Текст книги "Не стучите по артефакту! (СИ)"

Автор книги: Ник Михайлов

Соавторы: Андрей Куняев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Устал я сегодня. Да что я – даже Кузьмич уже задремал в своём углу. Было слышно его тихое, почти неразличимое сопение.

День с утренними гостями из МИББ, которые ходили кругами у порога и никак не могли войти, вытянул из домового больше, чем он признал бы вслух.

Утром я начал с разбора ящиков. Перенёс их поближе к верстаку, поставил один на другой.

В первом был рунный лак. Я отправил его на нужную полку.

Во втором – кристаллы-фиксаторы, три упаковки. Их я сложил в ящик под верстаком, там для них место.

Резцы – в пенал. Порошок охлаждения – в нижний шкаф. Изолирующая лента – на крючок рядом с паяльником.

Работа была привычная, руки делали её сами.

Взялся за последний ящик.

Сверху лежал небольшой бумажный пакет без маркировки. Я развернул его. Внутри был кристаллический порошок сероватого оттенка, мелкий, как мука. Знакомый запах – что-то рунное, вяжущее.

Я повертел пакет в руках. Ничего похожего в накладной не было.

«Семён Аркадьевич что-то забыл вписать?»

Я поставил пакет на полку рядом с порошком охлаждения и взял телефон – позвонить ему, уточнить.

И тут в дверь постучали.

Я отпёр дверь и сразу узнал двух вчерашних проверяющих. Сегодня позади них стоял третий. Он был постарше, в пальто, с папкой под мышкой. Старший инспектор, наверное. У него было нехорошее такое лицо.

Порог они на этот раз перешагнули без задержки.

Я придержал дверь, пропуская. Знак на косяке молчал.

– Инспектор Горохов, МИББ, – представился старший, показывая удостоверение. – Внеплановая проверка по жалобе потребителя. – Он раскрыл папку и положил на стойку лист. – Ознакомьтесь.

Я ознакомился. Жалоба была написана аккуратным женским почерком – про компоненты с сомнительным происхождением, про неуверенность в качестве работ. Подпись внизу: Лариса Николаевна Тихомирова, улица Садовая, дом восемнадцать. Это было совсем рядом.

– Можем начать осмотр? – спросил Горохов.

– Пожалуйста, – разрешил я.

Двое помладше двинулись по мастерской с привычной деловитостью – проверяли журналы, заглядывали в ящики. А Горохов сразу пошёл к стеллажу с расходниками, как человек, который знает, куда идёт.

Остановился у второй снизу полки. Взял с неё небольшой бумажный пакет. Тот самый, без маркировки.

Развернул. Осмотрел. Достал из папки прозрачный пакет для улик, поместил содержимое, запечатал.

– Кристаллический порошок без маркировки ЕМР, – сказал он. – Фиксируем.

О том, что этот пакет я нашёл утром на ящиках и его не было в накладных, говорить было бессмысленно – Горохов уже писал акт.

Его рука двигалась ровно, привычно – человек составляет акты каждый день и не тратит на это лишних нервов. Двое его помощников закончили с журналами и стояли у двери.

Кузьмич заворочался в своём углу.

Я покосился на него. И тут он кашлянул.

Негромко, почти беззвучно – сухой, короткий звук. За всё время, что я его знал, ни разу не слышал ничего подобного.

– Тихонов, – сказал Горохов, подвигая ко мне бумаги. – Подпишите акт.

Я начал читать. Медленно, строку за строкой. Горохов ждал.

– Подпишу с возражением, – сказал я.

– Ваше право.

Я вписал от руки в нижней части: «С актом не согласен. Указанный компонент не является частью поставки и не вносился мной в оборот. Прошу проверить происхождение».

Подписался. Поставил дату и попросил:

– Копию, пожалуйста.

Горохов достал из-под копирки второй экземпляр – у него всё было заготовлено. Протянул. Убрал папку под мышку.

– По результатам проверки комиссия рассмотрит вопрос о приостановлении действия лицензии, – сообщил он. – Уведомление получите в установленный срок.

– Понял, – сказал я.

Они ушли. Дверь закрылась. Знак на косяке по-прежнему молчал.

Я стоял с копией акта в руках.

