Текст книги "Не стучите по артефакту! (СИ)"

Автор книги: Ник Михайлов

Соавторы: Андрей Куняев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Проснулся я в четверть восьмого.

В подсобке было холодно. Центральное отопление в мастерской работало через раз ещё при отце, я так с этим и не разобрался, а мой маленький обогреватель совсем не годился для зимы.

Накрылся с головой тем, что было – старым отцовским ватником, – и снова уставился в потолок. Трещина в дальнем углу была на месте. Пятно от протечки тоже никуда не делось.

Телефон лежал на верстаке, куда я положил его с вечера. Дотянулся, глянул: три сообщения. Одно от Дениса: «Доброе утро. Если нужно я приду». Второе от Лены: яблоко в виде эмодзи. И рекламная рассылка от сервиса доставки пиццы.

От МинМага – ничего. От Пашки – ничего.

Понятно, воскресенье. Чиновники по воскресеньям не пишут, Пашка тоже вряд ли читал документы посреди ночи. Всё это логично и правильно. Тишина в данном случае ничего не значит.

Я встал и начал бодро разминаться. Хватит валяться, у меня сегодня будет очень деятельное воскресенье.

За шкафом в углу что-то шевельнулось. Я обернулся.

Кузьмич лежал там же, где и вчера – маленький, съёжившийся. Свёрток от бабки Сычихи темнел рядом нетронутый.

– Кузьмич, – позвал я негромко.

Ничего. Только дыхание – с тем же тихим присвистом, что и ночью. Живой. Просто не откликается.

Я поставил греться электрический чайник. Натянул свитер и сел на табурет у окна.

Мастерская была закрыта на тридцать рабочих дней. Даже если я докажу, что кругом прав, тянуть с разбирательством в МИББ будут до последнего. Знают, гады, что долг не уменьшится сам. Месяц простоя мастерской им очень даже на руку.

Да и не факт, что я сумею отбиться.

Пашка, конечно, хороший юрист, но даже хорошим юристам нужно время и свидетели. А свидетелей у меня кот наплакал: Лариса Николаевна может отказаться от своих слов, а на видео, даже если рассматривать его как доказательство, видна куртка старого образца, но не лицо.

Налил чаю. Есть не хотелось совершенно. Да и чаю тоже, откровенно говоря, не хотелось.

Я смотрел на кружку с чаем и думал о Морозникове.

Лена говорила, что он почти не выходит из дома уже три дня. Именно три дня назад мне и подкинули порошок.

Заболел он, что ли, отравившись собственным ядом?

Я отодвинул кружку и достал из ящика верстака дедов компас – тот самый, с кристаллической стрелкой, что взял с запретной полки.

В подвале компас указал на записную книжку деда, где я нашёл инициалы В. Б. М. Может, укажет и на самого Морозникова?

Если не укажет – просто посмотрю Морозникову в глаза. Посмотрю и пойму: он был у меня мастерской или не он?

Злость была холодная, рабочая.

Я вылил чай в раковину и сполоснул чашку, оделся, сунул компас во внутренний карман куртки, амулет – туда же. Подошёл к углу за шкафом.

– Кузьмич, я к Морозникову. Скоро вернусь.

Домовой только вздохнул.

Я застегнул куртку. Но не успел сделать и шаг, как в дверь постучали. Кого это принесло в воскресенье с утра к закрытой мастерской?

Открыл.

На пороге стояла Баба Нюра с чайником под мышкой и узелком в руке.

– Чайник барахлит, – сказала она немного смущённо. – Не выключается.

– Баба Нюра, у меня лицензия приостановлена. Я не могу официально…

– А ты неофициально посмотри, – перебила она. – По-соседски. Свои же люди.

Баба Нюра переступила порог и поставила чайник на верстак.

– Ты, Лёша, не сердись, – сказала она. – Но там за мной уже очередь заняли.

Я выглянул на улицу.

На крыльце и правда стояли двое. Зинаида – соседка с пятого этажа, что жаловалась на вытяжку, и полузнакомый парень.

Зинаида держала вытяжной блок обеими руками, прижав к животу, как ребёнка. У парня в руках был планшет с треснутой рунной зарядной пластиной и пластиковый пакет.

Я распахнул дверь, и они вошли.

