Текст книги "Если хочешь быть волшебником"

Автор книги: Натан Полянский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

22. Восхождение на вершину

У полуразобранной веялки, одетый в синий рабочий комбинезон, стоит Федор Иванович. Он что-то рассказывает обступившим его подросткам в форме учащихся ремесленного училища. Некоторые не все понимают, мастер терпеливо повторяет объяснение, потом велит одному из слушателей крутить маховик, а тем временем остальные наблюдают за движениями рычагов и решет в машине.

Позади всех стоит Лева. Он здесь уже минут двадцать. Заслушался и совсем забыл о цели своего прихода. Тут же, под навесом, дожидается «Крокодил».

Федор Иванович сначала заметил мотоцикл, потом стал искать глазами Леву. Обнаружив его в числе своих слушателей, приветливо кивнул головой. Потом дал ученикам самостоятельные задания и, выждав, пока они разошлись по местам, протянул Леве руку:

– Ну, здоров, мотоциклист!.. С чем явился?

«Мотоциклист» польстило Леве. Он не успел ответить, как мастер предупредил:

– Если снова по поводу мотора, то снимай его.

– Зачем снимать, – запротестовал Лева. – Если бы вы знали, сколько мы намучились, пока нацепили все тросы!

– Не мучились, а учились, – улыбнулся Федор Иванович.

Лева впервые видел Федора Ивановича улыбающимся. И он вдруг почувствовал радость, точно стал свидетелем торжественного события.

– Снимай, говорю, некогда!

И Федор Иванович склонился над мотоциклом. Прошло не больше трех минут – и концы всех тросов управления свободно свисали. Лева на эту работу потратил бы час, а то и два.

– Теперь снимай цепь и выхлопную трубу.

Отдав это приказание, Федор Иванович вернулся к своим ученикам. Он переходил от одного к другому, проверяя, так ли они делают то, что было задано, поправляя и показывая, как надо делать.

Освободив мотор, Лева поднял его на стол. Тогда Федор Иванович достал из-под стола точно такой же мотор и положил его рядом с первым.

– Разбирай, – приказал он коротко, – сначала один, потом второй. Из двух плохих один исправный сделаем. Эти восемь шурупов вывинти отверткой, к этим гайкам подбери ключ и отверни их, боковую крышку сними, а что внутри делается – увидим дальше.

– Как увидим?

– А так… Ты как же думал? Я и сам впервые такой мотор разбираю. Уж при тебе поучусь.

Этого Лева не ожидал. Он был уверен, что Федор Иванович знаком по меньшей мере с устройством тысячи моторов и механизмов, а уж мотор этой марки мотоцикла во всяком случае знает наизусть.

Так они и работали. Федор Иванович время от времени подходил к Леве, давал новое задание, а потом уходил к своим ученикам. Он напоминал шахматиста, играющего на нескольких досках.

Когда Лева снял боковую крышку, перед ним открылась яйцевидной формы камера, в которой помещалась группа тонких дисков. На их оси была укреплена шестерня, соединенная цепью с другой шестерней. Сколько Лева ни смотрел на эту систему дисков и шестерен, он не мог сообразить, для чего она.

– Это сцепление, – пояснил Федор Иванович, подходя к столу. Он легко вывинтил три шурупа, вынул из-под каждого винтообразную короткую очень тугую пружинку, после чего диски свободно снялись с оси. Некоторые из них были ячеистыми, в их круглых дырках торчали пластинки пробки, и Лева долго не хотел верить, что эти кусочки обыкновенной пробки намертво зажимают рабочий диск, приводя в движение машину.

Убедившись, что Лева все понял, Федор Иванович велел ему разнимать следующую камеру, которую он назвал коробкой скоростей. С этой работой Лева справился быстро. Не стоило большого труда понять, каким образом то увеличивается, то уменьшается скорость мотоцикла.

И вот разобрана последняя замкнутая полость мотора – картерное пространство. Хотя Федор Иванович предупреждал, что эта полость – самая важная, ее внутреннее устройство оказалось вовсе не сложным. Лева сам, без помощи мастера, понял назначение заключенных в ней деталей.

Так вот этот таинственный палец, стук которого однажды обескуражил Федора Ивановича. Вот поршень, самый простой по внешнему виду. Лева хорошо рассмотрел, как ходит поршень вверх и вниз, каким образом отработанные газы попадают в выхлопную трубу. Все было до того ясно, что только тупица не понял бы, как действует та или иная деталь.

Лева прикрыл куском брезента части разобранного мотора и подошел к Федору Ивановичу.