Кузьмич опять начал кашлять – тихо, надсадно. Звук был сухой, нехороший, как будто что-то зацепилось внутри и никак не могло выйти.

В доме завелась чужая вещь. И дом это почувствовал.

После полудня явился Денис. Контрольную он написал успешно, но настроение я ему тут же испортил.

Виктор Палыч пришёл следом. Без звонка, что само по себе было неприятным знаком.

Мастерская была открыта, и он тихонько вошёл, замялся на пороге.

Денис в это время был в подсобке – я отправил его разбирать ящики с расходниками. Хорошая работа, спокойная. Ему сейчас такая была нужна, а то он требовал всем звонить и со всеми ругаться.

Виктор Палыч снял шапку.

– Есть разговор, – сказал он.

Я отложил журнал и кивнул на табуретку у верстака. Виктор Палыч сел, положил шапку на колени.

– Жалобу написала Лариса Николаевна, – сказал он без предисловий. – Из третьего подъезда. Третий этаж, крайняя квартира.

Я и сам это знал, а потому только кивнул в ответ.

– Муж у неё в МИББ работает, – продолжил Палыч. – Не инспектор, а что-то по документообороту. Его вызвали к начальнику и объяснили, мол, если хочет, чтобы к нему не было вопросов, пусть жена подпишет заявление. Уже готовое. Ей оставалось только подпись поставить.

– Понятно, – сказал я.

Голос звучал ровно. Я это заметил и немного удивился себе. Потому что внутри уже накопилось что-то холодное, тяжёлое, с острыми краями.

Они взяли человека, который не имел ко мне никакого отношения. Использовали его страх. Нормальный человеческий страх за семью, за рабочее место.

– Она знает, что я знаю? – спросил я.

– Нет. Я ей ничего не говорил.

– Правильно.

Виктор Палыч помолчал. Потом достал из портфеля распечатку в несколько страниц, скреплённых степлером.

– Я набросал план возражения, – сказал он, выкладывая бумаги на верстак. – Я не юрист, но с бумагами работаю лет сорок уже. У тебя есть три основания: первое – жалоба составлена лицом, которое не является клиентом мастерской, что нарушает порядок инициирования внеплановой проверки. Второе – в предыдущих актах осмотра данный компонент не зафиксирован. Третье – временной разрыв: поставка вечером, проверка утром, промежуток – восемь часов. Ночных часов, не рабочих. Формально немаркированный порошок поступил к тебе только сегодня и не мог пройти оформление.

Я взял листы. Пробежал взглядом. Палыч писал чётко, без воды, с правильными номерами статей. Не знаю, откуда он их взял: может, погуглил ночью, может, у кого-то спросил.

– Добавлю ещё один пункт, – сказал я.

– Добавляй, конечно.

Я взял ручку и дописал, что компонент не был внесён в электронный журнал, где фиксируется каждый заказ, каждый расходный компонент, поставщик, накладная, дата. Там нет ни одного незарегистрированного компонента. Ни одного пробела, кроме заказа бабы Нюры, и то я потом дооформил с объяснением. Журнал вёлся с первой недели – это можно проверить.

Я вписал это аккуратно и передал лист обратно Палычу.

Он прочитал. Кивнул.

– Хорошо. Давай будем писать чистовик.

Мы работали минут двадцать. Палыч диктовал, я писал.

Он знал, как строится официальный документ, я знал, что именно нужно объяснить. Получалось складно и даже убедительно, хотя я не очень верил, что это поможет. Ведь дело было не в документах, а в страстном желании «МагСервиса» прикрыть мастерскую.

Из подсобки донёсся негромкий стук – Денис передвигал ящики.

А потом в углу зашёлся кашлем Кузьмич.

Виктор Палыч поднял голову. Посмотрел в угол.

– Домовой? – спросил он.

– Он, – сказал я. – Болеет.

Виктор Палыч не удивился.

– В нашем доме тоже был домовой, Липуня, – сказал он. – Давно. После ремонта в девяносто восьмом ушёл. Мы тогда плинтус по дурости поменяли – он и ушёл.

Я посмотрел на Кузьмича, он не отреагировал. Показался, но сидел, ссутулившись.

– Поправится? – спросил Виктор Палыч.

