразил, что мастерская, должно быть, жила на этом моргающем белом свете уже несколько месяцев, мучая домового.

Со вздохом облегчения убрал резец и щуп на место.

И тут же забурлил живот. Я не только про молоко для Кузьмича забыл. Я и поесть забыл. А в мастерской – ни крошки. Нужно срочно бежать в магазин.

Накинул куртку и вышел на крыльцо. Дверной замок щёлкнул за спиной с привычным сухим звуком – этот звук я помнил с детства.

Чистый воздух наполнил лёгкие, потянуло дымком, прелыми листьями. Как же всё-таки хорошо в Зареченске!

Осень пахла мокрым асфальтом и дымом: кто-то жёг листья в соседнем дворе, нарушая, вероятно, сразу три городских постановления.

Вывеска наша висела над дверью немного криво, буквы «Т» и «а» – сильно облезли. Покрасить или заменить?

Покрасить дешевле и честнее – это ведь дедова вывеска.

– Добрый вечер.

Я обернулся.

По тротуару шла девушка примерно моего возраста – в тёмно-зелёном пальто, с матерчатой сумкой на плече, из которой торчал пучок сухих трав: валериана и что-то смолистое.

Соседка, наверное. Из «Зелёной аптеки».

– Добрый, – отозвался я.

Она остановилась, с улыбкой посмотрела на вывеску, потом на меня. Шатенка, тоненькая, лёгонькая, как пёрышко.

– Неужели мастерская открывается? – спросила она. – Я видела свет в окне, подумала – не грабители ли?

– Не грабители. Алексей Тихонов. – Я кивнул на табличку. – Внук.

– Елена Морозова. – Она чуть наклонила голову. – Мы по соседству. «Зелёная аптека».

– Видел вашу вывеску. – Я подумал секунду и предложил: – Заходите, если что-то сломается. Или если клиенты спросят, я уже принимаю заказы.

Елена посмотрела на меня с лёгким интересом. Так оценивают именно соседей: а вдруг пьющий или музыку громко включает?

– Хорошо, – сказала она. – Если понадобится – загляну. Удачи.

И пошла дальше.

Кожаные сапожки на удобном каблуке, струящийся плащ…

Я постоял ещё немного, глядя ей вслед. Потом вздохнул и пошёл в магазин. Нужно было закупиться продуктами.

Я теперь тут живу, так что, надо думать о жизни.

И где-то найти Кузьмичу живого молока, а то опять будет вздыхать.

Глава 3

Раскладушка скрипнула, когда я повернулся на бок, и этот звук разлетелся по всей подсобке. Я лежал ещё секунду, не открывая глаз, прислушиваясь к тишине мастерской.

Было тихо, только за дверью кто-то тихонько ворчал.

Кузьмич. Значит, утро.

Я сел, провёл ладонью по лицу. В щель между занавесками просачивался серый осенний рассвет. Не такой мутный, как вчера, без дождя.

Я прислушался: а вдруг ещё капает? Но было тихо. Лишь где-то на улице прогудела маршрутка. Дождь кончился – хороший знак.

Встал, натянул свитер прямо поверх футболки, в которой спал сегодня.

Подсобка дышала холодом: батарея в ней не работала, её срочно нужно было менять. Спасал тепловой артефакт в углу. Маленький, бочонком, с рунами по ободу. Но заряд в нём сел уже до самого донышка. А ведь впереди зима.

Вот же ещё проблема – надо бы подумать про отопление. Спать в холоде, конечно, полезно, но только до определённого градуса. А потом можно и простудиться.

Я вышел в мастерскую.

Кузьмич стоял у верстака и смотрел на него с таким видом, как будто тот был виноват во всех его жизненных невзгодах. Сам домовой выглядел чуть лучше, чем вчера: менее серым, что ли. Словно мой приезд сбил с него немного пыли.

С домовыми так и бывает. Без хозяев они зарастают шерстью и грязью, пока не превращаются в какой-нибудь пыльный комок.

Но если хозяин вернулся вовремя – домовой постепенно приводит себя в порядок. Это, видимо, происходило сейчас и с Кузьмичом.

– Пусто, – сообщил он мне без приветствия. – Ничего не вижу! Ни одной подозрительной капельки!

– Доброе утро, Кузьмич, – поздоровался я.