– Пусть полежат до завтра, можно? Я приведу Николая, чтобы и он посмотрел. Когда еще такой случай выпадет!

23. Савка-водовоз

Николай во дворе перед сараем безуспешно пытался размонтировать скат мотоцикла. Подошла Анфиса Петровна. С минуту она глядела на внука, с остервенением налегавшего всей тяжестью тела на крепкую железную полосу, торчавшую из-под обода колеса, потом спросила:

– И скоро ты, Коленька, снова на своем изобретении поедешь?

Это было сказано вполне серьезно, без тени насмешки, но Николай только буркнул что-то в ответ. Ему никак не удавалось снять покрышку – в одном месте оттянешь, в другом она обратно вскочит в желобок на ободе. Попыхтев еще немного, он рукавом рубашки отер взмокший лоб и обратился к Анфисе Петровне:

– Помоги, бабушка… Мне одному не справиться.

– Значит, и меня в свою компанию втягиваешь? – промолвила Анфиса Петровна, опускаясь рядом с ним на корточки.

– Левы нет, а у меня очень срочное дело, понимаешь?

– Отчего не понять? Ну, показывай, что делать?

Николай протиснул между ободом и покрышкой железную пластину, похожую на стамеску, но подлиннее, и положил на торчащий конец ладонь бабушки:

– Нажимай, не пускай покрышку обратно!

Немного поодаль по окружности он вставил вторую такую же пластину и, напрягаясь, принялся выворачивать покрышку. И только когда ему удалось таким образом освободить около трети длины покрышки, а остальная ее часть свободно заболталась на ободе, Николай сказал:

– Лева машину к Федору Ивановичу погнал. Завтра, видно, будет готова.

– Вот и ладно, – произнесла Анфиса Петровна, поднимаясь. – А то у меня к тебе поручение одно есть: в Дретунь съездить надо.

Она не сказала «езжай-ка», как говорила, бывало, посылая его по воду, за дровами или по другим домашним надобностям, и Николай живо откликнулся:

– Какое поручение?

– Прошу я тебя разузнать, кто в Дретуни при фашистах людям воду развозил. Состоял тогда на этой должности худой высокий паренек, звали его не то Санька, не то Савка… Зайди в сельсовет, фамилию его узнай, имя, отчество, годы – побольше, одним словом, примет, чтобы легче было искать его. Если в сельсовете не знают, людей поспрошай, возможно, родители его живут там или хозяева, у которых квартировал, может быть, друзья имелись или знакомые. Обязательно дознайся, куда девался, где его искать.

– А если никуда не девался, там и живет?

– Тем лучше… Спросишь, не знал ли он отца твоего, партизана Петра Самохина, а еще лучше – попроси его к нам заехать, сама с ним переговорю.

– Хорошо, – ответил Николай. – Завтра после уроков и поеду. За два часа буду там, к ужину вернусь.

* * *

Савелий Дмитриевич заканчивал бриться, когда в дверь его комнаты постучались.

– Да-да, я готов, – крикнул он, вытирая полотенцем лицо.

Но в комнату вошел человек, которого бригадир, очевидно, меньше всего ожидал, – Николай.

– Добрый вечер! – немного смущенно проговорил он.

– Здравствуй. Ну, чего тебе? – произнес Савелий Дмитриевич несколько разочарованным тоном. – Я сейчас, извини, свободным временем не располагаю, ухожу.

Он плеснул на ладонь немного одеколона из граненой бутылочки и, зажмурив глаза, стал растирать его по лицу. Выждав, пока он закончит эту процедуру, Николай скороговоркой произнес:

– Вы Савелий Дмитриевич Курносов?

– Имя свое и отчество я и сам не раз называл тебе, – недоуменно пожал Савелий Дмитриевич плечами, – а из фамилии тоже секретов не делал, хотя и не разглашал ее, потому что запоминается с трудом… А кроме того, она совсем не соответствует фактическому положению вещей, – добавил он, точно оправдываясь, – можешь сам сравнить.

– Ага, – проговорил Николай, не желавший заниматься такими сравнениями. – Вы и в Дретуни бывали?

– Там я родился, там вырос… Туда поеду свой столетний юбилей справлять.

– Так вы и есть тот самый Савка-водовоз?

– Какой тот самый?.. Какой водовоз?.. – протестующим голосом ответил Савелий Дмитриевич. – Что ты!.. Никогда я водовозом не был – от самого рождения бригадиром состою.

– Савка-водовоз, который людям воду развозил…

– Может, и была такая историческая личность в масштабе Дретуни, но почему ты меня подозреваешь?.. Да и имя мое не то. Савка – это Савватей, а я Савелий.

