Текст книги "Вера. Любовь и надежда (СИ)"

Автор книги: Наталья Вишнева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава 41.

Знакомый холод мгновенно разлился внутри. Так же говорил Пётр. Не повысив голоса. Не объясняя. Окончательно. «Вера, это несерьёзно». «Вера, ты не понимаешь наших условий». «Вера, оставь эти европейские фантазии».

Я положила карандаш на стол.

– Тогда зачем ты меня позвал?

– Чтобы ты доказала свою идею.

– Ты только что сказал, что этого не будет.

– Потому что пока я вижу красивую концепцию, а не решение.

– Ты даже не попытался её рассмотреть.

– Я остановил тебя в том месте, где ты начала убеждать меня словами. В Делфте ты так не делала.

– В Делфте ты умел слушать.

– А ты умела считать.

Мы смотрели друг на друга через стол. Первой отвела взгляд я.

– Сколько у меня времени?

Владимир посмотрел на часы.

– Через сорок минут подключаются конструкторы из Мюнхена.

– Сорок минут на расчёт системы, которую твоя команда не смогла создать за несколько месяцев?

– Ты сама сказала, что она неверно поставила задачу. На правильную постановку сорока минут достаточно.

– А если я ошибаюсь?

– Я выброшу твои расчёты и вернусь к своему варианту.

– А если права?

– Выброшу свой.

Он произнёс это так спокойно, что я не сразу поняла смысл.

– Просто выбросишь?

– Вера, мы строим зал, а не памятник моему самолюбию.

Владимир вернулся на своё место и развернул ко мне второй ноутбук.

– Здесь исходные параметры. Масса каждого модуля, диапазон перемещения, ограничения по ускорению, скорость приводов. Данные с датчиков фасада – в отдельной папке.

– Мне нужна модель без автоматического возврата лож в нейтральное положение.

– Уже открыл.

– И отключи ограничение на асимметрию.

Он посмотрел на меня.

– Уверена?

– Нет. Поэтому и проверяем.

– Хорошо.

Следующие полчаса мы почти не разговаривали. Я меняла положение модулей, запускала симуляцию, возвращалась к исходным данным и снова перестраивала схему. В первой модели амплитуда колебаний только увеличилась. Во второй возникла опасная нагрузка на направляющие. Третья заставила всю верхнюю галерею сместиться слишком резко. Владимир молча следил за цифрами.

– Можешь сказать, что идея провалилась, – не выдержала я.

– Пока провалились три расчёта. Идея ещё жива.

– Великодушно.

– Не отвлекайся.

Я снова запустила модель. На этот раз ложи начинали смещаться не после удара ветра, а за несколько секунд до него, ориентируясь на показания внешних датчиков. Два свободных модуля уходили вниз, ещё три плавно перемещались вдоль кольца в противоположный сектор. Здание дрогнуло, но вместо нарастающего кручения возникло короткое затухающее колебание. Владимир подался вперёд.

– Повтори.

Я повторила. Он быстро ввёл новые значения скорости ветра.

– Теперь порыв меняет направление.

Модель перестроилась. Один из модулей не успел занять расчётную позицию, но остальные компенсировали отклонение.

– Ещё, – сказал Владимир.

– Какую скорость?

– Максимальную из зафиксированных в этом районе за последние пятьдесят лет.

– Решил сразу уничтожить мою идею?

– Если она уничтожается цифрами, лучше сделать это здесь.

Я ввела показатели. Красные линии облепили оболочку. На экране вспыхнули предупреждения, но центральная часть здания сохранила устойчивость. Владимир несколько секунд молча смотрел на результаты. Затем придвинул клавиатуру и открыл таблицу.

– Нагрузка на северо-западный узел снизилась.

– На семнадцать процентов.

– На девятнадцать и четыре десятых, – поправил он.

– Я ещё не успела пересчитать крайний модуль.

– Если изменим траекторию третьей ложи, получим больше двадцати двух.

