Текст книги "Вера. Любовь и надежда (СИ)"
Автор книги: Наталья Вишнева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)
Вера. Любовь и надежда.
Эпиграф
Мой дом был крепостью, надежной и святой, Я засыпала в нем, не ведая тревог. Теперь он полон леденящей пустотой, И каждый шаг мой на осколки боли лег.
Мой дом был крепостью... Какой в том прок, Коль изнутри стена предательством пробита? И эта ложь – жестокости урок – Всё разметала, и любовь забыта.
Случайный взгляд. Короткий вспыхнул свет. И мелкий штрих чужого силуэта Принёс один безжалостный ответ, Навек лишив наивного секрета.
Ты говорил, что «это не твой вкус», И отводил глаза легко и мимо. Но правды нестерпимо тяжкий груз Вдруг сделал всё вокруг невыносимым.
Куда теперь бежать? Где укрываться мне, Коль замок рухнул изнутри, без боя? Я вижу только пепел на стене И пыль разрушенной мечты – в три слоя.
Глава 1.
Я всегда была хорошей девочкой. Так думали мои родители. Да и я сама тоже. Пока однажды не получила двойку по математике. В красивой глянцевой тетради.
У всех были обычные тетради в клеточку, с красноватой полоской полей. А мне бабушка летом привезла в подарок три необыкновенные тетради. Их листы были гладкими, как шёлк. Даже клеточки казались чуть крупнее. И вот почти посередине одной из них красовалась огромная двойка. Размером в четыре клетки.
Чтобы вы понимали – это была моя первая двойка. Я даже не знала, что такое четвёрка.
У меня была феноменальная память. Достаточно было один раз прочитать текст, и я запоминала его почти дословно. В классе считали, что я зубрилка. На самом деле это было совсем не так.
И среди множества красных пятёрок, похожих на печатную букву «б», сегодня вызывающе стояла одна-единственная двойка.
Первая мысль – выбросить тетрадь. Жалко.
Вторая показалась гораздо лучше: исправить двойку на пятёрку. Если спереди добавить хвостик, сзади убрать другой, сверху нарисовать палочку и ещё один хвостик, то очень даже неплохо получается цифра пять.
План был почти идеальным. Кроме одного. Бумаги.
Глянцевые листы не прощали исправлений.
Резинка, которую я, конечно же, послюнявила, честно выполнила свою работу и протёрла страницу почти до дыр. Пятёрку на месте двойки я всё-таки нарисовала.
Она была похожа скорее на балерину, стоящую посреди голубой лужи с воронкой в самом центре.
Родители моей учёбой никогда особенно не интересовались. Они знали одно: я отличница. И этого было достаточно.
Но математичка, Клавдия Петровна, почему-то не оценила моего художественного таланта и вызвала родителей в школу.
Так в пятом классе я впервые узнала, что, оказывается, не всегда была хорошей девочкой. Эта история осталась со мной на всю жизнь.
Знаете, когда на рынке покупаешь кусок мяса, а прямо на нём стоит синий ветеринарный штамп? Не на упаковке – на самом мясе. Его невозможно отмыть. Чтобы приготовить мясо, приходится просто вырезать этот кусок и выбросить.
Вот так и на мне тогда словно поставили штамп – «плохая девочка».
И с тех пор мне казалось, что избавиться от него можно только одним способом – вырезать вместе с частью себя.
Нет, внешне это никак не проявлялось. Я не красилась вызывающе. Не носила ультракороткие юбки, в которых невозможно завязать шнурки на ботинках, если нагнуться. Я не ругалась матом. Не хамила окружающим. Закончила школу с отличием. Поступила в технический вуз, выбрав строительную специальность.
Но подсознательно «плохая девочка» оставалась во мне.
И я понимала: в исключительных случаях она сотрёт всё, с чем не сможет смириться.
И сделает всё необходимое для себя.
Здесь и сейчас.
Но только в исключительных случаях.
Глава 2.