– Савватей? – переспросил озадаченный Николай. – А как же будет сокращенное от Савелия?

– А это уж не твоя забота. Меня, например, в детстве звали Тощий Пентюх – вследствие недостатка в организме витаминов.

Широкая улыбка осветила лицо Николая, он сказал:

– Вы и есть тот водовоз. Секретарь сельсовета так и сказал – какой, говорит, Савка, не Пентюх ли Тощий?.. В Полоцке он нынче, на курсах… Вы это, не таитесь!

– Да к чему тебе сдался тот водовоз? – недовольный своим нечаянным саморазоблачением спросил Савелий Дмитриевич.

– Бабушка вас в гости приглашает. Ведь и она из тех мест, из Дретуни.

– Ну?.. Что же ты раньше не сказал?.. Обязательно приду.

* * *

У Анфисы Петровны днем – вечером она должна была идти на дежурство – собирались гости. Первым пришел Савелий Дмитриевич. Стал у порога, снял фуражку, молча глядел минуты две на хозяйку.

– Вы будете, значит, санитарка больницы Самохина?

– Я, – ответила Анфиса Петровна, удивленная поведением гостя. – Родственник вы больному какому или кто?

– Нет-нет… я так себе… Звали вы меня? – Гость шагнул на середину комнаты, схватил руку Анфисы Петровны пожал ее, сказал: – Почти не изменились вы. Точно такой десять лет назад от нас передачи принимали.

– От кого это – от «нас». Что-то я не припомню…

– Я, собственно, с делами к вам ни разу не являлся, я лишь передаточной инстанцией был, к вам тропинку показывал.

– И показывать не к чему было, ее и без того знали…

– Еще я водовозом был.

– Вы?.. Это вы из Дретуни по моей просьбе приехали? – засуетилась Анфиса Петровна. – Садитесь, прошу! Годы!.. Как меняются люди!.. Тебя бы я должна знать – раза два твоей водицей попользовалась. А вот же не признаю. Даже голоса припомнить не могу, не тот голос.

– Не тот, – подтвердил Савелий Дмитриевич, – огрубел малость.

– Где же ты все эти годы пропадал?

– Где только не был! – махнул бригадир рукой. – И за границей в армии несколько лет на сверхсрочной протрубил, и на Севере пробовал окончательно осесть, да легкими заболел и пришлось в родные места возвращаться… Теперь тут на курсах учусь. А с вашим внуком мы давно друзья – самый понятливый он мотоциклист.

Вошел Федор Иванович. Анфиса Петровна познакомила мужчин, потом поставила на стол блюдо с коржиками, вазу с яблоками и принялась разливать чай.

– Хотела я вас поблагодарить за ласку к внуку моему, – говорила она между тем. – Спасибо, что помогаете мне его человеком сделать.

– Он и без нас парень хороший.

– Позвала я вас по одному делу, да вижу, что не получается оно, – со вздохом сожаления продолжала Анфиса Петровна. – Думала, знакомы вы, а вы даже не глядите друг на дружку.

Федор Иванович пристально посмотрел на Савелия Дмитриевича и покачал головой.

– Не припоминаю…

Савелий Дмитриевич в свою очередь сказал:

– Однажды на почте в дверях столкнулись мы… После того еще в горсовете встречал вас, запомнил.

– Да, нога моя запоминается, – горько усмехнулся Федор Иванович.

– Не следовало мне поминать об этом, – смутился Савелий Дмитриевич, – да уж к слову так пришлось… Теперь, когда вы вашу внешность немного обновили, позвольте спросить: а не встречались ли мы и до Полоцка?

– Будто нет, – пожал плечами Федор Иванович, еще раз пристально глянув на Савелия Дмитриевича.

– И я так полагал… Мало ли что могло померещиться человеку! Да не напрасно же нас Анфиса Петровна свела?.. Так что, может, и не померещилось вовсе?.. Не вас ли я однажды ночью, израненного, к ее хате привел?

Федор Иванович поднялся, перегнулся через стол и, сжав руками плечи Савелия Дмитриевича, хрипло произнес:

– Если ты тот парень, который себя той ночью Савкой назвал, то куда ты друга моего девал, которого я в кустах оставил?

– Умер ваш друг, – печально ответил тот. – У меня на руках в ту же ночь умер.

– Ты знаешь?

– Знаю, потому что сам схоронил его… На полянке возле базы та могилка… Дуб на ней посажен мною…

– Умер! – горестно произнес Федор Иванович. – Так и чувствовал я тогда, что уже не жить ему… А какой был человек!.. Лучше бы не встретил тебя сегодня, все верил бы и надеялся, что сыщется когда-нибудь Дядя Петя.