Молодой парень – я видел его в нашем дворе, его, кажется, звали Стасом – положил планшет на ближайший свободный стул. Зинаида поставила вытяжку прямо на пол.

Баба Нюра тем временем развязала свой узелок и водрузила на верстак банку варенья.

– Крыжовенное с грецким орехом, – пояснила она. – Ты такого поди ни разу не ел. – Она помолчала и добавила: – Нам, Лёша, не нужен ихний бездушный сервис. Нам нужен свой, домашний.

Я стоял посреди мастерской и не знал, что сказать.

Это было странное ощущение. За последние двое суток я всегда знал, что сказать: юристу, Лене, Виктору Палычу, себе. В особенности себе, потому что внутренний голос работал без остановки. А тут горло сделалось тесным, и слова не шли.

Стас достал из пакета кулёк с пирожками. Запахло жареным луком и мясом.

– Мать напекла. Сказала: отнеси нашему мастеру.

Я молча принял пирожки.

Потом в дверь постучали ещё раз и вошли двое – мужчина с радиатором и пожилая женщина, которую я видел, но не знал по имени. Женщина ничего не принесла на ремонт, просто встала у стены и сложила на груди руки.

Мастерская наполнилась запахом пирожков и людского тепла. Никто не суетился, не требовал, не говорил лишнего. Люди просто пришли меня поддержать, как умели.

Дверь снова открылась, и вошёл Виктор Палыч.

Он кивнул Зинаиде и бабе Нюре. Подошёл ко мне, пожал руку и уселся на табуретку у верстака, мол, и я с вами

И вот тогда из угла за шкафом раздался слабый скрип. Едва слышный, как половица под осторожной ногой.

Потом потянуло сквозняком: Кузьмич нюхал воздух.

В мастерской витал запах пирожков, запах людей, запах живого дома, в котором не пусто.

Я положил пирожок на блюдечко и поставил его поближе к углу Кузьмича.

Пусть выздоравливает. Чужак в овечьей шкуре у нас побывал только один, а друзей пришла целая толпа. А значит, дом, который всем нужен, просто не может болеть.

Соседи расходились чинно, без суеты.

Мужчина с радиатором сказал, что зайдёт после, когда всё устроится. Пожилая женщина – я так и не узнал её имени – обернулась в дверях и произнесла что-то вроде «держитесь там». Стас неловко потоптался в дверях, тоже собираясь что-то сказать, но потом молча похлопал меня по плечу.

Я закрыл дверь на засов.

Постоял в тишине. В мастерской пахло пирожками и живым духом – магией оживающего дома.

Кузьмич завозился, выбирался с кряхтением. Добрёл до верстака, взобрался на него и уселся рядом с банкой варенья.

– Слышишь, как дом оживает? – спросил я.

Он повёл носом.

Я достал из кармана компас. Стрелка качнулась, когда я взял его в руку, указала на дверь и замерла.

– Если компас указал мне на имя, – произнёс я вслух, не столько Кузьмичу, сколько себе, – может, укажет и на человека?

Кузьмич посмотрел на компас. Потом на меня. В его взгляде было сомнение, но он промолчал, а молчание у домовых – знак согласия.

За спиной скрипнула табуретка, и я чуть не подскочил.

Обернулся – а это баба Нюра. Оказалось, что она-то никуда не ушла. Так и сидела себе на табуретке!

– Анна Петровна, – сказал я, думая, что от таких сюрпризов можно начать заикаться, – как хорошо, что вы всё ещё здесь!

– Да вот не хотелось при всех говорить, – заявила она. – Я ведь, Лёша, тебя обманула. Мужчина в тёмной куртке со светлым знаком на спине – я же его уже видела раньше, но не припомню, где. Не из нашего он района, это я тебе правильно обсказала. Но и не вовсе чужой. Может, с ремонтом к нам приходил или проверить чего? Я ведь старая. Сначала вроде бы не узнала, а потом вспомнила. Не сердишься?

Я помотал головой.

Попросил бабу Нюру позвонить, если что-то ещё вспомнит, и она ушла. Ну и я тоже стал одеваться.

Адрес в память впечатался прочно: Морозников. Заречная, семь, квартира четырнадцать.

Посмотрел на Кузьмича.

– Буду к вечеру.

Он фыркнул. Что, в переводе с домовьего, означало «иди уже», и потянулся к блюдечку с пирожком.

