Текст книги "Не стучите по артефакту! (СИ)"

Автор книги: Ник Михайлов

Соавторы: Андрей Куняев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Не стучите по артефакту!

Глава 1

Автобус высадил меня на остановке «Улица Берёзовая» родного Зареченска и укатил, обдав сизым выхлопом. Так чадят старые движки на дешёвых кристаллах.

Я остался стоять на потрескавшемся асфальте с сумкой через плечо. Всего-то у меня и осталась одна эта сумка. В ней как раз помещался итог двадцати семи лет жизни: несколько рубашек, набор отвёрток с рунными насадками (я не сдал его на прежней работе из принципа), да свидетельство о смерти отца в синей пластиковой папке.

Столичная жизнь осталась позади. Вместе с сокращением и письмом из отдела кадров: «Уважаемый Алексей Сергеевич Тихонов! Ваша должность оптимизирована. В двухмесячный срок вы должны…»

Из-за этой самой «оптимизации» я даже на похороны не смог приехать. А потом ещё пришлось дорабатывать два месяца, закрывать личные дела.

Отец не обиделся бы на меня. Он и живой умел уходить тихо, не отвлекая людей от дел.

Как вышло, что он – сильный и крепкий – умер вот так, вдруг? Почему ни разу не позвонил и не написал мне, что болел?

Сердце, конечно, штука коварная. Но ведь и инфаркт не настигает человека совсем без причин. Отцу было всего пятьдесят. Я уже знал от юриста про долги и просроченную лицензию, но ведь всё это можно было как-то решить?

Поздно я взялся рассуждать. Теперь уже ничего не поправишь.

Вздохнул, закинул сумку на плечо и пошёл вглубь родного района. По знакомым с детства улицам к мастерской деда, отца, а теперь и моей.

Здесь всё было знакомо до боли. Всё те же панельки – серые, в подтёках, с балконами, застеклёнными вкривь и вкось. Рядом – тихие улочки частного сектора – пёстрого и старенького.

На балконе третьего этажа углового дома по-прежнему стояла клетка с механической птицей. Сосед дядя Гена завёл её когда-то вместо живой, и пичуга начинала петь всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь с маной выше среднего.

Сейчас птица молчала. То ли заряд кончился, то ли руны просели – лет десять прошло с тех пор, как я уехал из родного города.

По пути зашёл в магазин «Продукты. 24 часа». Он всегда стоял тут, на углу, только вывеску обновили. У входа старушка торговала с ящика картошкой и чесноком.

Купил кое-какой еды, чай, сахар и пакет молока, куда ж без него? Хотя… мастерская три месяца уже стоит без хозяина. Может, и не понадобится мне молоко.

Я вышел из магазина и остановился как вкопанный. Там, где раньше ютилась лавочка мастера-часовщика Степаныча, теперь сияла стеклянная витрина. Поперёк фасада тянулась набившая оскомину надпись: «МагСервис Плюс». Ваш быт под защитой'.

Так вот оно, значит, как. «МагСервис», значит, добрался и до Зареченска.

Меня вышвырнули, а сами уже тут как тут?

Ладно, посмотрим ещё, кто кого. Тут дед мой работал, отец работал. И меня вам, гадам, не выжить!

Только сейчас я наконец кое-что понял про неожиданную смерть отца.

Не долги его убили и не просроченные лицензии. Виновата была вот эта стеклянная витрина с круглосуточной гарантией и горячей линией. Не смогла мастерская тягаться со столичным гигантом. И смириться с этим отец не смог.

Я кивнул сам себе и быстро зашагал дальше. Свернул в знакомый двор, заросший клёнами и крапивой.

Ремонтом тут и не пахло, скорее запустением. Качели облезли до арматуры, песочница превратилась в клумбу для сорняков, нахохленные голуби обсели лавочку и посматривали на меня с подозрением.

Мастерская размещалась в полуподвале старого четырёхэтажного дома, втиснутого между панелек. Она почти не изменилась. Дед делал всё крепко, на века.

Правда, железная дверь, когда-то окрашенная в зелёный цвет, совсем облупилась и стала рыжей. Охранял её навесной замок, тяжёлый, с подтёками бурого. Давно не открывали, сразу видно. Сколько ж я тут не был?

Молодой я был, глупый. В столице учиться хотел. Ушёл из родного дома и дверью хлопнул. Бросил всё, что двумя поколениями наработано. Не подумал, что мастерская без меня не выживет.