Ещё в детском саду я любила возиться в песочнице. Не пекла куличики, пересыпая песок из ведёрка в формочки, как остальные дети. Нет. Я строила. Подземные переходы. Крепости. Дома. Вокруг – клумбы, деревья. В этой песочнице рождались города.
А когда мы выезжали к морю, моим главным увлечением становилось строительство замков из песка. Берёшь влажный песок, и он медленно стекает между пальцами тяжёлыми каплями. Они ложатся одна на другую, постепенно превращаясь в башни, стены и арки. И вот уже перед тобой возникает сказочный морской дворец, а ты ощущаешь себя творцом целого мира.
Наверное, именно тогда и началась моя профессия. Хотя до института было ещё очень далеко.
В университет я поступила легко. Об учёбе вообще не думала – мне всё давалось само собой. Я и здесь была отличницей. Достаточно сказать, что по сопромату на младших курсах у меня был высший балл – сто из ста. Я единственная в группе получила тогда автомат.
Я училась на четвёртом курсе, когда к нам в университет пришёл новый преподаватель – Пётр Игоревич Луговой.
Как сейчас помню: он вошёл в аудиторию, снял безукоризненно сидевшее на нём твидовое пальто, повесил его на спинку стула и поставил на стол безупречный кожаный портфель. Опытным, проницательным взглядом он окинул ряды парт и наши сосредоточенные, уставшие от бесконечного черчения лица…
Глава 3.
Приближалась сессия.
И зима. Пасмурно. Серо. Я выглянула из окна. Полный штиль. Ветки деревьев застыли, словно хрустальные. Я вышла на улицу и, едва перешагнув порог, замерла, уловив кожей ту самую звенящую, абсолютную тишину, в которой задыхается город за мгновение до зимы. Воздух пах безупречной чистотой и озоном. Он был настолько плотным и ледяным, что каждый вдох обжигал лёгкие.
Невольно думалось: обернётся ли эта глухая сырость мягкими пушистыми хлопьями или вопьётся в щёки колючей крупой?
Холодно. Морозит. Я, поёжившись, плотнее укуталась в шарф. Небо над головой налилось тяжёлым свинцом и повисло так низко, словно готово было рухнуть. Застывшие ветви деревьев не шевелились, будто затаив дыхание в ожидании первых, ещё невидимых глазу снежинок.
Подъехало такси. Сегодня была последняя консультация перед зачётом. С собой – тубус с чертежами. В такую погоду я не захотела трястись в переполненном общественном транспорте. Всё сомнут – и меня, и мои чертежи.
Консультация затягивалась. В аудитории пахло подсохшей гуашью, калькой и хмурым осенним днём. За огромными окнами института начал падать первый тяжёлый мокрый снег.
Мои одногруппники, получив свои порции правок, уныло упаковывали подрамники. Я ждала до последнего и подошла к столу Петра Игоревича, когда мы остались одни.
С лёгким стуком развернула перед ним рулон ватмана, на котором был вычерчен проект выставочного павильона – моя гордость. Огромный парящий стеклянный объём с плоской кровлей, консольно нависающий над обрывом. Модно, дерзко, футуристично.
Пётр Игоревич откинулся на спинку стула. Он не стал смотреть на красивый фасад. Его взгляд сразу переместился на конструктивный разрез. Он долго молчал, постукивая карандашом по краю стола, а потом поднял на меня свои проницательные глаза.
– Красиво, Вера Васильевна, – тихо произнёс он.
От этого официального обращения по имени и отчеству у меня перехватило дыхание.
– Но скажите мне, за счёт чего держится этот тридцатиметровый вылет? На честном слове автора?
– Почему на честном слове? – Я слегка улыбнулась, опёрлась ладонями о край стола и чуть наклонилась к нему.
– Какой у вас балл по сопромату?
Я сглотнула. Тут же мелькнула мысль: вдруг и правда где-то накосячила?