– Не знаю, – сказал я честно.

Это была правда. Я не знал, что за болезни бывают у домовых. Видел, что ему плохо, понимал, что это не простуда, не случайный сквозняк.

В доме была чужая вещь. Вещь, которую сюда принесли намеренно, с недобрым умыслом. Иммунитет порогового знака не сработал, и дом заболел.

Палыч сложил бумаги, выровнял стопку.

– Возражение обязательно подавайте сегодня, – сказал он. – Пока не пришло официальное уведомление о приостановке лицензии. Потом будет сложнее – придётся оспаривать уже состоявшееся решение, а не предупреждать его.

– Сегодня же подам, – пообещал я.

Он встал. Надел шапку. Помедлил у двери.

– Лариса Николаевна не виновата, – сказал он негромко. – Просто чтоб вы понимали.

– Я понимаю.

Он кивнул – коротко, по-военному, и вышел. Дверь закрылась.

Я смотрел на стопку бумаг на верстаке. За окном было серо. Белый день, а света уже почти не осталось.

Из подсобки снова донёсся стук, из угла – кашель. Сухой, надсадный.

Я встал, налил в блюдечко молока и поставил рядом с Кузьмичом.

Он грустно посмотрел на блюдечко. Потом на меня.

– Сегодня разберёмся, – сказал я.

Домовой кашлянул ещё раз и отвернулся. Я ни разу не видел его таким.

– Кузьмич, – позвал я негромко.

Он кашлянул.

– Объясни мне? – попросил я. – Пороговый знак работает. Как они прошли, эти гады, которые пакетик подкинули?

– Пороговый знак не видит злого умысла в своих.

– То есть? – удивился я. – Какие они, нафиг, свои?

– Пороговый знак чует чужих. С худом, с завистью, с умыслом против дома. – Домовой помолчал и вздохнул. – Своих он не трогает. Своему мастерская открыта, даже если он тебя убивать пришёл.

Я понял.

– И если свой принёс чужую вещь намеренно – порог не остановит, да?

– Пороговый знак – не судья, – сказал Кузьмич. – Судья человек. Если один человек признал другого своим, тот имеет право входить в дом.

Я прошёлся вдоль верстака, вспоминая вчерашний вечер.

Семён Аркадьевич привёз три ящика. Ящики стояли у порога. Дверь была не заперта.

Я всё проверил, а потом отвлёкся на звонок Лены. Буквально на минуту.

Однако, за Семёна Аркадьевича мне поручилась Лена.

Но ведь мог кто-то приоткрыть дверь и сунуть пакетик, пока я разговаривал? В теории – мог.

– Кузьмич? – спросил я, не оборачиваясь. – Ты видел, кто заходил вчера, пока я товар принимал?

– Нет, – сказал он. – Не видел я. Старый стал.

Я обернулся. В слезящихся глазах домового была тоска.

– Я не заметил, – сказал он тихо. – Видел только, что в дом зашли свои. Не стал смотреть, кто.

Я так и плюхнулся на табурет. Вот оно как: смотрел и не видел. Чудно же устроено у домовых зрение!

– Дом болеет, – сказал Кузьмич. Голос был совсем слабый. – Когда свой предаёт – дом это чувствует.

И тут я вспомнил.

Дед рассказывал про болезни домового, и я слышал это краем уха в детстве, не думая, что когда-нибудь пригодится. А ещё был наговор для домового, когда тот занедужит.

Даже не заклинание, а просто слова, которые надо говорить над угощением. Деревенский, старый наговор.

Я взял блюдце с молоком, накрыл его ладонью и сказал негромко, по памяти, иногда путаясь в словах.

– Хозяин дома, дом тебя-меня держит, дом тебя-меня помнит, возьми молоко от сердца – не от страха, пей на своё-твоё здоровье.

Кузьмич посмотрел на меня с удивлением.

Потом взял блюдце, медленно, аккуратно начал пить. Выпил до половины. Поднял голову. Кашлянул, но уже короче, без хрипа в конце.

– Немного полегчало, – сказал он.

– Немного – это уже хорошо, – сказал я. – Найду гада – совсем вылечишься.

Я взял бумаги со стола и стал одеваться. Возражение надо было подать сегодня, это Палыч сказал правильно.