Я не стал ему мешать. Пусть хоть весь кулёк слопает, лишь бы не болел.

Зареченск в декабре – это не снег и мороз. Это серость, морось, которая не решается стать дождём, пасмурное небо, мокрые тротуары.

Я решительно шёл по Садовой в сторону Заречной: руки в карманах, компас и медальон – как оружие. Морось оседала на воротнике.

До Заречной было минут десять пешком – я знал этот маршрут с детства. До аптечного киоска, мимо булочной, через пустырь.

На пустыре стоял рекламный щит – «МагСервис Плюс: Ваш дом под надёжной защитой». Неужели и пустырь решили застроить?

На перекрёстке Садовой и Речного переулка я достал компас.

Стрелка вздрогнула, как только я открыл ладонь. Отклонилась вправо, в сторону Заречной. Похоже, что я иду в правильном направлении. Там он, вредитель.

Я повертел компасом. Стрелка всякий раз отклонялась вправо.

Нет, я не был уверен на все сто, что она указывает на дом Морозникова потому, что порошок подбросил именно он. Но нам всё равно надо было поговорить.

Заречная начиналась за поворотом – узкая, с высокими торцами панельных домов.

Я снова достал компас. Стрелка качнулась в том же направлении: вперёд, чуть правее. Прямо к семёрке по Заречной!

Это была девятиэтажка, кирпич, серый двор с детской площадкой. Во дворе никого, только кот смотрел на меня с подоконника первого этажа со спокойным превосходством: «я-то кот, а чего добился ты?»

«Четырнадцатая квартира», – подумал я.

Компас в руке немного потеплел – или мне показалось?

Подъезд был самый обычный – металлическая дверь, домофон. Я уже подходил, когда дверь открылась сама.

Из подъезда вышел… Роман Викторович, тот самый менеджер «МагСервиса», что уговаривал меня продать мастерскую!

Он не замечал меня – застёгивал на ходу пальто. Тёмно-серое, хорошего кроя. Потом поднял голову и увидел меня.

– Тихонов? Неожиданно! – безэмоционально произнёс он.

– Роман Викторович, – ответил я в тон ему.

Мы молча уставились друг на друга. Двор был тихий, только капало откуда-то с крыши на козырёк подъезда.

Пауза длилась секунды полторы. Потом менеджер шагнул мимо меня и припустил по дорожке. Пальто застёгнуто, руки в карманах.

Я не окликнул его.

Что я мог спросить? «Вы здесь живёте или приходили к Морозникову? Зачем?» Ну и куда он меня пошлёт?

Я стоял у подъезда и чувствовал, как что-то неприятное оседает где-то под рёбрами. Ощущение, когда складываешь несколько деталей и понимаешь, что картинка уже почти сложилась, но сообразить, что на ней нарисовано, ты никак не можешь.

Сунул руку в карман. Компас лежал там, тёплый – чуть теплее, чем должен быть простой металл на холоде.

Достал его, подержал на ладони, но стрелка больше не шевелилась.

Я пожал плечами, убрал компас и нажал на домофоне кнопки «1» и «4».

Домофон долго молчал. Потом в динамике что-то щёлкнуло, и голос, немолодой, чуть хриплый, с осторожностью человека, который давно не ждёт хороших вестей, спросил:

– Кто там?

Я посмотрел в камеру над панелью.

– Виталий Борисович, – сказал я. – Меня зовут Алексей Тихонов. Иван Тихонов – мой дед. Сергей Тихонов – мой отец. Мне нужно с вами поговорить.

Пауза.

Потом замок щёлкнул. Морозников мог не впускать меня, но почему-то впустил.

Виталий Борисович Морозников оказался невысоким человеком лет шестидесяти пяти-семидесяти, в байковом халате. Лицо было небритое, болезненного серого цвета.

– Входите, – сказал он, открывая мне дверь квартиры и приглашая пройти на кухню.

В квартире пахло валерьянкой, горячим молоком и ещё чем-то лекарственным. На обеденном столе лежала стопка бумаг с синим логотипом в правом верхнем углу – «МагСервис Плюс». Роман Викторович принёс?

Морозников подошёл к столу и быстро убрал бумаги.

На столе осталась только батарея баночек и коробочек с лекарствами. Новых, не распакованных, словно их только что доставили из аптеки.