– Там заложена монолитная железобетонная плита. Она работает как жёсткая консоль.
И только потом сообразила, что он спрашивал не о плите.
– Сто из ста, – добавила я. – Высший балл. Зачёт автоматом.
– Ну-ну. Автомат… – едва заметно улыбнулся он.
Пётр Игоревич снова посмотрел на чертёж.
– Жёсткая консоль? – переспросил он уже с заметной усмешкой.
В его глазах блеснул профессиональный азарт. Радость от собственной правоты мгновенно испарилась, сменившись жгучим непониманием. Он взял карандаш и мягким, но точным движением очертил на моём чертеже зону стыка павильона с опорной скалой.
– Архитекторы вечно витают в облаках и забывают о земном притяжении. Вера, при таком вылете у вас в верхней зоне опорного сечения возникнет колоссальный изгибающий момент. Напряжения превысят расчётное сопротивление бетона на растяжение. Ваша плита просто треснет у основания под собственным весом. У всего есть свой предел прочности.
Я смотрела на его безупречно завязанный галстук, чувствуя, как внутри всё замирает. Но статус отличницы обязывал держать удар.
– Я увеличу площадь сечения арматуры, – парировала я, не сдавая позиций. – Заложу туда высокопрочную сталь класса А500.
Пётр Игоревич поднялся со стула. Теперь он стоял совсем рядом, и я почувствовала тонкий аромат его парфюма – древесный, с нотками дорогого табака. Он перехватил карандаш, и его пальцы на мгновение коснулись моих.
– Вы забыли кое-что ещё, Вера.
Он кивнул в сторону окна, за которым уже густо падали первые белые хлопья, а затем плавно перевёл кончик карандаша на плоскую крышу моего павильона.
– Снеговая нагрузка. Какую расчётную схему вы брали? Третий снеговой район? На эту огромную плоскую кровлю лягут тонны мокрого снега. Они создадут колоссальное дополнительное усилие на конце консоли. При таком плече силы ваш павильон просто опрокинется в пропасть при первом же зимнем снегопаде. Природа не прощает легкомыслия.
Он посмотрел на меня в упор.
– Что? – выдохнула я, чувствуя, как щёки снова заливает краска, на этот раз от унижения. – Но я же доказала… Расчёты верны, посмотрите сами! Снег… Да, я не учла снеговую нагрузку. Но…
В моей голове уже выстраивалась новая пространственная схема.
– А если я изменю расчётную схему?
Я заглянула ему прямо в глаза, поймав его пристальный, изучающий взгляд.
– Мы откажемся от чистой консоли. Сделаем систему вантовой. Перенесём все растягивающие усилия – и от веса бетона, и от вашего снега – на стальные канаты, заанкеренные в скальном пилоне. Тогда конструкция станет гибкой. Она будет… отзываться на внешние нагрузки, прогибаться под весом зимы, но не разрушится.
Глава 4.
Все оставшиеся дни я пересчитывала, чертила и снова сверяла формулы. Ночь перед зачётом была бессонной. Я понимала, что готова к сдаче. Но мне очень хотелось, чтобы Пётр Игоревич восхищался мной.
Мила, моя подруга, с которой мы дружили с первого курса, твердила:
– Верка, прекрати зубрить. Тебе уже обеспечен самый высокий балл. Посмотри, как на тебя смотрит наш препод. Ты же его слова повторяешь один в один.
В ответ я смеялась:
– Ой, прекрати, Мила. Он смотрит на меня так, будто прикидывает, в какой пропорции замешать бетон, чтобы залить туда мой труп. Или завалить меня на зачёте именно потому, что я повторяю его слова.
С утра зима распоясалась по полной. Первый в этом году снег засыпал всё. Я чуть не опоздала на зачёт. Прибежала запыхавшаяся, с мокрой чёлкой, прилипшей ко лбу. Выглядела ужасно. И это на зачёте у своего кумира! В аудитории пахло сухими маркерами, мелом и чертёжной бумагой. Одногруппники выходили от Петра Игоревича бледными, пряча зачётки с тройками. Он не валил – просто требовал невозможного для четвёртого курса уровня погружения.