А завтра я начну искать того, кто из своих оказался чужим.

Глава 15

За окном тихо-тихо шёл первый снег.

Ещё не зимний, а тот, что ложится и сразу тает, оставляя на асфальте тёмные пятна. Но всё же это был снег. Зима началась.

Я сидел за верстаком с кружкой горячего чая, смотрел в окно и думал о том, что вчера был странный день. Так хорошо начинался и вдруг стал плохим.

Кузьмич дремал в своём углу, за старым радиатором. Дышал с хрипом, но хотя бы не кашлял. Молоко помогло, наговор помог, но хрип не ушёл совсем. Дом болел, и с этим я пока ничего не мог сделать.

Пока я думал, чай совершенно остыл, пришлось допивать едва тёплый.

Итак. Первое декабря, утро. Возражение в МИББ я вчера вручил лично, завизировал, копия у меня в папке.

Хорошо, что Виктор Палыч помог. В тексте были такие головоломные формулировки, что инспектор Горохов три раза перечитал и всё равно, кажется, ничего не понял. Зато принял.

Теперь – другой вопрос.

Я закрыл глаза и уже в который раз прокрутил мысленно тот вечер, когда подкинули порошок.

Семён Аркадьевич приехал, когда Дениса уже не было. Студент в тот день ушёл пораньше, к контрольной готовиться. Было семь часов тридцать минут, но на улице уже заметно стемнело.

Ящики Семён Аркадьевич выгрузил из машины, завёз на тележке, поставил у порога. Он и сам там стоял, пока я сверял товар по описи.

Потом позвонила Лена. Я нажал «ответить», отошёл от дверей и повернулся к ящикам спиной.

Семён Аркадьевич… он, кажется… прошёл в мастерскую и сел на табурет. Наверное, боялся, что разговор будет долгий.

Ящики остались у входа. Без присмотра.

Дверь была открыта, я не запирал её за Семёном Аркадьевичем, зачем? Кузьмич спал, утомившись утренними попытками МИББшников прорваться в мастерскую.

Две минуты, ну, максимум пять я стоял спиной к двери и разговаривал с Леной. Кто угодно мог зайти в этот момент. Прихожая – она же приёмная. От улицы её отделяют только порог и ступенька. Видеокамеры у меня нет, не успел поставить, всё откладывал.

Кто-то, кому мастерская хорошо знакома, вошёл, сунул в стоящий у дверей ящик пакет с кристаллическим порошком без маркировки ЕМР и тихонько вышел.

И вот ещё какая загвоздка. Это был фабричный пакет. И подсунули его прямо перед визитом проверяющих МИББ, словно здесь какой-то договорняк. Жалобу припасли, понимаешь, знали, когда прийти…

А не один ли человек всё это сделал?

Жалобу написала Лариса Николаевна Тихомирова, Садовая, восемнадцать. Муж работает в МИББ, его прижали, она и подписала. Но что, если она и подкинула порошок?

Может, она раньше уже бывала в мастерской отца, и её визит засчитался за дружеский?

Лариса Николаевна заготовила какую-нибудь легенду про сломавшуюся духовку, но заглянула, увидела мою спину, сунула пакетик и удалилась тихонько.

Кузьмич кашлянул.

– Найду! – сказал я вслух. – Разберёмся!

Встал и пошёл одеваться. Нужно было поговорить с Ларисой Николаевной.

На улице снег лежал тонким слоем – городской, мокрый, примятый чужими подошвами. Он едва выпал, а уже выглядел усталым.

Я шёл через двор, держа руки в карманах. Шарф намотал до подбородка, потому что декабрь – это декабрь, сколько ни убеждай себя, что идти недалеко.

Садовая улица была в двенадцати минутах пешком, если не срезать через стройку. Я и не срезал. Шёл и ещё раз перебирал в голове всех, кто был в тот вечер в мастерской.

А вдруг всё проще, и порошок подкинул кто-то из клиентов? Или сам Семён Аркадьевич?

Семён Аркадьевич…

Хотя подозрения в первую очередь падали на него, я не верил в его виновность.

Рекомендован Леной. Лицензия, накладные, сертификаты – всё с синими печатями. С сетями вообще не работает. Зачем ему подкидывать мне порошок?