Усевшись возле стола, Морозников кивнул мне на стул напротив.

Я сел и с минуту мы молча смотрели друг на друга.

– Зачем же вы так? – спросил я. – Вы же были дружны и с отцом, и с дедом?

– Хотите знать, почему мне пришлось прекратить поставки вашей мастерской? – нахмурился он. – Меня вынудили. Вы ещё слишком молоды, чтобы понимать, что есть обстоятельства…

– Про обстоятельства мне как раз понятно, – перебил я и сунул руку в карман, нащупывая компас. Он был холоден, как лёд. – «МагСервис» – контора с фантазией, там нашли, чем вас прижать. Я не понимаю другого. Скажите, почему вы согласились работать с отцом, после смерти деда? Ведь контракт с дедом вы разорвали, верно? Так зачем было обнадёживать отца? Чтобы в нужный момент отказать и ему?

Виталий Борисович поморщился от неприятных слов и нехотя процедил.

– Ваш дед был сам виноват в прекращении поставок. У него были большие долги перед нашей фирмой.

– Долги, у деда? – я удивлённо поднял взгляд к потолку. Мне казалось, что после такого обвинения он должен рухнуть.

Дед никогда не делал долгов, не в его это было правилах. Он бы, скорее, отдал больше, чем взял, чем утаил какие-то крохи.

– Вот-вот, он так же задирал глаза! – буркнул Морозников. – Ничего не хотел признавать! Но у меня были счета от менеджеров. Огромные долги! Я и так их терпел неприлично долго! А он называл меня обманщиком! Говорил, что я всё подстроил по наущению «МагСервиса»!

– И что потом? – Я не поверил ему ни на грош, да и амулет холодил руку. – Вы подали в суд?

– Потом он умер. А я нанял адвоката, чтобы мастерскую продали и компенсировали убытки, но ваш отец, мы действительно были дружны, он даже на свадьбе моей дочери был… В общем, он продал квартиру и вернул фирме деньги. И я отозвал иск. Мы перезаключили договор, но былой дружбы, конечно, уже не было.

Компас в кармане согрелся.

Видимо, сейчас Морозников говорил правду. Был долг или нет, но квартиру отец действительно продал. Вот, значит, почему… И мне – ни полслова…

Я нахмурился.

– А потом вас всё-таки заставили прекратить поставки отцу? – спросил я.

– Заставили, – огрызнулся он.

Компас снова заледенел.

Неужели Морозников сам решил утопить отца, разорвав с ним контракт? Но почему? Не будет же «МагСервис» шантажировать такого крупного поставщика? У них масса взаимных обязательств…

– А порошок вы в мастерскую зачем подбросили? – спросил я в лоб.

– Какой порошок? – удивился он.

– А то вы не знаете? – я прищурился. – Да об этом весь город уже говорит.

– Я не выходил три дня, – начал вяло оправдываться Морозников. – У меня температура была тридцать восемь и два. Дочь привозила лекарства, вы можете у неё спросить… – Он посмотрел на моё скептическое лицо и добавил: – Я понимаю, что вы не обязаны мне верить.

– Не обязан, – кивнул я.

Вот только компас в кармане согрелся: Морозников и в самом деле не знал про порошок.

– Я с тобой вообще не хотел ссориться, – Морозников вдруг перешёл на «ты». – Такая маленькая мастерская, да пусть работает… Кто ж знал, что ты – весь в деда… Меня просили сначала вежливо, потом не очень. Пришлось подписать, а что бы ты сделал на моём месте?

Компас в кармане снова похолодел. Я достал его и положил на стол.

Стрелка под стеклом качнулась и замерла. Она смотрела на Морозникова.

Он тоже уставился на компас. Лицо у него изменилось. Он побледнел и стал выглядеть старше.

– Это Ивана вещица, – сказал он тихо.

Латунный корпус потускнел, но монограмма деда на крышке читалась чётко.

– Да.

– Он мне его показывал однажды. – Морозников не отрывал взгляда от стрелки. – Говорил, что компас находит скрытое. Я тогда не поверил. Думал, шутит.

– Он не шутил. Компас показывает, что вы мне врёте.

Морозников потёр лицо ладонями.