Он быстро набрал команду и снова запустил модель. На экране появилась новая кривая.

– Двадцать три и один, – прочитала я.

– Ты права.

Я посмотрела на него. Владимир продолжал изучать график, словно ничего особенного не произошло.

– Что ты сказал?

– Что при активном перераспределении модулей крутящий момент снижается. Ты права.

– И всё?

Теперь уже он поднял голову.

– А что ещё?

– Не знаю. Обычно после признания моей правоты следовало длинное объяснение, почему я всё равно ничего не понимаю.

Глава 42.

Во время обеда Владимир предложил посидеть дома, тихо. Вечером отметить мое назначение на должность.

– Извини, Вера, пока звездочки не обмоешь, генералом не станешь, —сказал он. – Анна приготовила нам ужин. Посидим, поговорим, так сказать, «за рюмочкой чая», – предложил он.

Я пошла переодеваться в спортивный костюм. Так удобнее. Можно было сесть по-домашнему, калачиком свернуться на диване, поджав ноги, расслабиться. Владимир тоже надел домашние брюки и футболку. Широкие плечи, ослепительно белая футболка, уверенное лицо хозяина жизни. Домашняя простота ему шла. Встреча была не только без галстуков, но и без привычной униформы—деловых костюмов.

Мы встретились в гостиной, посмотрели друг на друга и улыбнулись. Принцип понятен. Расслабляемся по полной. Бутылка виски на длинной каменной столешнице казалась лишней деталью в этом безупречном интерьере. Но сейчас нам обоим было плевать на форму и геометрию. Нам нужно было заземлиться. Смыть этот дикий, звенящий в ушах адреналин.

Я сидела, обхватив руками тяжелый стакан, и чувствовала, как тепло лениво растекается по венам, отпуская скованные за день плечи. Владимир сидел напротив. Он в футболке напомнил мне сразу того молодого парня из Делфта. Мраморный Демиург исчез. Орион из Мюнхенского зала – тоже. Напротив меня сидел человек, который умел уставать.

– Ты была чертовски хороша с немцами, Вера, – глухо произнес он, глядя на то, как янтарная жидкость качается в его бокале. – Твой акустический аргумент... Старик Ганс чуть очки не проглотил.

Я, выпив несколько глотков крепкого напитка, рассмеялась.Напряжение, копившееся месяцами, выходило наружу через этот смех.

– Да уж. А помнишь... помнишь, как Ганс кричал про архитектурную логику? «Мы три месяца считали!» А ты ему: «Сроки не укрепляют конструкцию». Господи, Владимир, ты не изменился. Ты и в Делфте был таким же непробиваемым танком.

– Я изменился, – тихо ответил он, подняв на меня глаза.

В них больше не было холодного блеска. Только странная, застарелая усталость.

– В Делфте я хотя бы умел надеяться.

Смех застрял у меня в горле. Я сделала большой глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает пищевод. Тень Петра, которая весь день маячила на задворках сознания, наконец обрела голос.

– Я дура, Володя, – вдруг вырвалось у меня.

Имя из прошлой жизни прозвучало непривычно мягко.

– Какая же я дура... Я ведь все эти годы думала, что ты тогда, перед моим отъездом, просто издевался. Про все... А я уехала к Петру. Я ведь искренне верила, что буду счастлива. Сказала тебе: «Я люблю его, я выхожу замуж». Помнишь?

– Помню, – выдохнул он. – Каждое слово помню.

– Я ведь променяла не Европу, Володя. Я свои мозги променяла! На тапки, на шторы, на чертовы кастрюли! – мой голос сорвался, в глазах предательски закипели слезы обиды на саму себя.

– Вера, —он посмотрел на меня ожидая, – Я не хочу на тебя давить и, если ты не хочешь мне ничего рассказывать, то не говори. Но, прошу, хотя бы попробуй начать. Может тебе самой станет от этого легче, —продолжил глухим голосом Владимир .