– Так то был Дядя Петя? – воскликнул бригадир.

– Он!.. Большой отваги был человек.

Федор Иванович опустился на свой стул, помолчал, потом, будто вспоминая про себя, неторопливо и тихо стал рассказывать, какие подвиги совершил этот прославленный партизанский командир, какими делами отметил свой путь на земле и каким оказался стойким в свой последний час.

Николай с увлечением слушал. Многое из того, о чем рассказывал Федор Иванович, ему уже было известно. Народная молва расцветила эти события добавочными подробностями, не всегда, как видно, точными. Теперь, без ненужных прикрас, образ Дяди Пети возникал из слов его соратника более простым и близким, более родным.

Николай слушал, и улыбка – знак признательности, восхищения, преклонения перед памятью героя – не сходила с его лица.

Вдруг, когда Федор Иванович замолчал, Анфиса Петровна произнесла:

– Слушай, слушай, Коля, то был отец твой!

Зачем она сказала это? Улыбка медленно сошла с лица Николая, но он не заплакал. Нет, не было слез в глазах Николая, не было горя. Память об отце сливалась с памятью о славном партизане, имя и образ которого всегда вызывали в душе у него чувство гордости.

– Перед смертью сына вспоминал, – добавил Савелий Дмитриевич, – беспокоился… Велел тебе, Николай, хорошим человеком вырасти.

– Вот видишь, – подхватила бабушка, – пора тебе задуматься, кем стать, – то ли доктором, то ли учителем, то ли дома строить будешь…

Она вопросительно глядела на Николая, а он снисходительно улыбался. Если еще недавно он уклонялся от подобных разговоров, то теперь уже мог бы ответить, что наверняка не будет ни строителем, ни врачом, ни педагогом – душа его лежала к другому, он хочет создавать механизмы.

– Кем-нибудь да стану, – ответил он тихо, спокойно, как говорят люди, увидевшие свой путь, поверившие в свои силы. Подняв глаза на Федора Ивановича, он с усмешкой добавил: – Барсуком не останусь.

– Как и положено, – подхватил тот, но продолжать не стал, умолк.

Молчал Савелий Дмитриевич, уйдя думами в недавнее и столь уже далекое прошлое. Вздохнула Анфиса Петровна, что-то прошептала про себя.

И вот наступила в комнате тишина, тягостная и душная. Никто из взрослых не хотел говорить, и Николаю стало не по себе. Он оглянулся на висевший на стене репродуктор: включить или не надо?

Но тут за дверью раздались знакомые легкие шажки и громкий голос Леночки:

– Бабушка, дай яблоко!

Дверь распахнулась, и Леночка стала на пороге. Тотчас, словно кончилось какое-то ненастье, привычно засуетилась Анфиса Петровна, поднял голову и улыбнулся Савелий Дмитриевич, Федор Иванович протянул девочке навстречу обе руки:

– Иди ко мне, боевая!

А Леночка, немного смущенная присутствием людей, которых она не ожидала тут встретить, потопталась на пороге, обошла стул Савелия Дмитриевича и прильнула к бабушке. Потом вдруг спохватилась и чинно сказала:

– Здравствуйте!

– Здравствуй, – хором отозвались все четверо. Федор Иванович продолжал манить ее пальцем. Она подошла, узнавая его и не узнавая.

– Это вы нарочно постриглись? – И тут же вспомнила что-то более важное: – Дядя мастер, а вы умеете делать волшебные колеса?

– Зачем тебе? – спросил Федор Иванович, обнимая ее и привлекая к себе.

– Мне нужно такое колесо, чтобы оно само все катилось и катилось и меня бы всюду повело… Я хочу быть путешественницей…

– Понял, понял, – улыбнулся Федор Иванович, – так ведь у каждого человека есть такое колесо, и у тебя оно есть.

– Почему же я даже до Боровухи еще ни разу не добралась?

Федор Иванович поднял обе ее руки на уровень лица, приказал:

– Растопырь пальцы!

Девочка повиновалась.

– Вот!.. Десять пальцев – десять спиц твоего волшебного колеса… Что угодно людские руки сделают, куда угодно приведут тебя. Надо только учиться.

– Так поскорее примите меня в ваши ученики.

– Приму, приму, вот подрасти немного.

Поцеловав Леночку в лоб, Федор Иванович поднялся, подал руку Анфисе Петровне, попрощался с Николаем и Савелием Дмитриевичем.

– Поняли теперь, кто он? – спросил Савелий Дмитриевич, когда в коридоре затихли шаги мастера.