– Лучше бы ты продал мастерскую, парень, – пробормотал он. – Твой дед мне доверял. Мы двадцать лет с ним работали, а потом всё пошло на перекосяк… Я понимаю, что это ничего не объясняет. Жизнь, она очень сложная… Все эти его артефакты…

Я смотрел на Морозникова. На небритые щёки, на халат. На то, как он сидит чуть согнувшись, как человек, которому давит на плечи что-то невидимое.

– Пороговый знак пропустил бы вас в мастерскую, – сказал я. – Раз дед доверял. И вы могли принести туда немаркированный порошок.

– Да, – согласился он, и в этом согласии не было ни защиты, ни оправдания. – Понимаю, что это звучит как улика, но… Не тебе меня судить. Жизнь бывает очень жестока. Бывает так, что виноваты все и никто. Но порошок… Порошок я тебе не подбрасывал.

Он встал, показывая, что разговор окончен.

– Были вы в мастерской или нет, – я тоже встал, – в том, что случилось – есть и ваша вина. Я найду решение, не дам закрыть мастерскую. А вот что будете делать вы со своей грязной совестью?

Я взял в руки компас. Он был как ледышка. Надо же, как может изовраться человек который хочет себя оправдать.

Дверью я хлопать не стал.

Судить его – не моё дело. Компас явно давал понять, что Морозников как-то замешан в истории с мастерской. Пусть сам он там и не был, но знал что-то важное. Покрывал кого-то.

И ещё – зачем к Морозникову приходил Роман Викторович? Бумаги-то на столе лежали с логотипом «МагСервиса».

Но Роман Викторович – чужой нашему дому. А значит, в мастерскую он бы войти не смог…

Пазл не складывался. На улице уже почти стемнело. День в декабре уходит без предупреждения, пока ты занят другим.

Я быстро вернулся, вошёл в мастерскую, щёлкнул выключателем.

Кузьмич сидел на верстаке. Рядом с ним лежал пустой кулёк и стояло блюдце с молоком.

– Привет, – сказал я.

Он не ответил, но посмотрел на меня внимательно. Ждал, чего расскажу.

Я снял куртку, повесил на крючок. Сел на табурет у верстака, рядом с ним. Достал компас из кармана.

Стрелка качнулась и успокоилась.

– Морозников сказал, что не ходил к мастерской, – начал я. – Думаю – не врёт. И всё-таки он как-то в этом замешан. Грязный он какой-то.

Я не то, чтобы рассказывал – думал вслух.

– Понятно, что «МагСервис» давил на него. Он сломался, разорвал контракт. Сделал всё, что от него хотели. Но порошок подложил не он.

Я потёр висок. Где-то за окном проехала машина, полоска света пробежала по потолку и пропала.

– А ещё к Морозникову приходил сегодня Роман Викторович. Региональный менеджер «МагСервис Плюс» – тот самый, который мне предлагал продать мастерскую. Зачем менеджеру сетевого сервиса ехать к пожилому поставщику расходников? Что он там забыл?

Вспомнив новенькие коробочки с лекарствами и осенённый неожиданным подозрением, я вскочил и открыл ящик верстака, где лежала визитка регменеджера.

Достал и прочёл: «Роман Викторович… Кузнецов».

Мог он быть родственником Морозникова? А что, если он племянник и приходил проведать больного?

Я качнул головой: а зачем тогда документы с логотипом «МагСервиса»? И всё это «давление»? Оставил бы уже старика в покое…

Кузьмич молчал. Потом он кашлянул – тихо, с хрипом, но уже не так страшно, как вчера.

– Дед говорил, – произнёс он. – Морозников слабый человек, не злой.

Голос был хриплым, надтреснутым. Будто заводили механизм, который долго стоял без дела.

Я кивнул и достал телефон.

Набрал сообщение Пашке:

«Новая зацепка. Роман Викторович Кузнецов, регменеджер „МагСервис Плюс“, лично навещал сегодня Морозникова – нашего бывшего поставщика».

Отправил.

За окном было совсем темно, но спать я пока не собирался. Нужно было крепко поразмыслить перед понедельником и плохими сюрпризами, которые он мог принести.

Взял чистый лист и стал рисовать схему.

Известно: «Морозников не подбрасывал порошок».

Известно: «Роман Викторович зачем-то приходит к нему лично».