– Вот уж сомневаюсь.

Никогда не понимала, зачем мне делиться с кем-то своими проблемами? Слова поддержки это, конечно, хорошо, но даже в них я не находила смысла. Но тут, меня как прорвало.

– Он изменил мне.

Я впервые произношу это так. Спокойно, даже холодно, просто смотря на то, как по стенкам бокала разливаются виски, которое я раскручиваю словно в центрифуге. Владимир молчит, видимо, такого он не ожидал. Мне хочется посмотреть на него, поймать его взгляд и что-то прочитать в нём, но я упорно продолжаю смотреть на бокал. Неожиданно моих пальцев касается грубая, немного шершавая рука. Он останавливает мои нервные колебания бокала, поглаживая большим пальцем мою ладонь.

– Мне очень жаль, – искренне произносит он.

– А знаешь, чем я занималась последние пятнадцать лет? Я привязывала типовые проекты каких-то непонятных зданий к местности. По линеечке! А когда я пыталась нарисовать что-то свое, Пётр смотрел на меня как на умалишенную и говорил: «Вера, успокойся. У тебя есть стабильная работа, чистый дом и я. Зачем тебе эти фантазии?» Он меня как архитектора просто зацементировал. Закатал под асфальт! Я для него была удобной функцией.

– А потом он мне изменил.

– И я стала удобной ненужной женой.

Владимир молчал. Он слушал меня так, как не слушал ни одну инженерную сводку. Каждое мое слово попадало в цель.

– А я ведь тогда... – я шмыгнула носом, пьяно улыбаясь сквозь слезы. – Я ведь доказывать тебе что-то пыталась. Помнишь мой первый чертёж? Ту дурацкую ошибку в расчёте несущей балки? А мои ванты?

Владимир вдруг улыбнулся. Искренне, тепло, той самой своей улыбкой, которую я уже и не надеялась увидеть.

– Еще бы. Ты перепутала знаки в формуле и доказывала мне сорок минут, что физика неправа, а ты права. С таким непокорным, бешеным лицом. Я тогда смотрел на тебя и думал: «Господи, откуда в этой девчонке столько отваги?» Ты ведь спорила со мной с первой своей мысли, Вера. С первой строчки. Я тогда спросил тебя: «Вера, неужели ты вообще ничего не видишь? Про меня?» А ты собрала вещи и уехала к своему Петру.

Глава 43.

Субботнее утро пробивалось сквозь плотные шторы гостевой комнаты тонкими, едва заметными полосами света. В воздухе стояла та абсолютная, звенящая тишина, которая бывает только в домах за городом. Я заворочалась, чувствуя непривычную тяжесть в голове после вчерашнего виски, и попыталась потянуться. Но одеяло сидело слишком плотно. Я повернула голову на подушке и мгновенно замерла. В горле пересохло, а сердце пропустило удар.

Я была не одна. Прямо напротив меня, подперев голову рукой, лежал Владимир. Без футболки. На расстоянии ладони от меня. Широкие плечи, чёткие ключицы, ровный загар и... абсолютно трезвый, внимательный взгляд серых глаз. Он смотрел на меня, кажется, уже очень долго.

Я судорожно выдохнула и рванула одеяло на себя, проверяя, в чём я. Спортивный топ и домашние шорты были на месте.

Но сам факт...

– Вер, ну не дуйся, – его голос после сна звучит непривычно низко, с хрипотцой.

– Ты вчера просто не смогла дойти до своей половины. А я не смог тебя отпустить. Уснула прямо на плече.

Я ошалело смотрела на него, лишившись дара речи. Мысли путались, а в памяти всплывали лишь обрывки вчерашнего хохота про розового фламинго и велосипеды.

– Ничего не было, – Владимир едва заметно улыбнулся, заметив мой панический взгляд. – Как всегда с тобой, Вер. Ничего не было. Иди ко мне.