Я поднял глаза на вывеску над дверью. Когда-то она была новенькой: благородное тёмное дерево, золочёные буквы.

Сейчас от золота остались едва заметные чешуйки, а буквы выцвели. Но читалось всё ещё хорошо: «Тихонов и сын. Ремонт артефактов».

Я достал связку ключей и вздохнул. Изо рта повалил пар. Хоть сейчас и начало октября, к вечеру слегка подморозило. Осень в Зареченске и раньше была злая.

– Ну… здравствуй, – сказал я негромко. – Принимай, что ли, блудного мастера?

Вставил ключ в замочную скважину, провернул, но… замок не поддался.

Подёргав ключ, я понял, что язычок цепляется за что-то внутри.

Поломки не было, я бы ощутил её руками, я же всё-таки мастер. Ключ и замок – это тоже своего рода артефакты. Мне приходилось такое чинить.

Но в данном конкретном случае виновата была не поломка. Сам замок не хотел признавать меня за хозяина.

Вот, значит, как? Я повертел ключ в руках. А ведь он даже не отцов, а дедов. Я помнил этот деревянный брелок с выжженным оберегом от воров. Дед его сам резал.

– Ну открывайся же, это свои! – прошептал я.

Со второй попытки, но замок всё-таки сдался. Узнал, собака такой.

Дверь подалась тяжело, нижним краем процарапав по полу. В лицо дохнуло застоявшимся пыльным воздухом. Мне показалось, что мастерская стояла заброшенной не месяцы, а долгие годы.

Я постоял на пороге, немного робея, а потом шагнул внутрь.

Пыль лежала вокруг ровным слоем. Серое одеяло пушилось на верстаке, на стеллажах, на полу. Свет из окна, мутного от грязи, падал косой полосой, и в этой полосе медленно кружились пылинки.

Дедов верстак стоял, как и раньше, у дальней стены. Длинный, в шрамах от паяльника. Под пылью, угадывались инструменты: лупа на штативе, тиски.

Слева тянулись стеллажи и шкафы с десятками выдвижных ящичков. На каждом была наклейка с надписью дедовой рукой: «Кристаллы, D-класс». «Проволока медная». «Резцы по руне».

Я открыл один из ящиков. Внутри, в гнёздах, действительно лежали резцы по руне, целый десяток. Инструменты были на месте, что уже хорошо. Правда, затупились они совсем, но сколько-то ещё поработают.

Медленно пошёл вдоль стеллажа, ведя ладонью по ящикам. Серая пыль собиралась под пальцами в валик, и я стряхивал её на пол.

Дошёл до диагностического стола, который примостился в углу. Большой, на массивных ножках, со встроенным кристаллом-индикатором по центру.

Это было сердце мастерской. Сюда клали артефакт, и кристалл показывал, где у него течёт мана, где спеклись руны, а где истощился заряд.

Я наклонился к столу, смахнул пыль с кристалла и обомлел: трещина!

Она тянулась через весь кристалл. Глубокая, до самой сердцевины, а внутри кристалла просматривалась мутная белизна.

Артефакт умер. Его теперь не починить, только менять, а индикаторный кристалл такого размера и чистоты стоит как подержанная машина.

– Ну, а чего ты ждал? – спросил я сам себя.

Голос в пустой комнате прозвучал глухо, как чужой.

Точильный станок стоял рядом со столом. У него, как назло, порвался приводной ремень. Лопнул давно: концы успели задубеть и завернуться. Без ремня станок – просто железная тумба.

Ладно, ремень заменить – копейки, сделаю за десять минут, был бы запасной. А вот кристалл – это уже месячная выручка. Если бы была у меня ещё эта самая выручка.

Я выпрямился и потёр лицо ладонью. На пальцах осталась пыль, на лице, наверное, тоже. Плевать.

Списка того, что придётся отремонтировать, у меня ещё не было, но в голове он уже складывался: кристалл заменить, ремень заменить, контуры – все до единого вскрыть и почистить, проводку проверить…

И тут я увидел фотографию.

Она висела между стеллажом и окном, в простой деревянной рамке, под стеклом. И стекло почти не запылилось, будто его кто-то иногда протирал.