– Разве он не Зуев? – тотчас же откликнулся Николай.

– Зуев, конечно! Но людей с этой фамилией в нашей стране десятки тысяч. А этот еще одно имя имел, когда надо было особый экзамен держать. Имя это – Илья Муромец.

– Ну?!

Николай сорвался с места и бросился вслед за Федором Ивановичем.

24. Что скажет Федор Иванович

Просидев дома несколько дней, Гена Князев явился в школу. Прибыл к самому началу уроков, лишив товарищей времени и возможности приставать к нему с расспросами. Предстоящая встреча с ними вообще не радовала его, и он охотно продлил бы свое пребывание дома, если бы это зависело от его воли.

В классе Гена держался как можно надменнее. Он все время глядел куда-то вверх, избегая взглядов товарищей. Очень ему нужно их сочувствие, расспросы, советы. Так, украшая класс своим присутствием, просидел он в полном молчании весь первый урок, не проронив ни слова и тогда, когда учитель вызвал его отвечать.

– Снова не приготовился? – раздраженно спросил учитель, выведенный из себя упорным молчанием Гены. – А времени у тебя было вдоволь!

Гена величавым кивком головы дал понять, что слышал этот недружелюбный выпад учителя, но прощает его, как прощает сегодня всех.

Раздался звонок. Теперь Гена нетерпеливо и беспокойно заерзал на скамье, бросая на мешкавшего учителя негодующие взгляды. «Кончайте и уходите скорее!» Наконец учитель закончил объяснение, стал складывать свою папку. Не ожидая, пока он выйдет, Гена ринулся к двери.

В дверях он неожиданно столкнулся с Марфой Тимофеевной.

– Подожди, Князев, не убегай!

И тут все впервые в это утро услышали голос Гены:

– Следующий урок – физкультура, а преподаватель болен, – произнес он, отступив в сторону, но не отходя от двери. Его намерения были ясны: пропустить Марфу Тимофеевну в класс, после чего юркнуть в коридор.

Но вслед за классным руководителем вошли завуч и пионервожатая. И каждый из них говорил Гене:

– Не уходи!

Словно опасаясь, что Гена все же убежит, Марфа Тимофеевна взяла его за руку, повела к столу, поставила у доски.

По какому праву его задерживают?.. И зачем лезут сюда эти ученики из восьмого, девятого, десятого классов?.. Гневный протест готов был сорваться с губ Гены, но когда увидел и директора школы, входящего в класс, он сразу потерял самоуверенность, осунулся, виновато опустил голову и неожиданно почувствовал слезы на глазах. Ясно. Николай и Лева нажаловались на него. Сейчас пойдет разбирательство, и строгого выговора ему не миновать. Значит, прощай мотоцикл. Отец наверняка запретит даже прикасаться к нему…

Но ожидания Гены были обмануты: разговор на собрании пошел совсем о другом. Марфа Тимофеевна просто-напросто предложила создать при школе мотоциклетный кружок. Она сказала:

– Я знаю, охотников записаться в этот кружок будет много. А вот кому быть руководителем?

– Пусть Самохин будет! – раздались голоса с мест.

– И Ракитин… Вместе пускай. Они мотоцикл как свои пять знают.

Гена, ликовавший в душе по поводу того, что разговор идет не о нем и что про его поступок, очевидно, никто, кроме Левы и Николая, не знает, почувствовал укол задетого самолюбия. О нем, лучшем гонщике школы, никто и не вспомнил. Все Николай да Лева, Лева да Николай… Подумаешь, собрали из хлама какого-то крокодила!

И все же, когда дело дошло до голосования, он первым поднял за Николая и Леву обе руки.

Потом выступил директор и сказал, что рабочие завода, шефствующего над их школой, обещали подарить новорожденному кружку мотоцикл отечественной марки – «Киевлянин».

– А пока, – заключил он, – придется просить Леву и Николая, чтобы они на первое время, так сказать, обеспечили нам техническую базу – дали свой мотоцикл.

Ребята не возражали. Тогда Марфа Тимофеевна достала из портфеля какую-то книгу и протянула ее Николаю.

– Вот вам – для теоретической подготовки.

На обложке был нарисован мотоцикл, а под ним красовались выбитые золотом три магических слова: «Устройство… эксплуатация… вождение».

– Спасибо, – смущенно произнес Николай и тут же озабоченно добавил: – Вот только не знаю, сумеем ли мы все как следует объяснить. Если бы попросить Федора Ивановича…

– А вы поговорите с ним, – улыбаясь, сказала Марфа Тимофеевна. – Посмотрим, что он скажет.