Он протянул руку, пытаясь притянуть меня за плечо обратно к себе, но я дёрнулась назад.

– Владимир... мы... ты...

– Ну ладно, – он вздохнул, и в его глазах промелькнул тот самый молодой парень, отчаянный и честный. – Мы целовались. Но больше – ничего не было, клянусь. Я всю жизнь мечтал тебя целовать, Вера. Всю жизнь, понимаешь? И ты, кстати, отвечала. Ты была пьяна, обнимала меня за шею и всё время шептала: «Володя... Володя...». Но я сдержался. Только поцелуй. Только губы. Кремень.

Я смотрела на него, чувствуя, как к щекам приливает бешеная, обжигающая волна то ли стыда, то ли запоздалого восторга. В голове набатом застучало одно-единственное слово: «Замужем. Я всё ещё замужем». Мои железные, выпестованные годами принципы, которые Пётр вбивал в меня каждый день своей правильной, скучной жизнью, сейчас с треском рушились.

– Ты... Ты... – вытолкнула я из себя.

А потом, не зная, куда деть эту разрывающую изнутри бурю эмоций, я резко подалась вперёд и начала быстро, отчаянно бить его кулачками по голой груди.

– Ты не имел права! Ты... несносный, самоуверенный... робот! Демиург чёртов!

Владимир даже не шелохнулся. Он принимал мои удары, как лёгкий летний дождь, а потом одним мощным, но удивительно мягким движением перехватил мои запястья, прижал их к кровати и навис надо мной. Моё дыхание прервалось. Его лицо оказалось в миллиметре от моего.

– Имел, – выдохнул он прямо мне в губы. – Тогда, много лет назад я отпустил тебя к твоему Петру, и это была самая большая ошибка в моей жизни. Больше я её не повторю.

И он поцеловал меня. Этот поцелуй не имел ничего общего с той осторожной, пьяной ночной нежностью, о которой он только что говорил. Это было падение в бездну. Горячий, властный, головокружительный поцелуй, от которого внутри всё перевернулось и завязалось в тугой, сладкий узел. Его губы требовали, забирали своё, подчиняя себе мою волю гораздо сильнее, чем его железная логика на чертежах. Я всхлипнула, чувствуя, как остатки сопротивления растворяются в его тепле, и мои пальцы, только что бившие его в грудь, сами запутались в его волосах, притягивая к себе ещё ближе.

В этот момент не было ни Петра, ни Мюнхена, ни законов физики. Были только его губы, пахнущие утренней теплотой, и сумасшедший стук двух сердец в унисон. Когда он наконец отстранился, мы оба тяжело дышали. Владимир коснулся лбом моего лба, не выпуская меня из рук.

– Чай через десять минут на веранде, – тихо сказал он, целуя меня в кончик носа. – Одевайся. Мы идём в утренний лес. Гулять.

Осенний лес встретил нас запахом прелой травы, влажной земли и огненным золотом крон. Мы шли по узкой, едва заметной тропинке, шурша сухими листьями под подошвами кроссовок. После горячего травяного чая и того утреннего безумия в комнате между нами установилась странная, звенящая тишина. Но это была уже не холодная тишина офиса – это был покой двух людей, которые наконец-то нашли друг друга в шторме.

Владимир шёл чуть впереди, раздвигая плечом тяжёлые ветви старых елей. На нём была простая куртка и джинсы, и здесь, среди первозданной, не подчиняющейся человеку природы, он казался её частью. Вдруг он остановился на небольшой поляне, залитой мягким осенним солнцем, повернулся ко мне и взял меня за руки. Его лицо снова стало серьёзным, как на совещании с немцами, но в глазах горело то, что нельзя было просчитать ни одним алгоритмом.

– Вера, – произнёс он. – Пообещай мне, что в течение недели ты разведёшься с Петром.