Но пакет с порошком нашёлся именно в его ящике!

И ещё… фасовка эта фабричная… На рынке компоненты так не пакуют – там развесной товар в полиэтилене или крафт-бумаге с ценником от руки. А это была складская или производственная фасовка, внутренняя. То, что идёт в цепочке поставок до того, как попадает в розницу.

Нелегальный компонент в фабричной упаковке – это не то, что достанешь на барахолке. Это либо утечка со склада, либо образец для внутреннего использования, либо что-то с чёрного рынка, где торгуют партиями, оптом. И тут Семён Аркадьевич вполне подходит.

Я так задумался, что ступил в схваченную ледком лужу посреди тропинки.

Пожилой мужчина с сумками, идущий навстречу, остановился в нерешительности, не желая тоже шагать в лужу. Я посторонился, он доброжелательно кивнул

Вид соседа почему-то напомнил мне одно имя – Виталий Борисович Морозников.

Имя всплыло само, как всплывает то, что долго лежало в голове на полке под названием «потом разберусь».

Я столкнулся с этим именем дважды, и оба раза в одном качестве. Сначала Виктор Борисович отказал в поставках отцу. Потом отказал мне. Та же подпись, та же формулировка, почти слово в слово.

Борисович Морозников был официальным поставщиком мано-кристаллов и рунных плат.

Я остановился.

Вот что я упустил: они с отцом были знакомы. Он приходил в мастерскую. Видел планировку, знал, как расставлено оборудование, знал наш ритм работы. И он был свой. Раньше был.

Я медленно выдохнул.

У Виталия Борисовича по роду деятельности есть доступ к фабричным компонентам. Есть возможность держать незарегистрированный товар, у оптовиков это случается – серые схемы, образцы без маркировки, которые «не для продажи». И есть мотив, раз он работает в связке с теми, кому мастерская поперёк дороги.

Так что сбрасывать его со счетов нельзя. Но как его можно проверить, имя на руках только адрес фирмы?

Дошёл до нужного дома, и мысли сами собой прервались.

Садовая, восемнадцать. Старая пятиэтажка, рябиновый куст под окнами первого этажа, весь в тёмных мокрых ягодах.

Я постоял секунду у подъезда, глядя на домофон с треснувшей панелью.

Вопросы к Виталию Борисовичу подождут. Сначала – Лариса Николаевна.

Домофон хрипнул и умолк, не ответив. Я нажал вызов ещё раз.

– Кто? – голос был тихий, испуганный.

– Тихонов. Алексей. С Первомайской, мастерская. Лариса Николаевна, я не ругаться, я поговорить.

Долгая пауза. Уже решил, что она не откроет, но замок щёлкнул.

Подъезд был обычный: исцарапанные перила, запах сырости и чужого ужина, лифт с наполовину отклеившейся табличкой «Грузоподъёмность 400 кг».

Я поднялся пешком. На третьем этаже дверь с номером восемь была уже приоткрыта – женщина в байковом халате придерживала её рукой и смотрела сквозь щель.

Лет шестидесяти, может, чуть меньше. Высветленные волосы убраны назад, глаза покрасневшие. Из-за двери пахло корицей и чем-то печёным.

– Алексей Тихонов, – повторил я спокойно. – Сын Сергея Ивановича. Я знаю, что вы написали жалобу.

Она поморгала.

– Откуда знаете?

– Мне её проверяющие показали. Впустите?

Она посторонилась.

Кухня была небольшая, чистая, с геранью на подоконнике и холодильником, который гудел чуть громче, чем положено. Рунный контур был слегка перегружен, у половины старых марок такая болезнь.

Всё это я отметил мысленно и тут же выбросил из головы – не за этим пришёл.

Лариса Николаевна уже снимала с плиты чайник. Руки у неё и правда дрожали. Совсем чуть, но я заметил.

– Садитесь, – она кивнула на табурет. – Мужа нет дома, если вы за ним.

– Нет, не за ним.

Она наконец посмотрела на меня прямо.

– Его вызвали к начальнику, – сказала она, ставя чашки. – В прошлую пятницу. Велели взять жалобу на подпись, иначе отправят на пенсию. А у нас ипотека ещё до конца не выплачена…

Она замолчала. Налила кипяток, не спрашивая, нужен ли мне чай.