На фото трое стояли у верстака. Дед в своём кожаном фартуке, прожжённом на животе: руки в боки, борода лопатой. Справа совсем ещё молодой отец, а рядом с ним, прижатый к дедову боку, я. Мне тогда было лет восемь, наверное. Одет я был в фартук, как настоящий мастер, глядел уверенно, улыбался.

Как же давно это было.

Я молча стоял перед фотографией. Пыль танцевала в косой полосе света, тишина давила на уши. Слёз не выступило, не так меня воспитали отец и дед.

– Ладно, – произнёс я наконец. – Ладно, прорвёмся. Я же приехал.

Снял рамку со стены, протёр стекло рукавом и поставил на верстак. Пора было браться за уборку.

Но только закатал рукава, как в углу за стеллажами что-то завозилось и зашуршало.

Ну, наконец-то. Жив, курилка!

Я быстро нашёл в шкафу блюдце. Сполоснул под краном. Вода пошла ржавая, потом просветлела – хорошо. Вытер блюдце многострадальным рукавом. Налил молока из пакета.

Дальше нужно было следовать ритуалу.

Я поставил блюдце на подоконник, поклонился порогу, сел на табурет и стал молча ждать. С нечистью без вежливости никак нельзя.

Тишина в мастерской сделалась плотной, как вата. Где-то на улице прошумела машина, забрехала собака. Я сидел и ждал.

Прошло, наверное, минут пятнадцать, а может, двадцать. Может, зря я сижу? А вдруг шорох просто почудился мне?

Я начал считать варианты. Если домовой ушёл, это плохо, конечно, но не полная катастрофа. Если угас – хуже, нужно будет срочно оживлять мастерскую, искать нового маленького хозяина. А сумею ли я его найти?

Ну, где же он? Ну, не мог же он так быстро угаснуть?

Бесхозный дух без хозяина, без живого присутствия в доме, держится год, ну, два от силы.

Дед умер три года назад. Отец… А вдруг домовой вообще не принял его за хозяина?

Я смотрел на блюдце и думал: вот сейчас встану, вылью молоко и уеду. Если домовой ушёл или умер, мастерская тоже умерла. Зря приехал. Ничего тут уже не починить.

И тут за стеллажом с запчастями тихонько шаркнуло. Едва слышно. Будто кошка шебуршится.

Я затаил дыхание.

Из-за стеллажа высунулась рука. Маленькая, грязная. За ней – всклокоченная борода, в которой запуталась паутина.

Блеснули глаза. Они напоминали два уголька, а в них – ни капли радости.

Домовой Кузьмич смотрел на меня так, словно не узнавал или совершенно поставил на мне крест. Неужели, совсем позабыл или обиделся на людей?

Он был меньше, чем я помнил. Весь какой-то усохший, серый от пыли. Шерсть на загривке свалялась. Только глаза были всё те же – острые и недобрые, всё подмечающие.

– Кузьмич, хозяин приехал, – тихо сказал я.

Домовой выбрался из своего угла, где его просто так и не разглядишь, встал, опираясь спиной о шкаф, скрестил руки на груди. Мрачно оглядел меня сверху донизу. Хмыкнул недоверчиво.

– Явился-не запылился, – выговорил он наконец. – Отец у его помер, мастерская вся погнила, крыша течёт, руны осыпались. А он, значится, тут как тут.

Я мог рассказать в свою защиту многое. Что меня держала работа за тыщу вёрст. Что отец сам отмахивался, говорил по телефону «всё нормально, сынок», а я, дурак, верил. Что про долги узнал только от нотариуса.

Всё это было правдой, но домовой всё равно не поймёт. Для него это чужое.

Я молчал. Чего оправдываться? Жизнь такая, какая она есть. Главное, я вернулся, и теперь мастерская снова будет работать.

Наконец борода Кузьмича дрогнула, угольки глаз скользнули на блюдце.

– Пакетное, – буркнул он, и в этом одном слове было всё его презрение к новому веку. – Дед живое носил. С рынка, от Дарьиной коровы. Тёплое ещё. А ты – пакетное.

– Какое было, – ответил я. – Завтра поищу тебе живого.

Он фыркнул. Прошлёпал к подоконнику – мелкими, шаркающими шажками, чуть припадая на левую ногу. Влез по ножке табурета, перебрался на подоконник. Постоял над блюдцем, принюхался, скривил мордочку.

И всё-таки придвинул блюдце к себе. Подтянул поближе, к самой груди, словно боялся, что отниму.