Я замерла, чувствуя, как холодный осенний воздух обжигает лёгкие. Слово «развод» прозвучало весомо, как обрушение старой, отслужившей свой срок конструкции.

– За неделю не разводят, Володя, – тихо сказала я. – Даже если очень хочется.

– Сроки не укрепляют конструкцию, Вер. – Он сжал мои ладони крепче. – Ты сама сказала, что пятнадцать лет не жила, а существовала, как одна из глав диссертации. Я не дам тебе провести там больше ни одного дня. Ты нужна здесь. Ты нужна мне. Пообещай… Он осёкся. Покачал головой. – Нет. Не так. Я не буду за тебя решать. Ты от этого уже пятнадцать лет лечишься.

Глава 44.

За обедом Владимир почти не говорил. Анна подала наваристый суп с домашней лапшой, жаркое с овощами и ещё тёплый хлеб, но после утренней прогулки я почти не чувствовала вкуса еды. Слова, произнесённые Владимиром в лесу, продолжали звучать во мне: «Пообещай, что в течение недели ты разведёшься с Петром».

Он отложил вилку и посмотрел на меня.

– Позвони Петру.

Я подняла голову.

– Сейчас?

– Сейчас, Вера. Расскажи ему всё.

– Нет.

Лицо Владимира мгновенно стало жёстким.

– Почему?

– Потому что такие вещи не говорят по телефону. Я должна смотреть ему в глаза.

Несколько секунд он молча изучал меня, словно пытался понять, не ищу ли я повод отложить неизбежное.

– Когда?

– Сегодня.

– Хорошо, – коротко ответил он. – Я закажу тебе билет на ближайший рейс.

– Я сама закажу.

Владимир чуть заметно улыбнулся.

– Вот теперь узнаю тебя.

Я улетела вечером. Дорога, которую ещё несколько дней назад я считала возвращением домой, теперь казалась дорогой в прошлое. Я смотрела в иллюминатор на плотный слой облаков и пыталась подобрать слова, но ни одно из них не звучало достаточно убедительно. Наверное, потому, что Петру уже ничего не нужно было объяснять. Нужно было только сказать.

Дверь он открыл не сразу. Увидев меня, удивился, но посторонился, пропуская в квартиру. Здесь ничего не изменилось. Те же светлые стены, безупречно расставленная мебель, мои тапки возле обувной полки. На кухонной столешнице стояла чашка, рядом лежала раскрытая книга. Жизнь продолжалась. Только меня в ней уже не было.

– Почему не предупредила? – спросил Пётр. – Я бы встретил.

– Я ненадолго.

Он посмотрел на небольшой чемодан в моей руке.

– Ты приехала за вещами?

– И за вещами тоже.

Пётр медленно закрыл дверь.

– Что случилось?

Я прошла в гостиную, но садиться не стала.

– Я хочу развестись.

Он несколько секунд смотрел на меня так, словно не понял смысла произнесённых слов.

– Что?

– Я подам на развод.

– Вера, подожди. Ты уехала несколько дней назад. Мы оба были на эмоциях. Ты получила новую работу, вокруг новые люди, впечатления… Тебе нужно успокоиться.

Я невольно улыбнулась. Он опять объяснял мне, что я чувствую и что мне нужно.

– Я совершенно спокойна, Пётр.

– Это из-за Трифонова?

– Нет.

– Он был рядом с тобой все эти дни.

– Был.

– И после этого ты говоришь, что дело не в нём?

– Владимир не разрушал наш брак. Он был разрушен задолго до моего отъезда. Просто я слишком долго боялась это признать.

Пётр прошёлся по комнате, остановился возле окна.

– Я не понимаю. Чего тебе не хватало? У тебя был дом, работа, семья. Я никогда тебя ни в чём не ограничивал.

– Ты ограничил меня мной, Пётр.

Он резко повернулся.

– Что это вообще значит?