Интересно, а регменеджер знал, что Морозников – в списке доверенных лиц деда, что пороговый знак его пропустит? А если знал, то что? Что ему это даёт?

Я вздохнул, пора было ложиться спать. Завтра понедельник. МИББ сделает следующий ход. Нужно быть готовым и не делать глупостей. А для этого нужно выспаться.

Поднялся, проверил обогреватель – работает. Это мне от усталости зябко.

Выкрутил его на максимум, посмотрел, тянет ли кристалл. Манну такой нагрев выедает быстро, зато в мастерской стало гораздо теплее.

Кузьмичу тепло тоже понравилось. Когда я вернулся к верстаку, он допил молоко и устроился рядом с «печкой».

Я снова уселся за верстак. Компас не убрал, пусть лежит. Я пока не знал, куда он укажет дальше.

Поглядывая на компас, я стал разглядывать свою схему, пытаясь понять: ну зачем всё-таки приходил к Морозникову Роман Викторович, регменеджер «МагСервис Плюс»?

На чём ещё можно меня поймать? Итак уже обложили со всех сторон…

Ну не сыщик я совсем. Руками умею работать, это да. Любая диагностика, пожалуйста. Починю что угодно, ну, почти…

Но как диагностировать предателя или обманщика? И главное – как его починить?

Глава 18

Заснул я в этот вечер прямо за верстаком. На секундочку положил голову на руки, чтобы передохнуть, и провалился в сон.

Снилось мне что-то про трубы. Или про руны, уже не помню. Что-то куда-то текло, бурлило, прорывалось и било фонтаном. Да не просто так, а с каким-то противным зудящим шумом.

Я не сразу понял, что в сон проник телефонный звонок!

Дёрнулся так, что бумага слетела на пол. Кузьмич, он оказывается прикорнул рядом, открыл левый глаз и уставился на телефон с выражением, которое у людей называется «я тебя прокляну, если не заткнёшься».

Я схватил телефон. Экран светился: «В. Палыч». И время, конечно, тоже высветилось: 02:17.

– Алё, – хрипло сказал я.

– Тихонов, ты не спишь? – Голос у Виктора Палыча был бодрый, как будто он вообще не ложился. – Не разбудил?

– Нет, – солгал я автоматически.

Не знаю, поверил мне Виктор Палыч или нет, но уточнять он не стал.

– Слушай, Тихонов, – начал он, заметно нервничая. – Я тридцать лет в этом ЖЭКе. Видел всякое. Перемёрзшие теплообменники, домовых в глубоком ступоре, рунную плесень в подвалах на Садовой – помнишь, лет восемь назад было? Да нет, ты, наверное, уже уехал тогда. Неважно. Так вот: такого, как сегодня, я ещё не видел. Вернее, не слышал. Вот ты слышал, чтобы мана гудела в стенах?

Остатки сна разом слетели с меня.

– Нет, такого не слышал, – признался я. – Но… если контур так перегрет, он же сейчас рванёт? Может, я подбегу, послушаю?

– Да я пробежался уже по району. Измерил шум. Со схемой теперь сижу. Совсем не факт, что рванёт именно там, где шумит. Ищу узловые точки, где контур слабый.

– Нашли?

– Ориентировочно у меня пока три узловые точки в нашем районе, где скачет давление маны. И одна из них мне вообще не нравится. Я видел такое за пять минут до того, как в шестом доме на Речной лопнул распределительный контур. Тогда пять подъездов без обогрева остались на двое суток. А на дворе была зима, декабрь. Но тогда была одна узловая точка, а сейчас три! Если вовремя не купировать прорыв контура, весь район будет обесточен. Представляешь, что будет?

– Сейчас тоже декабрь, – проговорил я, пытаясь представить масштабы возможной аварии.

– Именно, – пригвоздил он.

Я встал.

– Ты официально звонишь?

– Нет, – вздохнул Виктор Палыч. – Это не моя компетенция. Магическая инфраструктура идёт через «МинМаг», а не через ЖЭК. Я к тебе неофициально обратился. Под свою ответственность.

Я помолчал секунду.

Виктор Палыч очень много для меня сделал. Я просто не мог сейчас от него отмахнуться. Да и не слыхал я ни разу, чтобы мана гудела по контуру. А что, если и правда рванёт?

– Схемы – это всё, что у тебя есть? – спросил я. – Присылай срочно.