– Кому доброе, – буркнул он. – А как по мне – так и злее некуда. Молоко обещал? Ну и куда оно убежало? Спряталось под верстак?

Домовой сунулся под верстак, потом заглянул под самую нижнюю полку. По-моему, он переигрывал.

Ну не было вчера в соседних «Продуктах» свежего молока, только позавчерашнее. Бежать куда-то ещё было уже поздно, и придумал, как решить проблему иначе.

– Будет тебе молоко, – прищурился я.

– Опять завтра? – насупился Кузьмич.

Я хитро улыбнулся и пошёл туда, где стоял старый электрочайник с залатанным рунным контуром на боку.

Нажал кнопку. Чайник крякнул и загудел.

– Сегодня будет молоко. Ровно в полдень. Потерпи ещё немного. Ты же не маленький уже домовой? Годков-то тебе уже сколько? Сто пятьдесят? Двести?

Кузьмич недовольно засопел, но отошёл в сторону – дал мне возможность подойти к верстаку.

Вчера вечером я просто составил весь нужный инструмент на верстак. Теперь стал раскладывать его для работы, так, как привык. Пенал с щупами – слева. Набор резцов – в центре, на куске замши. Старый паяльник с рунной насадкой – справа. Насадка выглядела хорошо, только окислилась чуть по краю, это я сегодня поправлю.

– Этот хороший, – сказал Кузьмич, кивнув на паяльник, – дед сам насадку перетачивал. Три раза.

– Знаю, видно по следам.

– Ишь ты, какой глазастый. – Домовой подошёл ближе, вытянул шею. – Паяльник ещё дедов отец покупал. До войны. Это, если ты не понимаешь, давно.

– Понимаю. Я про это читал.

– Это очень хороший паяльник, – сказал Кузьмич, и в голосе его была та особая интонация, которая бывает у людей, когда они говорят «хороший человек». – Греет ровно, насадка не пляшет.

Я взял паяльник, взвесил в руке. Тяжёлый, ручка отполирована до блеска. Поставил его обратно.

Чайник щёлкнул. Я насыпал заварку и налил кипяток в кружку.

– А резец, – продолжал Кузьмич, как будто только и ждал паузы, – вот этот, с красной меткой – ты его не трожь. Сломаешь. Руки не те.

Я поднял резец, на который только что указал Кузьмич. Тонкий, гравёрный, для самой мелкой рунной работы.

– Руки именно те, что надо, – сказал я спокойно. (Не обижаться же на домового). – Просто я пока к этому резцу не привык. Это разные вещи.

– Это одно и то же! – заспорил домовой.

– Нет. – Я покрутил резец, посмотрел на кончик. Не очень затуплен, хорошо. – Когда я только пришёл в мастерскую после колледжа, наставник сказал мне то же самое. Что руки, мол, не те. Через полгода он сам попросил меня пересобрать индукционный контур в его собственном сейфе. Как думаешь, что я сделал?

Кузьмич молчал.

– Я починил, пересобрал.

– Хвастаешь, – недоверчиво сказал домовой.

– Отчитываюсь. – Я положил резец на место и взял кружку. – А ты? Вот чего ты меня ругаешь зазря? Ты в этой мастерской так и собрался один сидеть? Без дела, без молока? – Я отхлебнул чай. – Зачем ты вместо того, чтобы помогать мне, начинаешь нудеть про «не те» руки? Не умею чего – так помоги! Домовой ты или нет?

Кузьмич поджал губы.

– Ничего я не начинаю нудеть. – Он насупил лохматые брови. – Предупреждаю только. Дед с этим резцом работал тридцать лет, прежде чем перестал его ломать.

– Видишь, и дед с чего-то начинал.

Я посмотрел в окно. На улице под серым небом по серому асфальту тащился серый дядька с тележкой. Тополь у дома напротив стоял весь тёмный и голый, и последние листья лежали на земле грязной кашей.

«И чего я сюда приехал? – закралась вдруг подлая мысль. – Неужели не нашёл бы себе работы в Москве?»

– Буду помогать, – сказал вдруг Кузьмич.

Я обернулся.

– Чего?

– Ты сказал: помогать надо. – Домовой смотрел на меня с достоинством существа, которое сделало важное признание. – Сказал?

– Ну, сказал.

– Ну так вот. – Кузьмич сложил руки на груди. – Я – домовой. Я буду тебе помогать.