– Это значит, что рядом с тобой я постепенно перестала быть собой. Я стала удобной женой, удобным архитектором, удобным дополнением к твоей правильной жизни. Ты оставил мне всё, кроме права хотеть большего.

– Какая бессмыслица. Если ты хотела другую работу, могла просто сказать.

– Я говорила. Много раз. Но ты не слышал. Ты считал мои мечты фантазиями, мои проекты – блажью, мою неудовлетворённость – неблагодарностью.

– И теперь ты решила всё перечеркнуть?

– Нет, Петр. Меня давно здесь нет. Я все знаю про Милу. И теперь я просто не знаю, как мне находиться рядом с тобой, – закончила я. – Это так страшно, ведь ты – мой муж. Я вижу тебя, узнаю. По запаху. По глазам. По всему узнаю. Мой. Но потом вспоминаю о том, что у тебя было с женщиной, которую теперь не могу назвать даже знакомой, не то что подругой. И между нами словно образуется настоящая пропасть. Я не могу её преодолеть. Да и сама уже не понимаю, хочу ли. Ты ушел от меня. – Поэтому я хочу уйти от тебя.

Я видела, как у него дернулась бровь, как будто от пощечины. Он долго молчал. Потом спросил почти беззвучно:

– Ты поэтому выбрала его?

– Нет. Я не выбрала его вместо тебя. Я отказалась от тебя, а выбрала себя. – Отпусти меня. У нас было много хорошего. Давай сохраним хотя бы это, чтобы однажды при встрече мы могли посмотреть друг на друга, а не прятаться и переходить на другую сторону улицы. Просто, наверное, наше время закончилось. – Отпусти.

Кажется, именно этих слов Пётр не понял окончательно. Он стоял у окна. Растерянный. Поникший. Его губы шевелились, как будто он хотел что-то сказать и не мог. Он стоял и просто смотрел.

Глава 45.

Мы сидели еще какое-то время молча. Чертежи на столе между нами казались деталями какого-то чужого, технического мира, в то время как наш собственный мир только что перевернулся.

Слова «тогда место найдется» все еще тихо вибрировали в воздухе. Я ждала, что после них внутри заиграет оркестр или, наоборот, обрушится лавина страха. Но пришла странная, оглушительная тишина. Да, где-то на периферии сознания еще ныла привычная боль. Столько лет брака с Петром не стираются из памяти за секунду. В голове вспыхивали обрывки прошлого: его холодный взгляд, моя вечная, глупая попытка заслужить любовь, раствориться в нем, доказать, что я ценная.

Я долго думала, что моя верность может кого-то исцелить. Оказалось – нет. Я ушла не потому, что так было проще. И не потому, что Володя поманил меня за собой. Я ушла, потому что внутри больше ничего не осталось для Петра.

Я посмотрела на Владимира. Он не пытался немедленно заполнить собой эту мою внутреннюю пустоту.

Он ждал. Напряженно ждал. Вдруг он резко поднялся. Подошел к окну. Его силуэт отразился в темном стекле. Он смотрел то ли вдаль, то ли на меня в отражении. Его плечи были напряжены. На секунду между нами повисла тишина, но это была не прежняя, холодная тишина ожидания.

Воздух в комнате словно наэлектризовался, став невыносимо горячим. Всё, что я так долго и мучительно обдумывала в самолете, – прошлые обиды, измена Петра – всё это вдруг разом вылетело из головы, показавшись мелким, неважным, ненастоящим. Мои моральные устои, которые пятнадцать лет держали меня в железных тисках «правильной жены», рассыпались в прах. Зачем тратить драгоценную жизнь на оплакивание утраченного, когда прямо сейчас передо мной стоит мужчина, который ждал меня все эти долгие годы?

Владимир отвернулся от окна. Резко. Словно сорвал с себя последнее оцепенение. Сделал шаг ко мне, схватил меня за руки и одним движением поднял с дивана и впечатал в свое тело. Никакой бережности. Никаких осторожных расспросов о Петре. Это была чистая, голодная, выстраданная годами штормовая страсть.