– Свои наблюдения я там тоже тебе напишу. Смотри пометки на полях. Я не рунолог, но что видел – отметил на схеме.

– Понял, – сказал я. – Посмотрю. Может, пойму, насколько всё это опасно.

Он дал отбой.

Я опустил телефон и посмотрел на Кузьмича.

Домовой уже не дремал. Сидел прямо, нюхал воздух – ноздри чуть подрагивали, как у собаки, поймавшей след.

– Трубы гудят, – произнёс он. – Нехорошо это. Не было такого при твоём деде.

– Давно гудят? – спросил я.

– С вечера было немного, – сказал он, подумав. – Потом пропало. Теперь вот опять.

Телефон пиликнул, и я открыл почту.

Схемы Виктора Палыча пришли. Их пришлось распечатать для удобства. Они были с городского сайта, но с его пометками.

Сайт я тоже открыл на планшете и распечатки рядом пристроил. Рядом положил листок для заметок.

Кузьмич устроился на углу верстака и смотрел на схемы с видом кота, который понимает в происходящем больше, чем показывает.

Я взял карандаш и, подключив схему на планшете к автоматическому обновлению данных, стал изучать показания.

Магическая инфраструктура района – это не электричество, хотя похоже. Три магистральных контура, семнадцать узловых распределителей, сеть домовых веток.

Виктор Палыч в своих пометках на полях писал по-военному коротко: «скачок 14:22», «стабилизировалось», «опять скачет». Кое-где были просто стрелочки и крестики.

Перегрузки он зафиксировал в трёх точках. Они совпадали с узловыми распределителями на Заречной, Кленовой и на одном безымянном, номерном, который Палыч пометил как «старый ТП».

Допустим, что всё это в пределах нормы, и он перестраховывается. Большой износ сетей, зима, декабрь, все врубили тёплые полы и заклинания от сквозняков – потребление растёт, это ожидаемо. Я и сам сегодня поставил обогреватель на полную мощность.

Но что, если Палыч прав, и такая перегрузка опасна? Гудит мана – это же надо?

Я внимательно изучил все помеченные распределители, сравнил с нормативными значениями из справочника, который нашёл в недрах полки деда.

Справочник был семьдесят девятого года, но базовая физика маны с тех пор не поменялась. Колебания значений были в норме. Почти.

Кузьмич шумно принюхался.

– Опять гудит, – сказал он.

Я взял второй листок, начал накладывать временные срезы этих странных шумов.

Палыч сделал четыре замера… Я нарисовал график и уставился на него.

Интересное кино… Перегрузки шли не сами по себе. Они менялись синхронно – все три узла перегружались одновременно, с одинаковой динамикой. Это был не обычный зимний пик, когда утром потребление ползёт вверх равномерно по всей сети, а потом падает, когда люди массово уходят из дома на работу. Нет, тут что-то другое.

Я откинулся назад и посмотрел в потолок, чтобы шея чуть-чуть отдохнула. Четыре утра. За окном – полная тьма, ни одного огня в соседних домах.

Интересно, а как у нас ведёт себя буферный контур?

Я нашёл его на схеме – небольшой прямоугольник, помеченный «БК-7», соединённый рукой Палыча тонкими линиями со всеми тремя узлами.

В справочнике буферные контуры описывались как демпферы. Они принимают на себя излишки нагрузки, сглаживают пики. Стандартная магическая архитектура для жилых районов.

Только в схеме, которую прислал Палыч, буферный контур был почему-то без замеров. Он что, не догадался туда дойти?

Я перечитал его пометку рядом: «БК-7 – на техобслуживании с 27.11».

О-па, так он отключён! Это что же у нас, шесть дней без демпфера? Все пики нагрузки идут напрямую в узлы?

Я взял красный карандаш и обвёл центральный узел на Заречной.

Он был крупнее двух других. Главный распределитель для трёх жилых кварталов. По нормативам – запас прочности должен быть здесь двадцать процентов. Минус – износ. Минус – начало зимы.

Сколько там реальных процентов запаса осталось? Десять, пятнадцать? Или он вообще уже еле держит?

Кузьмич прошлёпал прямо по схеме и уселся точно на красный кружок.