– Понимаю, – сказал я. – Но я не за этим пришёл.

– А за чем?

– Расскажите, пожалуйста всё, что вы знаете про эту историю. Может, они ещё о чём-то просили? Как-то давили на вашего мужа? Предлагали, например, передать мне какой-нибудь компромат?

– Да что ж мы, звери совсем? – удивилась Лариса Николаевна. – Не было такого.

– А что тогда было?

Женщина вздохнула и начала рассказывать про то, как к мужу придираются на работе, как премии лишают за любую оплошность. Система у них балльная, за каждую мелочь – штраф…

Я слушал и понимал, что она не врёт. Не было с мужем разговора про пакет с порошком.

Тем не менее, дослушав Ларису Николаевну до конца, я сказал:

– Спасибо. Это важно.

Допил чай одним глотком и поднялся. Она проводила меня до прихожей, там остановилась, потрогала рукой косяк.

– Алексей Сергеевич, вы уж не обижайтесь на нас. Муж – хороший человек. Просто боится. У нас дети, двое, ипотека…

– Знаю. Если вспомните что-то ещё – звоните в любое время. – Я достал телефон, показал номер, подождал, пока она запишет. – И мужу передайте: я не держу зла. Ни на него, ни на вас.

Она кивнула, и в глазах у неё блеснуло облегчение. Так бывает, когда ждёшь, что придут ругаться, а пришли просто поговорить.

Я спустился по лестнице.

Надо было возвращаться в мастерскую и продумывать следующий шаг. Поискать адрес Виталия Борисовича, а ещё – расспросить соседей, может, видали чего?

Я подошёл к перекрёстку и заметил бабу Нюру. А ведь она моя самая близкая соседка! Она могла видеть того, кто приходил!

Поздоровавшись, я спросил:

– Баба Нюра, а вы помните позавчерашний вечер? Примерно в восемь? Вы выходили на улицу? Или смотрели в окно? Мастерская от вас через двор, почти прямая видимость с вашей стороны.

Она нахмурилась, вспоминая. Сначала покачала головой и уже двинулась было по своим делам, а потом остановилась.

– Я же за хлебом ходила. К Тамаре Витальевне, у неё дочка печёт и продаёт соседям самовыпечку, – сказала она задумчиво. – Как раз около восьми…

– Заметили что-нибудь у мастерской? Машину или человека?

– А ведь был мужчина. Со стороны мастерской шёл. Торопился и постоянно оглядывался. Я бы и внимания на него не обратила, если бы он не выскочил на меня из-за угла. Чуть с ног бабку не сбил!

– А как он выглядел?

– Высокий. Выше вас. Куртка такая… рабочая, тёмно-синяя, со светлой надписью по спине.

– Молодой?

– Не молодой и не старый. Коротко стриженный.

– Лицо видели?

– Мельком. Обычное лицо. Ничего такого…

– А куда он пошёл?

Баба Нюра посмотрела на меня виновато.

– Не думала я, что это важно. А то запомнила бы, куда – в сторону остановки или дворами. Но не вспомню уже, нет. Я оглянулась, а он уже далеко. Куртку помню да пятно на спине.

Я поблагодарил бабу Нюру и пошёл дальше.

Итак: человек с логотипом на куртке, не местный. И время… То самое время, когда могли подкинуть пакет.

Вполне возможно, что это именно тот, кто подкинул. Вот только кто он?

Эх, посмотреть бы видеозаписи с уличных камер!

Виктор Палыч мог бы их запросить. Неофициально, конечно. Нужно будет потом к нему наведаться.

В мастерской было уютно и тепло. Денис сидел за верстаком с паяльником в руках и латал клеммную колодку от старого утюга. Это одна из тех мелких работ, которые я ему сейчас доверял.

Парень поднял на меня взгляд.

– Ну как?

Я снял куртку, повесил на крючок. Подошёл к верстаку.

– Баба Нюра видела какого-то подозрительного человека. Коротко стриженный, непонятного возраста, светлый логотип на синей куртке. Явно рабочая какая-то одежда. Шёл со стороны мастерской и постоянно оглядывался.

