Текст книги "Вера. Любовь и надежда (СИ)"

Автор книги: Наталья Вишнева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Глава 8.

Вера

Мы закончили работу. Выключили ноутбуки. Пётр Игоревич несколько секунд смотрел на экран своего, словно проверяя, всё ли обсудили.

Потом произнёс:

– Думаю, проект уже можно показать отцу.

У меня внутри всё замерло.

– Правда?

– Да, – совершенно буднично сказал Пётр Игоревич, словно речь шла о следующем рабочем этапе. – На следующей неделе он будет дома. Если у вас свободна суббота, приезжайте, Вера. Мы спокойно посмотрим проект вместе.

– К вам домой? – тихо спросила я.

– Да. Так будет удобнее, – спокойно ответил он.

Я кивнула. Кажется, даже что-то ответила ему. Но в голове стучала только одна мысль: Я поеду к Луговым.

Следующая неделя тянулась бесконечно долго. Я ловила себя на мысли, что никогда прежде так не ждала субботы. Лекции. Практические занятия. Чертежи. Расчёты. Всё происходило как обычно. Только теперь каждое утро я просыпалась с одной и той же мыслью: Ещё на один день меньше.

Пётр Игоревич больше не возвращался к нашему разговору. Словно приглашение в дом Луговых было самым обычным продолжением работы над проектом. Наверное, именно поэтому я волновалась ещё сильнее. Для него это был очередной профессиональный этап. Для меня – событие, которому я не могла найти определения.

В пятницу вечером я разложила на столе всё, что собиралась взять с собой. Ноутбук. Папку с чертежами. Расчёты. Макет.

Потом снова всё пересмотрела. Переложила. Заменила несколько листов. Снова открыла цифровую модель. Вдруг обнаружила, что уже почти час не работаю, а просто смотрю на экран. Я тихонько рассмеялась.

– Возьми себя в руки, Вера.

Ты едешь показывать проект. Всего лишь проект. Но сердце почему-то думало иначе. Ночь перед субботой оказалась почти бессонной. Я то и дело закрывала глаза, но в темноте комнаты всё равно прокручивались эпюры прогибов, линии фасадов и звучал глубокий, спокойный голос Петра Игоревича: «Там хотят увидеть, как вы мыслите…»

Интересно, как мыслил он сам, когда звал меня? Помнил ли он вообще, что сегодня суббота?

Утром город встретил меня прохладой. На этот раз я не сомневалась ни секунды. Никаких белых свитеров – сегодня была не рабочая мастерская с графитовой пылью, а визит в самый известный архитектурный дом. Я выбрала строгое, но мягкое тёмно-серое платье и заколола волосы. Нужно выглядеть профессионально. Коллегой. Будущим архитектором. Кем угодно, только не влюблённой студенткой четвёртого курса, у которой при виде преподавателя замирает дыхание.

Я ещё раз проверила коробку с макетом. Пенокартон был хрупким, и я обложила углы мягкой бумагой. Сверху лежал тот самый рабочий альбом с первыми «честными» каракулями.

Я пообещала себе не прятать его. Всю дорогу в такси я сжимала в руках ремешок сумки с ноутбуком.

За окном мелькали одинаковые серые фасады многоэтажек, но я их почти не замечала. В голове крутился один-единственный вопрос: как вести себя там, на его территории? Машина затормозила у нужного адреса. Я подняла голову… У меня перехватило дыхание, и я замерла. Не может быть…Передо мной стоял дом Лугового-старшего.Тот самый. Истинный модернизм. Чёткие линии… Огромные плоскости остекления, идеальная посадка здания на рельеф. Дом, который я до этого видела только в учебниках и архитектурных журналах.

Я вышла из машины, держа коробку с макетом как самое дорогое сокровище. Несколько раз прошла мимо нужного дома, делая вид, что рассматриваю фасады соседних зданий. На самом деле я просто не решалась войти. Именно здесь вырос Пётр Игоревич. Здесь он каждый день видел своих родителей. Здесь, наверное, стояли те самые книги, о которых он рассказывал на лекциях. Здесь обсуждали архитектуру за завтраком так же естественно, как в других семьях говорят о погоде.

Я глубоко вдохнула.Поправила ремень сумки. Пошла по каменной дорожке к массивной деревянной двери. Сердце колотилось в такт моим шагам. И наконец нажала кнопку домофона. Дверь открылась. На пороге стоял Пётр Игоревич. Без привычного строгого пиджака, в простом домашнем джемпере с закатанными рукавами, он выглядел совсем иначе. Более молодым. Более домашним. И почему-то ещё более недосягаемым.

– Доброе утро, Вера. Проходите. Отец уже ждёт нас.

Я поднялась на последнюю ступеньку и на мгновение замерла. Из-за его плеча в глубине дома открывался просторный, наполненный светом холл. Я успела заметить только высокие книжные стеллажи, уходившие почти под самый потолок, светлое дерево, большие окна и несколько архитектурных макетов, словно случайно оставленных на длинном столе. Мне показалось, что этот дом дышал так же спокойно и уверенно, как его хозяева.

Я осторожно переступила порог.