– За-а-втра, – повторил он, не глядя на меня. – Говорить-то ты горазд. Все вы, люди, говорить гора-а-зды.

Но молоко не выпустил. Сидел, обняв блюдце, маленький, пыльный. В косом луче от окна было видно, как медленно разглаживается на его загривке свалявшаяся шерсть.

Я выдохнул. Впервые за весь этот день.

– Завтра, Кузьмич, – повторил я. – Завтра принесу живого молока.

Казалось бы, ну как можно любоваться на недовольного домового? Но я сидел и с улыбкой смотрел, как Кузьмич ворчит, но пьёт молоко.

– Давно последний клиент был? – спросил, когда он поставил блюдце.

Кузьмич почесал за ухом. Загнул указательный палец.

– Осенью приходили, было такое. Старуха с верхнего, утюг ей чинили – заклинание разгладки село. – Он загнул второй палец. – Потом мужик приходил с гравировкой на ноже. Отец отказал, сказал – не его профиль. – Третий палец Кузьмич загибать не стал. Нахмурился. – А потом… потом отец дверь закрыл. И больше не открывал никому.

– Совсем?

– Совсем. – Домовой развёл маленькими ручками. – Сидел вон там, где ты сейчас сидишь. Бумаги эти людские читал. День читает, ночь читает. Телефон звенит, а он его не берёт. Опять звенит – не берёт. Я ему подсовывал – он отодвигал. Он и тебя звать не хотел.

Я покивал молча. Сказать домовому мне было нечего.

– Он и чай перестал пить, – добавил Кузьмич обвинительно. – Раньше всегда чайник кипятил. А под конец – нетути. Холодный чайник стоял.

Я ещё раз кивнул. Ну что тут скажешь?

Мы долго сидели с Кузьмичом молча, думая каждый о чём-то своём. Дневной свет за окном потихонечку угасал, в мастерской становилось сумрачно, и только глаза домового поблёскивали двумя угольками.

Я поднялся и включил свет. Нашёл ведро, тряпку и веник.

– Так ты взаправду надолго приехал? – недоверчиво удивился Кузьмич.

Голос был по-прежнему ворчливый, колючий, но было понятно уже, что домовой очень соскучился по людям и глубоко в душе очень рад мне.

Намочив тряпку, я первым делом стёр пыль с верстака. Под ней проступило старое тёмное дерево, отполированное руками трёх поколений. Тёплое на ощупь, даже как будто живое.

– Насовсем я приехал.

Кузьмич фыркнул громко, презрительно, будто я сморозил глупость.

– Ага. Насовсем он приехал, как же. Все так говорят. А потом молоко скиснет – и нету вас. – Он сполз с полки, кряхтя, отряхнул невидимую пыль со штанов. – Тут ремонта на год. Оборудование село, руны поплыли.

– Ремонт начну прямо завтра, – пообещал я.

– За-автра, – проворчал домовой и добавил совсем тихо, так что я едва расслышал: – Лучше бы завтра молока принёс свежего.

– Будет тебе молоко, Кузьмич. Утром. А сейчас надо заняться порядком. Как мне тут спать, в такой-то пыли?

Домовой не ответил, да я пока и не ждал от него никакой помощи.

Подошёл к стеллажу и начал уборку с верхней полки. Методично, как учили отец с дедом. И порядок наводил, и проверял, где какой инструмент лежит.

Ещё один рунный резец обнаружил в фетровом чехле, замотанном бечёвкой. Костяная рукоять потемнела, но цела – ни трещины. И сталь хорошая, родовая.

Потом нашёлся набор щупов-диагностов. Семь штук, в потёртом кожаном свёртке с петлями. Наконечники окислились, мана сквозь них пойдёт с шумом, как вода сквозь ржавую трубу. Лишь шестой, самый тонкий, для рунных капилляров – живой и чистый, будто вчера из лавки.

Мерный кристалл на маноёмкость лежал на средней полке в коробочке с ватой. Достал его и сразу увидел трещину, что шла наискось через всю грань.

Сердце ёкнуло: таким без калибровки мерить, что с кривой линейкой дом строить.

Но приложил кристалл к щупу, погонял по контуру капельку остаточной маны из собственного пальца, и кристалл откликнулся ровно. Калибровку он всё-таки не растерял.

– Это дед его уронил, – неожиданно возник за спиной Кузьмич.