Денис отложил паяльник.

– Значит, это не Семён Аркадьевич, – сказал он. – Семён Аркадьевич одевается иначе.

– Не он, – согласился я. – Тем более, что Семён Аркадьевич в это время был в мастерской.

Мысли не прекращали крутиться у меня в голове.

Тот, кто подбросил порошок, знал, что в мастерской стоит пороговый знак с золотым слоем. Знал, как он работает, что видит и что пропускает.

Знал он и о Семёне Аркадьевиче. Знал достаточно, чтобы воспользоваться его поставкой как прикрытием.

Какая умная подстава. Расчётливая. И работу-то мою как хорошо знает.

– А что, если это Виталий Борисович? – предположил Денис. – На него один раз надавили, и он прогнулся. Могли надавить ещё раз, чтобы подкинул вам порошок. У него-то на складе такой порошок имеется.

– Да думал я про него. Но доказательств-то никаких нет, кроме того, что он бывал у отца в мастерской. Ну приду я к нему и о чём спрошу? Не он ли подкинул нам порошок?

Кузьмич в углу пошевелился и закашлялся.

Я встал, налил молока в блюдце, прошептал наговор и поставил молоко поближе к домовому.

Денис снова взял паяльник и принялся за работу, и я тоже присоединился к нему.

Заказов было много. Люди не виноваты, что у нас такое случилось. Им важно вовремя получить отремонтированную вещь.

Руки работали, а мысли про Виталия Борисовича не отпускали. И про то, что мозаика вчерашнего дня собрана не вся, не хватает какого-то кусочка.

Когда Денис ушёл, я закрыл мастерскую, взял дедов диагностический амулет, надел на шею, включил фонарь и пошёл в подвал.

Кузьмича звать с собой не стал, пусть отдыхает.

Фонарь давал достаточно света, чтобы хорошо разглядеть все три ряда полок и составленные на них предметы. Дед был человеком аккуратным, наверное, я в него.

Я снял амулет с шеи и подержал в ладони.

Руны затеплились, как угли под золой. Потоки маны обозначились тонкими струйками: вдоль стены, по стеллажу, вокруг незавершённых артефактов. Всё было спокойно. Мана текла ровно, без завихрений, без тревоги. Старые вещи давно нашли своё равновесие и не собирались его нарушать.

Как мне разбудить спящие артефакты? Что из подвала может помочь обвинить или оправдать Виталия Борисовича?

Вдруг на верхней полке мне померещилось какое-то шевеление.

Компас! Он лежал почти у края. Мутно-зелёная стрелка была неподвижной, когда я вошёл, но теперь она дрогнула!

Взял компас в руку и снова подумал о Виталии Борисовиче.

Компас был холодный, почти ледяной, но тут же согрелся. Стрелка оживилась и начала медленно вращаться, как игла, которая ищет север.

Я крутил компас секунд двадцать пока не понял: он явно на что-то указывает. И это «что-то» лежит на нижней полке.

Присел перед нижней полкой, и стрелка двинулась уверенней.

Там, под свёртком промасленной ткани, лежала… записная книжка! Небольшая, в картонной обложке, потёртой на углах.

Я положил компас и взял её в руки. Открыл.

Почерк был дедов. Схемы, пометки, имена…

Дед писал убористо, но разборчиво. Страница за страницей – расходники, клиенты, детали ремонтов. Я листал медленно, раздумывая, на что же указал компас?

Знакомое имя я нашёл в середине книжки. Вернее, только инициалы: «В. Б. М.»

А рядом, мелко и торопливо: «Надёжный был, пока не пришли к нему».

Я перелистнул ещё несколько страниц, но больше ничего важного не было.

Встал, выпрямился, потёр поясницу.

Вот, значит, как. Значит, дед тоже работал с Виталием Борисовичем? Тоже потерял его как поставщика? При тех же обстоятельствах – «пришли к нему», и он перестал быть своим?

Потом отец. Теперь вот я?

Три поколения. Один человек. Одна схема.

Я с удивлением понял, что спокоен и холоден, как дедов компас.

Утром злость была, но сейчас во мне обосновалось что-то другое: спокойное и сосредоточенное.