Я поставил кружку. Протянул ему руку – как протягивают напарнику.

– Тогда договорились.

Он посмотрел на мою руку. Подумал. Положил сверху свою, с сухими хваткими пальцами.

– Но помогать буду, только когда принесёшь молока, – уточнил он. – Когда убедюсь, что обещание выполняется.

– Договорились, – согласился я.

И Зареченск за окном вдруг показался мне уже не таким серым.

На этот раз стук в дверь был лёгкий и неторопливый. Так стучат люди, которые знают, что им откроют.

Я оторвался от верстака, где возился с инструментами, и пошёл открывать.

Кузьмич, дремавший на подоконнике в виде небольшого серо-пыльного вихря, чуть оживился, но не материализовался – выжидал.

На пороге стояла баба Нюра.

Анна Петровна Савельева, первый этаж, второй подъезд соседней пятиэтажки. Я помнил её с детства. Она приносила пирожки деду в мастерскую, когда он ей что-нибудь чинил.

Баба Нюра постарела, конечно, но держалась так же прямо. В руках она несла авоську с чем-то тяжёлым.

– Слышала, вы открылись? – сказала она вместо «здравствуйте». – Вот, кандидата на ремонт принесла.

Я опустил глаза. Из авоськи на меня смотрел самовар.

Старинный, медный, пузатый, с гравировкой вдоль тулова. Баба Нюра держала авоську бережно, как переноску с котом.

Я принял самовар из рук в руки и поставил на прилавок.

Сразу бросилось в глаза, что руны по нижнему ободу полустёрты, а местами и вовсе слились в неразборчивый росчерк. Патрубок с одного бока был чуть оплавлен – видно, что в какой-то момент мана пошла не туда.

И запах настораживал. Застоявшийся запах горелого кристалла – старый, въевшийся.

– Третий год как не греет толком, – сказала баба Нюра, вставая рядом и глядя на самовар с таким видом, словно речь шла о заболевшем родственнике. – То еле тёплый, то булькает как-то не по-людски. Уж я ему и травки подкладывала, и заговор переписала у одной знакомой – нет, не берёт.

– Когда покупали?

– Так ещё прадед мой покупал. – Она помолчала. – Здесь и чинили, между прочим. У Ивана. Он знал, что с такими ветеранами делать. В новую-то мастерскую его не берут. Говорят, дешевле другой купить. А он же – как член семьи.

Я осмотрел патрубок, подцепил крышку, заглянул внутрь. Всё ясно – заела накипь. Кристаллический осадок по стенкам, где мана оседала годами, задубел и прикипел к меди. Тут проще выбросить, это да.

Из угла донеслось покряхтывание домового и его тихие причитания:

– Ишь как досталось самовару… Иван бы его три дня делал. Не спеша, с умом. А ты, молодой? Неделю поди возиться будешь?

А потом Кузьмич взял, да и проявился. Но не сам собой, а принял облик маленького сутулого старичка в потёртом жилете.

Баба Нюра скосила на него взгляд и кивнула, как старому знакомому. Неужели домовой и при деде вот так выходил?

Я не стал отвечать Кузьмичу. Потрогал руны пальцем: металл под ними был чуть шершавый, как бывает, когда рунная вязь стареет неравномерно.

Спросил бабу Нюру:

– Вам когда нужно его починить?

– Да хорошо бы сегодня, – сказала она. – Я без него – как без рук. Да и соседки вечером спросят, где была? А что я им расскажу?

Вот это было уже интересно.

Если самовар вернётся в срок и работающим, к вечеру об этом узнает половина подъезда. Первый заказ, первый отзыв. А второго шанса создать правильное первое впечатление, как известно, не бывает.

– Значит, буду стараться сделать всё как можно быстрее, – сказал я, подсчитывая в уме.

Кузьмич скептически хмыкнул.

– Зайдите через пару часов, – сказал я бабе Нюре. – Посмотрю, что там внутри, и скажу, что к чему и во сколько будет готово.

Баба Нюра посмотрела на меня, потом на самовар, потом снова на меня.

– Ладно, – сказала она без лишних слов. – Пирожки пока тебе напеку. Верно сказали, что не женился ты в городе. Там-то можно, говорят, без хозяйки в доме. А как у нас будешь жить? Как же ты тут один?

Пока я думал, что на это ответить, дверь за бабой Нюрой закрылась.