Я улыбнулся и продолжил протирать и разбирать полку. Не выдержал Кузьмич, включился в работу. Будет ему завтра парное молоко.

Паяльник обнаружился на нижней полке, в самом углу. Старый, ламповый, с серебряным жалом. Дед мне на него в детстве даже дышать не давал.

Я воткнул шнур от паяльника в сеть, и через минуту жало налилось теплом. Работает!

Вот так, за уборкой, я дошёл до самой нижней полки. И там, за коробкой с бракованными кристаллами и мотком медной проволоки, обнаружил небольшой деревянный ящик тёмного дерева с латунными уголками.

На крышке была вырезана монограмма: «И. Т.». Иван Тихонов. Дед.

Я повертел ящик в руках, попробовал открыть крышку, но ничего не вышло. Ящик был заперт, да ещё и особым ключом. Дед такое любил: закрыть и зачаровать.

– Кузьмич! – позвал я. – А где ключ?

Домовой вдруг настороженно насупился.

– Потерялся ключ, – буркнул он, глядя в сторону. – Не знаю, куда это он мог деться. Давно дело было, забыл всё.

Вот оно, значит, как. Всё ещё не доверяет мне, значит, Кузьмич. Секреты у него от меня… Ладно. Потом разберусь.

Я поставил ящик на место.

Кузьмич облегчённо засопел и принялся вытирать с полки несуществующую пыль.

Я почесал щёку с уже пробивающейся щетиной. Ну-с, подведём первые итоги.

Резец заточить – это час работы, да и не всякий заточишь в домашних условиях. Мда…

Три хороших щупа… Их хватит на диагностику самого простого: холодильники, чайники, утюги.

Кристалл рабочий, мерить можно, осторожно, с поправкой на трещину.

Паяльник – настоящее золото, такого теперь не делают.

Плюс мои рунные отвёртки.

На базовый ремонт – на то, чтобы прокормиться, – этого хватит. Не разгуляешься, но и с голоду не помрёшь.

А вот диагностический стол… С ним-то что делать?

Обернулся к столу – стоит у дальней стены, мёртвый, тёмный, рунная плита затянута пылью, индикаторы погасли. Без диагностического стола мне было никак нельзя. Если поломка простая, руками да щупами причину найду. А в сложном буду тыкаться вслепую, гадать, по чём зря.

– Стол надо починить первым! – сказал я вслух.

Кузьмич презрительно шмыгнул носом.

– Эк размахнулся, – проворчал он. – На что ремонтировать-то будешь? Денег-то нетути. Я ж считать обучен. Я при Иване весь приход-расход в уме держал, пока он бумажки терял. За один твой гравёр – пол-лавки у Морозовых купить можно.

– Да знаю я, знаю.

Я не стал спорить с Кузьмичом. Спорить с домовым о деньгах – всё равно что спорить с весами о собственном весе. Они правы, и от этого не легче.

– Ничего, начнём с того, что есть, – ответил я. – Наведём чистоту. Что-то заработаем и починим стол. Ну да, не сразу, конечно, починим, но со временем всё получится.

Чтобы слова не звучали пустой бравадой, я снова взялся за тряпку.

За спиной стало подозрительно тихо.

Я решил было, что Кузьмич обиделся и ушёл дуться в свой угол. Но потом вдруг в углу зашуршало что-то и стукнуло.

Я оглянулся. Оказывается, это домовой вернулся с веником из ивовых прутьев.

Не глядя на меня, он молча взялся мести от угла к порогу. Я хмыкнул и тоже углубился в уборку.

Так мы с ним и работали – я наверху, он внизу. Тряпка скользила по дереву, веник шуршал по полу, и эти два звука дружно сходились где-то посередине мастерской.

За окном постепенно синело, потом загустело до фиолетового.

На стекле зажглись отражения двух ламп – нашей и чужой, той, что стояла через дорогу. В Зелёной Аптеке тоже ещё не спали.

Я выжал тряпку в последний раз, разогнул спину и оглядел мастерскую. Славно поработали! Верстак аж блестит!

Кузьмич домёл до порога, аккуратно подбил кучку мусора к щели под дверью и оставил так, будто к утру она сама на улицу уйдёт.

Может, и уйдёт. У него свои порядки.

Аккуратно прислонив веник к стене, домовой буркнул в темноту, не глядя на меня:

– Молока бы, эх… Дом без парного молока – ну какой это дом!

– Завтра, – отозвался я. – Будет тебе завтра самое настоящее парное молоко.