Когда подошла моя очередь, я выложила на стол обновлённый проект. Сердце колотилось так, что, казалось, воротник блузки подрагивал в такт.
– Долохова, – Пётр Игоревич опустил очки на переносицу, всматриваясь в расчётные листы. – Показывайте ваши ванты. Вы учли динамический коэффициент снеговой нагрузки?
– Не только его, – ответила я.
Мой голос слегка дрогнул, но я быстро взяла себя в руки.
Я знала свой проект наизусть.
– Я заложила неравномерное распределение снежного покрова по кровле и выполнила расчёт на ветровой резонанс. Вот эпюры прогибов и расчёт анкерного узла.
Он молчал. Долго. Его длинные пальцы медленно перелистывали страницы с формулами. Я смотрела на его руки, на строгий профиль и чувствовала, как внутри всё сжимается от обожания и страха.
– Вы использовали нелинейный расчёт? Для вантовых систем? – Он поднял на меня взгляд.
В нём больше не было строгости – только чистое профессиональное изумление.
Он понял, что я вышла далеко за рамки университетской программы.
– Да. Консоль давала слишком большие моменты, а гибкая нить работает только на растяжение. Я пересчитала узлы крепления к скале. Коэффициент запаса прочности – 1,7.
Пётр Игоревич откинулся на спинку стула.В полупустой аудитории повисла тишина.Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не просто прилежную студентку, а будущего архитектора. Человека, с которым однажды можно будет говорить на одном профессиональном языке.
– Вы удивили меня, Вера, – тихо сказал он, откладывая ручку.
В его голосе промелькнула незнакомая мне мягкость.
– Это уровень хорошего конструкторского бюро, а не четвёртого курса. Честно говоря, на этом потоке вам больше нечему учиться.
Он взял мою зачётку, размашисто вывел «отлично» и, вместо того чтобы вернуть её, прижал ладонью к столу, глядя мне прямо в глаза.
– Скажите, Вера… вы думали о том, что будете делать после бакалавриата?
– Пойду в нашу магистратуру, наверное… – растерянно ответила я, не выдерживая его пристального взгляда.
– Не нужно вам в нашу. – Пётр Игоревич качнул головой, и его губ коснулась та самая едва заметная тёплая улыбка. – Вам нужен другой масштаб. Вы слышали о Делфтском техническом университете в Нидерландах? TU Delft. Его архитектурный факультет – один из лучших в мире. Именно там, на Bouwkunde, занимаются тем, что вас по-настоящему увлекает: большепролётными конструкциями, сетчатыми оболочками, параметрикой. Наш уровень вы уже переросли.
Я затаила дыхание.
– Слышала, конечно. Но туда нереальный конкурс. И портфолио, и… финансы.
– Портфолио с этим вантовым проектом у вас уже наполовину готово. Главное – показать им логику вашего формообразования, а графика у вас сильная. Что касается остального… – Он на секунду замялся. Его пальцы слегка коснулись края моей зачётки, сокращая расстояние между нами. – Мой отец изредка читает там лекции и входит в экспертный совет фонда. Если вы согласитесь, я могу показать ему вашу концепцию. Он умеет находить гранты для талантливых студентов.
Внутри меня всё перевернулось.Он хочет помочь мне.Лично!
– Пётр Игоревич… я даже не знаю, как вас благодарить, – горячо выдохнула я, подавшись вперёд.
– Не нужно благодарностей. Я просто не прощу себе, если такой талант зароют в землю.
Он закрыл мою зачётку и протянул её мне. Наши пальцы встретились. Всего на долю секунды. Но Пётр Игоревич не сразу отдёрнул руку. Его ладонь задержалась лишь на мгновение дольше, чем требовала обычная вежливость.