Я уставился на самовар, не понимая, с чего начать. Чинить в нём надо было примерно всё.

– Неделю будешь возиться, – подначивал меня Кузьмич.

– Хоть ты не зуди, а? – ответил я и взял щуп.

Самовар был ужасно старым. Из тех, что честно работают тридцать лет, пока однажды не ломаются разом. На медных боках – слой окиси, на носике – след от давней пайки.

Чужой жизни в нём накопилось столько, что я почти чувствовал это через перчатки.

Поставил его на верстак, достал щуп. Пятый, что из пенала деда.

Длинная медная игла с рукоятью из берёзы была немного тяжелее, чем я привык, но чуткая. Приложил кончик к боку самовара, закрыл глаза и стал слушать.

Картина собиралась медленно, как осадок в стакане воды. Кипятильный контур шёл от основания – три кольца рун, вложенных одно в другое. Внешнее держалось. Среднее – почти. А вот внутреннее…

– Узловой символ поплыл, – сказал я вслух. – Перегрев. Судя по характеру – не однажды самовар перегревали, а регулярно. Раз десять кипятили досуха беднягу, не меньше.

За спиной что-то скрипнуло. Это Кузьмич подкрался и устроился на верхней полке стеллажа, там, где раньше стояли банки с лаком. Сидел и смотрел с видом человека, который пришёл принимать экзамен.

– А патрубок? – спросил он. – Неужто работает?

– И патрубок тоже едва дышит. Держит ману с утечкой. Поэтому и грел долго: половина энергии уходила в воздух.

– Хм, – сказал Кузьмич. – А делать чего решил?

– Буду восстанавливать внутреннее кольцо, перекладывать патрубковый узел. Потом полный прогон – проверю, не потянуло ли чего следом.

– Дед бы делал иначе, – не согласился Кузьмич. – Через обратный прогон. Он сначала нагружал цепь от конца, смотрел, где просядет.

Я знал этот метод – быстро, наглядно, почти без инструментов.

– Можно бы и так, – ответил я. – Да пока нечем. У деда был диагностический стол, и он видел всю цепь сразу, как схему. У меня же – только щуп и руки. Если я сделаю обратный прогон вслепую – могу упустить слабое место между узлами. Тогда самовар сгорит совсем. Мой способ длиннее, зато точнее.

Кузьмич коротко хмыкнул. Это было похоже на согласие.

Я взял резец.

Узловой символ – это не просто закорючка на металле. Это структурная точка, через которую магический контур собирается в единое целое. Когда он плывёт от перегрева, руна не исчезает – она деформируется, и цепь начинает работать криво. Восстанавливать руну приходится миллиметр за миллиметром. Но к кропотливой работе мне не привыкать.

Я гравировал медленно. Резец скрипел и грелся, медная стружка завивалась тонкими рыжими спиральками.

Наконец рунный узор стал чётким.

– Теперь нужен лак, – сказал я и потянулся к полке.

Но оба тюбика, что там стояли, оказались засохшими. Один полностью, второй наполовину, с затвердевшей пробкой у носика.

Я покрутил тюбики в руках, вскрыл оба, выдавил остатки из второго в крышку от банки, добавил две капли разбавителя и начал растирать деревянной палочкой.

Консистенция вышла неправильной – слишком густой.

Ещё капля. Ещё немного растереть. Наконец консистенция стала привычной, с такой мне и приходилось работать.

Взял обрезок меди, провёл тонкую полосу. Лак лёг ровно. Высох через полминуты. Сойдёт.

– Самодеятельность, – буркнул Кузьмич с полки.

Залез на верхотуру и надзирал теперь оттуда за мной.

– Экономия, – поправил я. – Большая разница.

Аккуратно нанёс лак на восстановленный символ. В один слой. У свежей гравировки поры открытые, лак ложится хорошо.

Поднёс горелку, дал просохнуть, потом снова взял щуп.

Внутреннее кольцо собралось, а вот переход к патрубку давал лёгкий разброс маны.

Я вздохнул и начал проходить резцом второй круг гравировки.

Кузьмич на полке не шевелился, только сопел иногда.

За окном двор жил своей жизнью: время от времени раздавались чьи-то шаги, хлопала дверь подъезда, где-то далеко завёлся и уехал мотоцикл.

А потом цепь вдруг заработала.