Он хмыкнул и неспешно, вразвалочку ушёл спать. Дошагал до угла и растворился в полутьме, словно его и не было.

Мне же отдыхать было ещё рано. Большую пачку бумаг разобрать требовалось. Отцовы долги.

Или на завтра их отложить? Я же с дороги, да и уборку вон какую осилил.

Глаза начали предательски слипаться, но я вдруг почувствовал, что надо бы всё-таки разобрать сегодня бумаги.

Завтра проблем добавится. Придут ещё бумаги из МИББ. Где-то в этом городе уже лежал на чьём-то столе наш адрес, и кто-то ставил под ним печать.

Я решительно встал. И решительно… пошёл искать раскладушку.

«Завтра, – сказал я себе. – С бумагами – завтра. Иначе я тут сидя усну. Ничего страшного не случится, если бумаги полежат до завтра».

Никуда они не убегут. Разберусь и с этим.

Глава 2

Ночевать я решил прямо в мастерской, в гостиницу не поехал.

Квартиру отец продал, наверное, пытался покрыть долги. Но дед и в хорошие времена часто оставался ночевать в мастерской, почему бы мне не попробовать?

Раскладушку я нашёл в подсобке – там же, где дед её и оставил, судя по всему, лет двадцать назад.

Пружины ныли как голодный кот. Одеяло пахло нафталином и ещё чем-то неуловимым, стариковским, домашним. Я лежал, смотрел в потолок, где даже в темноте угадывались подтёки от старой протечки, и слушал, как Зареченск засыпает за окном.

Думал об отце и о деде. Вспоминал наши споры, когда я собрался ехать покорять Москву. Дед ругался, а отец поддержал меня, сказал, что, возможно, у меня свой путь, не связанный с семейным делом. А ещё сказал, что если мне судьба работать тут, в мастерской, то я обязательно вернусь.

Я тогда посмеялся: что значит судьба? Ерунда же! Я был полон амбиций, мечтал заявить о себе во весь голос, надеялся, что большой мир примет меня.

Он и принял. Повертел, прожевал и выплюнул. И вот я опять дома, в семейной мастерской. Только ни деда, ни отца больше нет.

За этими мыслями я и заснул, под утро.

Проснулся от того, что кто-то колотил в дверь. Стук был громкий, тяжёлый и даже какой-то наглый.

Я встал, поморщился – спина отозвалась ожидаемо, – натянул джинсы и пошёл босиком открывать.

За дверью стоял курьер в форменной куртке с эмблемой МИББ – Магической Инспекции Бытовой Безопасности. Это был совсем ещё молодой парень с планшетом и выражением лица человека, которому осталось развезти ещё двадцать таких же конвертов.

– Тихонов Алексей Сергеевич? – спросил курьер, глянув в планшет.

– Он самый.

– Заказное. Распишитесь. – Он сунул мне в руки планшет, ткнул пальцем в нужную строчку и прошипел сквозь зубы: – Я бы на вашем месте отказался от такого сомнительного наследства.

– Спасибо, в советах пока не нуждаюсь.

Я взял стилус. Чуть помедлил, потом размашисто расписался.

Курьер строго посмотрел на меня, потом на подпись и вручил мне конверт.

Конверт был плотный, с гербовой печатью: двуглавый орёл в рунном круге и надпись «МИББ» строгим казённым шрифтом. Такие конверты приходят, когда государство решило, что пора взыскать с тебя сразу за все грехи.

Курьер тут же ушёл, не прощаясь. А я положил конверт на верстак, надел рубашку и поставил греться чай.

Кузьмич тоже проснулся, вылез из-за шкафа и затаился у батареи. Тихо так сидел, боялся даже пошевелиться. Только сопел, жалея то ли меня, то ли мастерскую.

Мне некогда было разбираться в его настроении, потому что я уже вскрыл конверт.

Внутри лежал официальный бланк с тремя печатями. Читалась легко, потому что казённый язык в таких вещах прямой, как лом.

– «…задолженность по коммунальным платежам, арендным обязательствам и государственным сборам на объекте по адресу…» – я читал вслух, почти механически, как читают инструкцию. – «…общая сумма долга составляет восемьсот сорок семь тысяч рублей… срок погашения – шесть месяцев с момента уведомления… в случае невыполнения – арест движимого и недвижимого имущества и опечатывание помещения…»

Ну, движимого у меня и арестовывать нечего, разве что босые ноги. А вот недвижимое… Это ведь наша семейная мастерская!