Тогда я не придала этому значения. Лишь много лет спустя я поняла: именно в тот момент в его взгляде впервые появилось что-то, чего уже невозможно было объяснить одной профессиональной заинтересованностью.
– Знаете что, Вера… – Он мягко отпустил зачётку, но взгляда не отвёл. – Чертежи нужно немного дооформить по международным стандартам. В пятницу вечером я обычно работаю в мастерской. После занятий там спокойно, никто не отвлекает. Приносите ноутбук. Посмотрим, как оформить проект под требования Делфта. Заодно выпьем чаю. Вы согласны?
Глава 5.
До пятницы оставалось три дня.
Я прожила их так, словно готовилась не к обычной работе над проектом, а по меньшей мере к защите диплома перед международной комиссией. Перепроверила расчёты. Сделала копии. Привела в порядок чертежи. Создала на ноутбуке отдельную папку и разложила материалы в той последовательности, в какой собиралась их показывать. Потом ещё раз всё перепроверила. И ещё раз.
На самом деле я прекрасно понимала: дело было не в проекте. Проект я знала наизусть. Меня волновала встреча с Петром Игоревичем. Вечером. В мастерской. Наедине. Последнее слово я старалась не произносить даже мысленно, но оно всё равно возникало само и заставляло сердце биться быстрее.
Мила наблюдала за моими приготовлениями с нескрываемым удовольствием.
– Ты собираешься чертежи показывать или замуж выходить?
Я стояла перед раскрытым шкафом и уже в третий раз меняла блузку.
– Не говори глупости.
– Конечно. Какие могут быть глупости? – невинно согласилась она. – Именно поэтому ты уже двадцать минут выбираешь между белой рубашкой и белой рубашкой.
– Они разные.
– Безусловно. У одной пуговицы перламутровые, у другой – белые. Мужчина сразу поймёт всю глубину различий.
Я бросила в неё свитером.
Мила рассмеялась.
– Надень голубую.
– Почему голубую?
– Потому что в белой ты похожа на отличницу, которая пришла сдавать экзамен. А в голубой – на красивую отличницу, которая уже всё сдала.
Глава 6.
Мы вышли из здания и пошли рядом. Снежинки продолжали беззвучно падать, ложась на плечи и ресницы. Свежий снег мягко похрустывал под ногами, и в этой белой кружевной пелене было непередаваемо приятно просто двигаться в одном ритме, разделяя общую тишину.
– Вера, вы никогда не замечали, что снег умеет делать город тише? – негромко спросил Пётр Игоревич.
– Замечала. Поэтому я его и люблю, – так же тихо ответила я.
Мы свернули в переулок, ведущий к моему дому. Дорога здесь шла под уклон и после вечернего перепада температур превратилась в настоящий каток, слегка припорошенный свежим снегом. Я поскользнулась, глупо взмахнув руками, и едва не потеряла равновесие.
– Осторожно, – Пётр Игоревич отреагировал мгновенно. Он подхватил меня под локоть, удерживая на месте. Его хватка была крепкой и уверенной.
– Держитесь, здесь совсем не посыпано, не успели, – он не отпустил мою руку, а аккуратно перехватил мою ладонь и устроил её на рукаве своего пальто. – Так будет надежнее. Привыкайте опираться на надежные конструкции, Вера. Внутри меня всё замерло, а сердце, кажется, пропустило удар.
Я послушно сжала пальцами плотную шерсть его пальто. Мы пошли медленнее, подстраиваясь под шаги друг друга.
То, что он был рядом, то, как уверенно он вел меня по скользкому тротуару, лишало всяких слов. Да и говорить не хотелось.
Всё, что происходило между нами сейчас, было гораздо громче любых разговоров об архитектуре.
Так, в полном, оглушительном для меня молчании, мы дошли до моего подъезда.
Старый пятиэтажный дом встретил нас тусклым светом козырькового фонаря.
Я остановилась и повернулась к нему, собираясь сказать дежурное «спасибо», но Пётр Игоревич вдруг шагнул ближе. Расстояние между нами сократилось до опасного минимума.