И вдруг отчётливо поняла, что сейчас вхожу не просто в чужой дом.

Я впервые входила в мир, который много лет назад создал Петра Игоревича Лугового.

Глава 9.

Дверь за мной мягко закрылась, отсекая прохладный уличный воздух и шум города. Внутри пахло деревом, хорошим табаком и чем-то неуловимо изысканным – возможно, старыми книгами и дорогим парфюмом, который я так часто улавливала от Петра Игоревича в университете.

– Давайте вашу коробку, Вера. – Он мягко забрал у меня тяжёлый макет, и наши пальцы снова на мгновение соприкоснулись.

В домашней обстановке его голос звучал мягче, без той лекторской дистанции, которую он держал на кафедре. Он поставил коробку на консоль у входа. Помог мне снять пуховик. Повесил его в большой платяной шкаф и повернулся ко мне, внимательно оглядывая моё строгое платье и заколотые волосы. Нагнулся, откуда-то из этого громадного монстра-шкафа достал мягкие домашние тапочки, розовые, с белыми помпушками.

– Это племянницыны. Думаю, вам подойдут, – сказал он, улыбаясь.

Я быстро скинула сапожки, и мои ноги утонули в приятной мягкости этого розового чуда.

Пётр Игоревич окинул меня взглядом с ног до головы.

– Вы прекрасно выглядите, Вера. Но совершенно напрасно так волнуетесь. Лицо выдаёт вас с головой. На зачёте перед вантовыми конструкциями вы держались увереннее.

Я смущённо улыбнулась, чувствуя, как предательский румянец всё-таки заливает щёки.

– Одно дело – сдавать расчёты преподавателю, и совсем другое – войти в дом, который вошёл во все учебники по истории архитектуры.

Пётр Игоревич тихо рассмеялся – искренне и очень тепло.

– Для всего мира это памятник модернизма, а для меня – место, где я в детстве разбил три окна футбольным мячом. Пойдёмте, отец в мастерской. Он как раз просматривал эскизы нового музейного комплекса.

Мы прошли через просторный холл. Мои тапочки бесшумно скользили по паркету из светлого дуба. Я не могла перестать смотреть по сторонам. На стенах вместо картин висели оригиналы архитектурной графики в строгих чёрных рамах. Настоящий музей, в котором просто… жили. Высокие стеллажи с книгами заполняли всё свободное пространство. На книги падал свет через огромные окна в пол с тяжёлыми портьерами в тон стен. Свет преломлялся, обнажая контраст, и ложился на книги удивительно по-разному. На современных обложках он вспыхивал холодным глянцем, тиснением фольгой и чёткими, острыми гранями. На старых, кожаных, разлохмаченных корешках словно гас, растворялся, становясь тише и глубже.

Сразу вспомнились чьи-то слова: «Стеллажи с книгами – это отражение семьи, её мышления». Я снова посмотрела на полки. И вдруг поняла… Здесь книги не украшали дом. Они и были этим домом.

Пётр Игоревич придержал передо мной раздвижную стеклянную дверь, за которой открывалось огромное помещение со световым фонарём в потолке. Настоящее сердце этого дома. За огромным кульманом, заваленным рулонами кальки, сидел высокий седовласый мужчина с такой же, как у Петра Игоревича, безупречной осанкой.

Игорь Владимирович Луговой. Тот самый, чьё имя мы заучивали к экзаменам. Он обернулся на звук шагов, опустил очки для чтения на грудь и внимательно посмотрел на меня.

– А вот и наш нелинейный расчёт четвёртого курса, – негромко произнёс Луговой-старший, и в его глазах появилась та самая оценивающая, острая зоркость, которая, кажется, передавалась в их семье по наследству. – Добрый день, Вера. Ну, показывайте, как вы заставили скалу удерживать консоль.

Все заранее приготовленные слова вдруг исчезли. Я молча поставила на стол коробку с макетом. Мои пальцы слегка подрагивали, когда я пыталась развязать тесьму на коробке. Узел словно назло затянулся туже.

– Позвольте. – Пётр Игоревич мягко шагнул вперёд.

Он встал чуть правее, почти заслоняя меня плечом от слишком проницательного взгляда отца, и уверенным движением освободил крышку. От этого простого жеста мне сразу стало легче дышать. Мы вместе аккуратно извлекли макет и поставили его на свободный край стола, прямо поверх развёрнутого чертежа Игоря Владимировича.

Луговой-старший не торопил.

Он медленно поднялся со своего кресла – высокий, подтянутый, в безупречно отглаженной рубашке. Опёрся сухими, сильными ладонями о край кульмана и склонился над моей работой. В мастерской воцарилась оглушительная тишина. Было слышно только, как за огромным окном шумит ветер в кронах сосен.

Игорь Владимирович разглядывал макет долго, скрупулёзно, сантиметр за сантиметром.

Его взгляд скользил по белоснежным плоскостям пенокартона, по тончайшим, натянутым как струны нитям вант, которые удерживали летящую над обрывом консоль выставочного зала.

– Тектоника честная, – наконец нарушил молчание Луговой-старший.

Голос его звучал глухо, но весомо.