Восемьсот сорок семь тысяч…

Я дочитал до конца, хотя дальше шли только реквизиты для оплаты и контактный телефон горячей линии. Сложил бумагу. Бросил её на верстак.

Кузьмич горестно вздохнул и снова затих. Стало слышно, как на улице идёт дождь. За окном по стеклу ползла вода.

Восемьсот сорок семь тысяч. Полгода. В активе – мастерская без клиентов с треснутым диагностическим кристаллом, точильный станок без ремня, и руны, которые поплыли ещё при отце. Ну и «МагСервис Плюс» в двух кварталах, на месте лавки Степаныча, с блестящей витриной и корпоративной гарантией высококачественного ремонта.

Я посмотрел на Кузьмича и сказал бодро:

– Ну что ж, теперь у нас есть расписание на полгода!

Домовой что-то проворчал себе в бороду, но чуть придвинулся к верстаку. На сантиметр, может на два. Незаметно, как будто само собой получилось.

Чайник закипел, и я налил себе чаю.

Восемьсот сорок семь тысяч – это цифра, с которой не поспоришь. Это не «плохо идут дела» и не «надо бы поднажать». Это конкретный счётчик, на который тебя посадили, конкретный срок, конкретные последствия. В каком-то смысле даже удобно: думать не надо, всё уже решено за тебя. Либо выплачиваешь всю эту сумму, либо у тебя конфискуют мастерскую.

И сразу все заботы – долой. Отберут мастерскую, нечего будет и восстанавливать.

Я посмотрел на письмо, такое белое и безобидное на вид. Потом на старые стеллажи, на треснутый кристалл диагностического стола, отливающий тусклым розоватым светом.

Дед строил эту мастерскую. При нём она славилась на весь Зареченск.

Отец держал мастерскую, как мог, сколько мог. У него тоже была репутация хорошего мастера.

Полгода – это много, если знаешь, что делать. Это почти ничего, только если стоишь на месте и смотришь на бумажки с печатями МИББ.

Я допил чай и поднялся.

– Начнём с анализа ситуации, – сказал я, ни к кому особо не обращаясь.

Кузьмич не ответил. Но и к батарее не отвернулся. А ведь мог бы вообще убежать сейчас от меня. Если бы не поверил, что я справлюсь. Ну что ж, хотя бы домовой мне верит и надеется на меня.

Коробку с бумагами отца я нашёл там, где и ожидал, – под стойкой приёмки. Она была задвинута в самый дальний угол.

Картон успел набухнуть от сырости, уголки расползлись. На боку рукой отца было выведено синим маркером: «ДОКУМЕНТЫ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».

Да я и не стал бы выбрасывать, пап.

Поставил коробку на верстак. Кузьмич деловито перебрался поближе и уселся на край табурета с видом существа, которому совершенно не интересно, что там внутри. Оно просто посидеть рядом пришло.

– Можешь не притворяться, – сказал я. – Вижу же, что тебе интересно.

– Я и не притворяюсь, – буркнул Кузьмич и поболтал ногой. – Просто сижу.

Открыл коробку. Набита она была доверху.

Первый слой бумаг показался привычным. Даже немного успокоил своей понятностью и скучной объяснимостью. Тут были накладные от «МагКомп Снаб» за компоненты – за последние полтора года суммы явно ужались, позиций стало меньше. Квитанции за аренду – оплачено, оплачено, оплачено, и вдруг… дырка на три месяца, потом снова оплачено, но уже с пометкой о пени.

Что тут ещё? Коммуналка. Налог на профессиональный патент. Страховка на оборудование, которое не обновлялось лет восемь.

Я сразу раскладывал бумаги по стопкам: поставщики, аренда, налоги, коммуналка.

Всё плохо, но всё понятно. Мастерская умирала вяло, медленно. Так умирают маленькие мастерские, когда рядом открывается большой блестящий конкурент с корпоративным ресурсом и ценами ниже себестоимости.

Это знакомо и объяснимо. Тем более, что цены конкурент потом повышает, когда задушит мелких частников.

Потянулся за следующей стопкой.

Три квитанции лежали, скреплённые вместе. Видно, что отец сам их собрал. Это были штрафы МИББ.