В какой-то момент щуп перестал находить изъяны. Внутреннее кольцо, среднее, внешнее – все три заработали ровно.

Я распрямил спину и с облегчением опустил щуп. Включил контур.

Руны на боку самовара вспыхнули медным светом – слабым, как угли в гаснущем костре. Вода в патрубке начала прогреваться – я чувствовал это через ладонь, прижатую к боку.

Улыбнулся: а ведь получилось!

Без диагностического стола, с самым скромным инструментом. Да и повозиться пришлось всего часа два с небольшим. Молодец я, однако!

Кузьмич на полке долго молчал. Потом слез, подошёл к верстаку, посмотрел на самовар снизу вверх.

– Ровно нагрев идёт, – сказал он наконец, тщательно пряча одобрение.

– Ровно, – согласился я.

Начал раскладывать по местам инструменты. Резец, щуп, крышка с остатками лака – всё на полку. Мелкий мусор от ремонта смахнул щёткой.

А Самовар стоял на верстаке, словно свадебный генерал, и гудел ровно и музыкально. Руны на его боку светились магическим медово-жёлтым светом. Заклинание кипятка сидело на месте как влитое, узловой символ держал распределение тепла без единого перекоса.

Я вытер руки ветошью.

Не идеально, конечно, сделал. Идеально было бы с нормальным кристаллом-фиксатором рун, а не с тем огрызком, что я нашёл на третьей полке. Но всё равно хорошо.

Вскоре в дверь постучали.

– Открыто! – крикнул я.

Баба Нюра вошла в клубах осеннего воздуха – с улицы тянуло мокрым листом и дымом от чьей-то трубы. Она была в том же платке, что и утром, только поверх кофты добавился передник с кармашками – видно, заглянула ко мне прямо из дому.

– Ну как? – спросила она с порога, ещё не видя самовара.

– Уже готов, – сказал я и посторонился.

Баба Нюра подошла к верстаку. Посмотрела на самовар и всплеснула руками. Потом наклонилась, прищурила один глаз, сверяя свечение рун с каким-то внутренним эталоном, известным только ей. Приложила ладонь к боку самовара. Подержала.

– Греет-то как ровно, – сказала она, не столько мне, сколько самовару. – Словно помолодел на двадцать лет.

– Вода ровно сто градусов, – подтвердил я. – Там раньше была горячая точка у основания носика – теперь её нет. Утечки по контуру тоже нет.

Баба Нюра, не убирая ладони, потянула носом и вдохнула немного пара.

Я не удивился. Для неё это был осмысленный ритуал проверки, выработанный за десятилетия, и он стоил любого моего щупа.

– Да, – сказала она наконец и убрала руку. – Вот так всё и должно быть. Иван так же чинил. Чтобы как новенький.

Что-то тёплое кольнуло у меня под рёбрами.

Я не ответил – просто кивнул.

– Сколько с меня? – Баба Нюра уже тянулась к кошельку, пухлому и застёгнутому на кнопку.

– Восемьсот рублей, – сказал я. – Работа плюс один компонент, который я взял из запасов.

По меркам района это было скромно. По меркам «МагСервис Плюс» – смешно.

Я знал прайс конкурентов: они бы взяли за такую работу две с половиной тысячи. Да ещё триста за диагностику и ещё что-нибудь за срочность, если бы клиент торопился.

Баба Нюра открыла кошелёк и стала выкладывать купюры. Ровно восемьсот рублей сотками.

Потом спохватилась и полезла в авоську. Вытащила пакет с пирожками и небольшую баночку тёмного стекла с жестяной крышкой.

– Это варенье, – сказала она строго. – Не вздумай отказаться. Клубничное, сама варила. А пирожки – с поздним щавелем.

Я посмотрел на баночку и пирожки. В животе заурчало.

– Спасибо, Анна Петровна. Как же я могу отказаться от клубничного-то варенья?

– Кушай на здоровье, – улыбнулась она.

Я убрал деньги в ящик стола. Баночку переставил на подоконник, а пирожки прижал к животу. Сейчас они туда и отправятся!

Баба Нюра упаковала самовар в авоську.

– Пойду Клавдии расскажу, – произнесла она уже у двери. – И Зинаиде с Львовной. У них тоже старых вещей накопилось. У Зинаиды, слышала, вытяжка колдует третий месяц – то включается, а то нет.