Я затаила дыхание.
Он поднял руку. Его длинные пальцы без перчатки коснулись края моего капюшона.
Я почувствовала легкое, почти невесомое прикосновение его теплой ладони совсем рядом со своей щекой. Сердце заколотилось где-то в горле.
– У вас весь капюшон в снегу, – тихо, почти шепотом произнес он, аккуратно стряхивая белые хлопья с ткани.
Его пальцы на секунду задержались у моего лица, а взгляд скользнул по моим губам. – Ну вот. Теперь порядок.
Я машинально потянулась рукой к тому месту, где только что была его ладонь, словно пытаясь удержать уходящее тепло и повторить его движение.
Провела по ткани – снега уже не было.
Нервно сжав голые пальцы, я опустила руку. Перчатки, как назло, остались на самом дне сумочки. Пытаясь скрыть смущение, я принялась искать ключи. Замок не поддавался, пальцы совершенно не слушались.
Пётр Игоревич заметил мою возню, перехватил озябшие руки и медленно взял их в свои ладони. Сердце окончательно пропустило удар.
– Замёрзли?
– Немного.
– Холодные.
– У меня всегда так... – голос предательски прервался и прозвучал совсем глухо.
Он осторожно поднёс мои ладони ближе и стал согревать их своим дыханием. Первый палец. Второй. Третий... Так естественно. Так спокойно.
А меня внутри охватило волнение до крупной дрожи.
– Всё хорошо? – снова его тихий вопрос.
Я судорожно кивнула. Было непередаваемо приятно, но эта близость пугала своей правильностью.
Не выдержав накала, я слегка дернулась, высвобождая руки.
Он сразу всё понял.
Мягко отпустил мои ладони и отступил на шаг, возвращая привычную дистанцию.
Но его глаза, казавшиеся совсем темными в полумраке двора, смотрели на меня с такой теплотой, что у меня закружилась голова.
– Идите домой, Вера. Грейтесь. И не забывайте про Делфт.
– Спасибо, Пётр Игоревич... За всё, – выдохнула я, чувствуя, как мелко дрожит голос.
– До встречи в мастерской, – он тепло улыбнулся, дождался, пока я наконец справлюсь с тяжелой дверью подъезда, и только после этого развернулся, мгновенно растворяясь в белой снежной пелене.
Глава 7.
– До встречи в мастерской...
Эхо его слов до сих пор звучало в голове, заставляя сердце биться чаще. Он хочет увидеть меня снова. Укутавшись в одеяло, я бессмысленно улыбалась потолку. Сон не шёл. Внутри разливалось глупое, счастливое тепло. Вытянув перед собой руки, я долго разглядывала ладони в слабом свете, падавшем из окна. Кожа всё ещё помнила прикосновение его пальцев и тёплое дыхание, которым совсем недавно он согревал мои руки.
Пётр Игоревич...
Невероятный. Чуткий. Мысли о нём одновременно пугали и кружили голову, не позволяя стереть с лица улыбку.
Прошло несколько дней. Я старалась жить как обычно. Лекции сменяли одна другую, вечерами я сидела над расчётами, перечерчивала узлы, снова и снова возвращаясь к своему проекту.
Но каждый день заканчивался одинаково. Я вспоминала мастерскую. Высокие окна. Запах дерева и бумаги. Разложенные на столе чертежи. И Петра Игоревича.
Поймала себя на мысли, что уже второй раз перечитываю одну и ту же страницу учебника, совершенно не понимая написанного. Закрыла книгу. Улыбнулась.
Нет. Так дело не пойдёт.
Утром я проснулась раньше будильника. За окном только начинало светать. Несколько минут лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в тишину. Сегодня мастерская. От этой простой мысли внутри стало тепло. Я поднялась, открыла шкаф и привычно потянулась к любимому серому свитеру. Подумала: Повсюду графит, уголь, маркеры, пыль от резки макетного картона... Потом почему-то остановилась. Рядом висел светло-молочный. Светлый свитер для мастерской – настоящее безумие. К концу дня от него ничего не останется. Но я всё-таки достала его, приложила к себе и тихонько рассмеялась.