Я развернул первую квитанцию: «Нарушение п. 4.2.1 Правил маркировки бытовых артефактов. Отсутствие актуального ЕМР-кода на диагностическом оборудовании».

Оформлено всё было как полагается: дата, подпись инспектора, печать. Штраф – семь тысяч рублей.

Вторая квитанция: такое же нарушение, тот же пункт, но другой инспектор. Через неделю после первой. Одиннадцать тысяч – повторное.

Третья: ещё через неделю. Снова другой инспектор. Снова тот же пункт! Восемнадцать тысяч – систематическое.

Я положил все три квитанции перед собой и уставился на них.

Так не бывает. Я достаточно проработал в этой сфере, чтобы знать: когда МИББ фиксирует нарушение, они выдают предписание об устранении. Ты устраняешь – акт закрыт. Если не устраняешь, тогда следующий штраф.

Но одно и то же нарушение, зафиксированное тремя разными инспекторами с интервалом в неделю?.. Это уже не контроль, это же подстава какая-то!

– Кузьмич? – позвал я.

– Чего? – неохотно откликнулся домовой.

– Скажи, к отцу что, три раза за месяц приходили из МИББ? Разные люди?

Домовой ответил не сразу. Я краем глаза увидел, как он стал чуть меньше – не физически, а как-то сдулся, осел.

– Приходили, – буркнул он наконец. – Плохие люди, злые.

Я кивнул и стал дальше разбирать бумаги.

Снова пошли неинтересные чеки, расписки… Письмо, которое заинтересовало меня, обнаружилось в самом низу. В белом конверте с логотипом «МанаКристалл Дистрибьюшн».

Это был наш постоянный поставщик. Я вытащил, развернул: «Уважаемый Сергей Иванович, настоящим уведомляем о прекращении поставок в адрес ИП Тихонов С. И. в связи с пересмотром логистической политики компании. Приносим извинения за неудобства».

Это называется – отказали без объяснений.

«МанаКристалл» – не рядовой поставщик. Они работали с дедом ещё до того, как отец принял мастерскую. Почти двадцать лет сотрудничества. И вдруг – «пересмотр логистической политики».

Я перевернул конверт. Там была сложенная вчетверо бумага – черновик. Отцовский почерк, быстрый, наклонный. Несколько строчек, потом зачёркнуто, снова строчка, снова зачёркнуто.

«Уважаемый Виталий Борисович, я понимаю, что на вас оказывается давление, и я не держу на вас зла, но прошу хотя бы объяснить…»

Зачёркнуто.

«Виталий Борисович, мы знакомы восемнадцать лет, и я думаю, вы имеете право знать, что я знаю, что…»

Зачёркнуто.

«Я понимаю, что вам сделали предложение, от которого…»

И всё. Дальше – пусто. Письмо так и не было дописано.

Я долго смотрел на эту последнюю фразу.

Бумага была дешёвая, офисная, и зачёркивания от шариковой ручки продавили её насквозь.

Представил себе, как отец сидел здесь, за этим же верстаком, и пытался написать письмо человеку, который бросил его после стольких лет сотрудничества. Писал, зачёркивал, снова писал… И не мог подобрать нужных слов.

Я сложил письмо и черновик отца в конверт. Положил рядом с тремя квитанциями МИББ.

– Похоже, его топили, – сказал я негромко.

Кузьмич насупился. Маленький, серый, с колтунами в шерсти, он мрачно смотрел на коробку с бумагами.

Я накрыл бумаги ладонью. Эх, была бы такая магия, чтобы раз – и ничего этого больше не было!

Шесть месяцев. Восемьсот сорок семь тысяч плюс проценты. Поставщик, которого запугали, наверное, так, что он слился. Инспекторы, которых натравили на мастерскую. И где-то за всем этим маячила блестящая витрина «МагСервис Плюс».

Я сложил три квитанции и письмо в отдельную папку и потянулся.

Спина хрустнула – напомнила, что я провёл за столом часа два, не меньше. Бумаги отца умели съедать время.

– Кузьмич, – сказал я в пространство. – Мне нужно срочно открывать мастерскую, начинать работу, деньги сами себя не выплатят. Кристалл быстро не починить, значит сейчас нужен хотя бы универсальный диагностический щуп. Из тех, что в мастерской – только три более-менее исправны, и они – для локальных поломок. Этого мало для нормальной работы. Без универсального щупа открываться нельзя. Ведь были же запасные, да? Эй?