Его ладони жёстко обхватили моё лицо. Пальцы запутались в волосах, и он, повернув мою голову, посмотрел долгим взглядом в мои глаза, пытаясь в них найти ответы на свои вопросы. Наверное, нашел, потому что тут же впился в губы требовательным, почти яростным поцелуем. Я выдохнула ему в губы, обнимая его за шею, прижимаясь так близко, что между нами невозможно было протиснуть и лист бумаги.

Мой чемодан, брошенный у двери, чертежи на столе, прошлая жизнь – всё сгорело в эту самую секунду. Остались только его горячее дыхание, его тяжёлые руки на моей талии и это бешеное, наконец-то обоюдное «хочу».

Мы целовались как сумасшедшие, которые наконец обрели друг друга после многолетней разлуки. И так же резко, как только что прижимал к себе, Владимир отстранился. Его дыхание было рваным. Он медленно осмотрел меня с головы до ног, словно всё ещё не верил, что я здесь, настоящая. А потом крепко сжал мою руку, поднял к губам и прижался к ладони. Он продолжал целовать уже мои пальцы – медленно, каждый по очереди, закрепляя свои права на меня. Я закусила нижнюю губу, стараясь дышать как можно глубже, но сердце колотилось где-то в горле. Каждое его прикосновение, каждый поцелуй, ощущение горячего дыхания на моей коже – всё это сводило с ума, мгновенно разжигая внутри пожар. И он это знал. На секунду в его глазах промелькнуло что-то похожее на растерянность, словно он пытался обуздать собственную лавину и решить, что делать дальше.

Расценив это замешательство по-своему, я сама сделала шаг вперед. Шагнула в его личное пространство, вплотную прижалась к крепкому мужскому телу и поцеловала его.

Владимир не заставил себя долго ждать. Его руки мгновенно обвили мою талию, легко приподнимая над полом, так, чтобы я могла обхватить его бедра ногами. Я почувствовала, как его пальцы медленно скользнули вверх по позвоночнику, забираясь под ткань рубашки. Шершавые ладони коснулись обнаженной спины, и я крупно вздрогнула от этого контраста.

– До зубного скрежета хочу тебя, – прохрипел Владимир. Его губы были тёплыми, а поцелуй – мягким и глубоким. Он зарылся пальцами в мои волосы, разрушая причёску, и понёс меня к дивану, ни на секунду не разрывая контакта. Короткий рывок – и моя рубашка разлетелась, оставляя на месте пуговиц рваную ткань. «Точно так же, как у Петра», – мелькнула мысль и тут же пропала. Я ахнула, когда его губы обожгли шею, ключицы и спустились к груди. Он целовал меня долго, доводя до безумия, заставляя выгибаться навстречу его рукам и стонать. Когда его поцелуи опустились ещё ниже, к животу, Владимир на секунду замер и поднял на меня потемневший взгляд.

– Ты даже не представляешь, насколько сексуально то, что я сейчас вижу, – прошептал он.

Я чувствовала его горячее дыхание у своих бёдер. Его ладонь скользнула от лодыжки вверх, не останавливаясь, но так мучительно медленно, что эта пытка казалась сплошным сладким адом. Меня била мелкая, неуправляемая дрожь.

– Володя… Мой тихий стон утонул в новом, долгом поцелуе. В этот момент все чувства обострились до предела. В полумраке гостиной шуршала и падала на пол одежда. Легко скрипнул прогнувшийся под тяжестью наших тел диван. Пальцы стремительно переплелись, и в тишине дома остался только этот тихий хруст сжатых ладоней и наше громкое, хриплое дыхание. Эти звуки заполняли всё пространство вокруг, вытесняя прошлую жизнь и возбуждая ещё сильнее.

– Я хочу видеть тебя, Вера, когда ты кончаешь, – выдохнул он мне в губы.