Мою привычную практичность неожиданно победили его мягкость и красота.
– Какая разница, Вера? Это же просто свитер.
Он ведь смотрит на мои чертежи, а не на одежду. И всё же серый свитер так и остался висеть в шкафу. По дороге в институт я поймала себя ещё на одной странности. Мне хотелось прийти немного раньше. Не потому, что боялась опоздать. Просто хотелось успеть. К чему именно – я и сама не смогла бы ответить.
Когда я подошла к двери мастерской, сердце неожиданно забилось быстрее. Я осторожно нажала на ручку. Он уже был там. Стоял у большого стола, склонившись и внимательно разглядывая чью-то вчерашнюю клаузуру. Услышав шаги, поднял голову.
– Доброе утро, Вера.
Я замерла всего на мгновение. Он впервые назвал меня по имени, когда мы наедине и так близко друг к другу.
– Доброе утро, Пётр Игоревич.
Наверное, ничего особенного не произошло. Но именно в такие минуты жизнь почему-то незаметно меняет своё направление.
– Вы сегодня невероятно рано, Вера, – Пётр Игоревич мягко улыбнулся и отложил в сторону эскизы, которые изучал.
Его взгляд на мгновение задержался на моём молочном свитере. Мне показалось, в его глазах промелькнуло одобрение. Или мне просто очень хотелось в это поверить?
– Обычно студенты после зачётной недели отсыпаются до полудня, – улыбнулся он.
– Мне хотелось успеть до того, как здесь начнётся суматоха, – я постаралась, чтобы мой голос не дрожал, и аккуратно опустила на большой деревянный стол тяжёлую сумку с ноутбуком.
– Как вы и просили, принесла все файлы и копии расчётов по инсоляции.
– Отлично, – он подошёл ближе, и я снова почувствовала этот едва уловимый, знакомый аромат его парфюма и кофе.
– Я посмотрел последние требования TU Delft к портфолио. Они очень последовательны. Их интересует не столько эффектная картинка, сколько логика рождения идеи. Поэтому сегодня попробуем посмотреть на ваш проект их глазами. Там не любят избыточный «архибаббл» и размытые концепции. Чем чище функция, графика и экологическая логика проекта, тем убедительнее он выглядит. Давайте посмотрим вашу цифровую модель.
Теперь он снова говорил голосом преподавателя. Мягкость исчезла. Я открыла ноутбук и запустила программу. Экран моргнул, загружая сложную трёхмерную структуру здания.
Пётр Игоревич опёрся ладонями о край стола, наклоняясь к монитору. Он оказался так близко, что его плечо почти касалось моего.
– Так, выведем расчётную схему и узлы примыкания... – тихо произнёс он, вглядываясь в чертёж.
Его пальцы, которые я так хорошо запомнила на зачёте, коснулись сенсорной панели, увеличивая анкерное крепление.
– Вера, это поразительно. Вы интегрировали ванты прямо в несущий каркас выставочного зала. Но посмотрите на этот узел. По европейским стандартам здесь коллизия – у вас узел крепления пересекается со световым фронтом нижнего яруса. Голландский профессор завернёт это на первом же обходе, решив, что конструкция «съедает» инсоляцию.
Я смотрела на экран, но всё ещё ощущала тепло его случайного прикосновения. Его пальцы на мгновение задели мои, лежавшие рядом на сенсорной панели. Прикосновение оказалось таким коротким, что, наверное, он сам его не заметил. А я почему-то никак не могла забыть. Его пальцы были тёплыми и уверенными.
– Смотрите, если мы немного сместим ось натяжения вот сюда... – он мягко сдвинул курсор, меняя угол наклона ванты на экране.