Виталий Борисович Морозников – не просто случайный трус. Либо он был частью этой системы с самого начала, либо его держали на крючке так долго, что он давно уже перестал различать, где его воля, а где чужая.

Я сунул записную книжку в карман. Возьму наверх. Здесь в темноте ей больше незачем лежать.

Посмотрел на компас: он успокоился, стрелка больше не двигалась.

– Ладно, – сказал я тихо. – Разберёмся и с этим.

И компас тоже забрал.

Выбравшись из подвала, я положил записную книжку на верстак. Амулет деда и компас оставил пока в кармане.

Из угла донёсся кашель, но короткий и без хрипа. Кузьмич сонно заворочался. После наговора ему явно стало лучше.

– Спи, – сказал я в сторону угла.

Домовой что-то проворчал невнятное, и я решил считать это согласием.

Налил себе остывшего чая, сел на табурет у верстака. За окном совсем стемнело, и я, кажется, стал задрёмывать сидя.

Стук в дверь расслышал не сразу.

Открыл. На пороге стояла Лена – в куртке, застёгнутой до подбородка, с термосом в одной руке и контейнером в другой. Щёки её порозовели от холода.

– Ты сегодня не ел, – сказала она вместо здравствуй. – Вот, возьми.

Термос и контейнер она протянула так буднично, словно уже привыкла меня подкармливать по вечерам.

Я посторонился.

– Заходи.

Она зашла, огляделась по-хозяйски: беспорядок рабочий, пол метёный. Взгляд зацепился за верстак, за записную книжку в картонной обложке.

– Чья это? – спросила Лена. – Выглядит старинной.

Я ответил не сразу, сначала поставил контейнер и термос на подоконник.

– Дедова. Нашёл в подвале.

– И что там?

Я взял книжку, открыл на той странице, где были инициалы.

– С этим человеком дед работал как с поставщиком. Потом написал рядом: «надёжный был, пока не пришли к нему». – Я закрыл книжку. – Думаю, что этот же человек разорвал потом контракт с отцом и со мной.

В углу снова кашлянул Кузьмич.

– Виталий Борисович Морозников? – расшифровала инициалы Лена.

– А ты его тоже знаешь?

– Он поставлял компоненты моей бабушке. – Лена говорила ровно, но в голосе была настороженность. – Хороший был поставщик, честный. А потом вдруг сказал бабушке, что на него давят сверху, и он вынужден прекратить поставки. Она тогда здорово расстроилась, они лет пятнадцать вместе работали.

Я покивал: значит, и бабушка Лены тоже.

Сколько ещё таких же историй существует в городе, про которые я просто не знаю? Сколько людей получили тот же разрыв контракта, ту же формулировку про «давление сверху»?

Но это всё равно не давало мне права обвинять Виталия Борисовича. Ну да, он трус. Но ведь это не значит, что он подбросил пакет.

– Хорошо бы поговорить с ним, вызвать на откровенность, – сказал я. – Но у меня есть только адрес склада.

– Он живёт на Заречной. – Лена задумалась. – Я не помню дом, но могу спросить у знакомой на рынке, она живёт в той же стороне города. Я всё равно завтра на рынке буду. Мне это несложно.

Я накрыл записную книжку ладонью.

– Узнай. Только не в лоб спрашивай. Придумай какой-нибудь рабочий предлог.

– Понимаю, – кивнула Лена. – Я найду как спросить, если ты поешь наконец.

Я открыл контейнер. Гречка с котлеткой, ещё горячая. Запах был обалденный, и я понял, что могу съесть всё, даже вместе с контейнером.

– Шпашибо, – сказал я с набитым ртом. – Я и правда как-то шабыл. Навалилось фсё…

– Ешь, – ответила она и улыбнулась.

Когда Лена ушла, я налил Кузьмичу ещё молока. Наговор произнёс тихо, почти себе под нос, так, как дед делал.

Кузьмич выбрался из своего угла, потянулся к молоку.

Пил медленно, осторожно, маленькими глотками, как пьёт человек, у которого горло болит, и он ещё не уверен, что не станет хуже.

Я тем временем прибрался на верстаке. Разложил инструменты по гнёздам, смахнул щёткой рунную крошку.

Меня отпустило немного. Компас дал мне уверенность, что преступника я найду.