– Здесь шумит, – сказал он. – Дед говорил – старая кладка, духи нервные. Лучше, говорил, не трогать эти старые сети. Ткнёшь – развалятся.

Я покивал. Старая кладка – значит, узел стоит на фундаменте ещё советской постройки, а то и царской. Старые материалы, старые руны, другая архитектура. Всё это держалось только потому, что никто не нагружал сверх положенного.

Но буферный контур снят на техобслуживание, и что-то оно затянулось. А тут декабрь.

Я дописал расчёты, поставил время – 04:17 – и подчеркнул последнюю строку дважды. Если нагрузка пойдёт вверх с утра – а она пойдёт, понедельник, люди включают чайники, греют машины, заряжают артефакты, – то к девяти-десяти утра узел на Заречной будет в красной зоне.

Может, выдержит. После нагрузка начнёт падать. А может, и не выдержит. Как повезёт.

Кузьмич согласно засопел и ушёл со схемы, уселся на углу верстака.

– Меньше суток, – сказал я вслух. – Что мы можем успеть сделать? Соседей обзвонить?

Стоп, есть же аварийная служба «МинМага».

Номер я отыскал на сайте. Набрал горячую линию.

«Здравствуйте, вы позвонили в Министерство Магии Российской Федерации. Наш режим работы – с девяти до восемнадцати часов. Ваш звонок очень важен для нас. Пожалуйста, перезвоните в рабочее время».

Я положил трубку.

Схемы лежали передо мной – покрытые карандашными пометками, исчёрканные красным. Красный кружок на Заречной. Пустая линия буферного контура.

Кузьмич задремал на верстаке, свернувшись у края схемы, а мне спать было нельзя.

Я написал Палычу свои выводы, но тот не ответил. Задремал, наверное, как я за столом, он же ещё и по городу бегал. Значит, звонить в аварийку придётся мне.

В девять ноль три я-таки дозвонился до дежурного. Молодой голос был чуть сонный, привычно-равнодушный.

– «МинМаг», дежурная служба, слушаю.

– Доброе утро, – сказал я. – Мастерская по ремонту магических артефактов, Тихонов. Хочу сообщить о потенциальной аварии на магической сети в Зареченском районе. Есть схемы, есть расчёты, есть конкретный перегруженный узел.

Короткая пауза. Щелчок – похоже, дежурный что-то записывал.

– Хорошо. Суть обращения?

Я объяснил. Буферный контур на техобслуживании с двадцать седьмого ноября, три узла работают без демпфера, центральный распределитель на Заречной – восемьдесят семь процентов нагрузки при норме шестьдесят. Декабрь, понедельник, утренний пик ещё не закончился.

– Понял вас, – сказал дежурный. – Вам нужно направить письменное обращение через портал госуслуг, раздел «Магическая безопасность», подраздел «Аварийные ситуации».

– Подождите, – сказал я. – Срок рассмотрения какой?

– Три рабочих дня.

Я посмотрел на красный кружок.

– У нас нет трёх дней, – сказал я спокойно. – По моим расчётам, узел войдёт в критическую зону к вечернему пику. И это – если утренний проскочим. Как минимум три квартала жилого района могут остаться зимой без света и тепла.

– Я понимаю вашу обеспокоенность, – голос дежурного стал чуть мягче. – Но без официального акта от лицензированного инженера-рунолога я не могу инициировать экстренный выезд. Только жалобу могу зафиксировать.

– Я мастер-артефактор.

– Какой у вас класс лицензии?

– Четвёртый, – сказал я. – Но лицензия сейчас временно приостановлена из-за жалобы.

– Тогда, к сожалению, – дежурный говорил с характерной интонацией человека, который зачитывает написанное, – ваши слова не имеют юридического веса для инициирования экстренного выезда. Третий класс и выше, с действующей лицензией. Таков регламент. Подайте обращение через портал – оно будет своевременно зарегистрировано и рассмотрено.

– Значит, если вечером рванёт, в системе будет зафиксировано, что я предупреждал?

Дежурный помолчал немного дольше обычного. Видимо листал инструкцию.

– Да, – сказал он наконец. – Считайте, что вы выполнили свой гражданский долг: звонки тоже записываются, а ещё я отмечу ваш сигнал в журнале. У вас – гражданский долг, у меня – инструкция, вы понимаете? Меня могут лишить премии, если буду действовать не по инструкции.