– Вы не пытались спрятать конструкцию за декоративными ширмами. Здание держится за счёт собственной логики. Это хорошо. Но покажите-ка мне заделку в скальный массив. Петя говорил, вы пересчитывали её вручную?

Упоминание расчётов подействовало на меня как зажжённый свет. Страх отступил, уступая место профессиональному азарту. Я ведь знала здесь каждую цифру.

– Да. – Я быстро открыла ноутбук и развернула на экране расчётную схему. – Компьютерная программа выдавала слишком большие моменты в заделке, потому что воспринимала скалу как абсолютно жёсткое тело. Но у гранита есть свой модуль деформации. Я заложила упругое основание и пересчитала анкеры на выдёргивание с учётом трещиноватости породы.

Глава 10.

Мне пришлось рассказать Милке о нашей договорённости с Петром Игоревичем, о возможном дальнейшем обучении в Голландии.

Я даже не знаю, кто больше радовался: я или она.

– Верка... – она покачала головой и загадочно улыбнулась. – Вот скажи мне честно... за какие заслуги тебе всё это?

– В смысле?

– В самом прямом. Пётр Игоревич лично занимается твоим проектом. Хочет отправить тебя в Делфт. Познакомил с отцом. Ты вообще понимаешь, что происходит?

– Мила, прекрати, – шикнула на неё я. – Это только из-за проекта.

Мила тихонько усмехнулась:

– Конечно. Только из-за проекта.

После многозначительной паузы она продолжила:

– Вер, я четыре года учусь рядом с тобой. Я видела всех наших преподавателей. Никто и никогда не делает для студентов столько, сколько он. Он такой замечательный... – Она внимательно посмотрела на меня. – И знаешь, что самое интересное?

– Что?

– Он ведь даже не замечает, что творит.

Я нахмурилась:

– Не придумывай.

– Не выдумываю. Он просто смотрит на тебя так... будто давно всё решил.

– Что решил?

– Что ты должна стать архитектором. Настоящим. Большим. И почему-то мне кажется, что для него это стало очень личным.

Я почувствовала, как снова предательски вспыхнули щёки.

– Ты всё выдумываешь.

– Возможно, – она пожала плечами. – Но знаешь... иногда со стороны видно лучше.

Я ничего не ответила. Потому что боялась. Боялась даже мысленно допустить, что Милка может оказаться хоть в чём-то права.

Когда за Милкой закрылась дверь, в комнате повисла звенящая, давящая тишина.

Я подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Слова подруги набатом стучали в висках. «Для него это стало очень личным».

– Глупости, – зло бросила я в темноту пустой комнаты. – Милка просто начиталась любовных романов. Пётр Игоревич – профессионал. Он и его отец просто увидели сильный проект. И ничего больше.

Я обязана была в это верить.

Я вернулась к столу, где лежали раскрытый рабочий альбом, ноутбук со светящейся цифровой моделью и макет.

Взгляд упал на те самые первые, неровные, зачёркнутые линии. «Вот здесь начинается архитектор».

В памяти мгновенно ожил тихий, уверенный голос Петра Игоревича в полупустой мастерской.

Я должна поступить в Делфт и не подвести Луговых.

Два дня превратились в бесконечную подготовку.

Я шлифовала проект до последней запятой.

Я могла по памяти воспроизвести любой лист, любой разрез, любой узел, любую выкопировку.

Казалось, чем больше я работала, тем меньше времени оставалось думать о другом.

Но стоило мне только отвлечься от проекта, я понимала, что обманываю сама себя.

Защитный панцирь из формул, нелинейных расчётов и коэффициентов надёжности, который я так старательно выстраивала всю неделю, стремительно осыпался.

Милка была права в одном: я действительно боялась.

Боялась признать, что дело давно уже не только в Делфте.

Что Делфт, Голландия и финальная защита проекта перед международной грантовой комиссией стали лишь предлогом, ширмой, за которой я пряталась от того, что происходило со мной.

Я медленно опустилась на стул и открыла пояснительную записку.

До дня вылета оставалось всего два дня.

Пётр Игоревич вёл себя на кафедре безупречно отстранённо, словно того приглашения в дом Луговых, того признания отца и нашей звенящей тишины в мастерской и вовсе не было.

И эта его будничность пугала меня сильнее всего.

Что, если для него это действительно... просто работа? Очередной этап подготовки сильного выпускника в двухлетнюю магистратуру на лучший архитектурный факультет в Европе, абсолютную легенду, место, куда мечтал попасть любой студент с нашего потока, да и вообще из любой точки мира.

Люди годами собирали портфолио, зубрили языки и рвали жилы, чтобы просто получить шанс отправить туда свои работы.

Моё портфолио уже выдержало первый, самый строгий этап отбора, и теперь в Нидерландах я должна была лично доказать, что этот проект достоин главного гранта.

Я знала одно.

Делфт был моей мечтой.

Он должен был научить меня мыслить без границ.

Но здесь я оставляла человека, благодаря которому эта мечта вообще стала возможной.

Глава 11.

В аэропорт меня никто не провожал. С родителями мы ещё дома решили: прилечу, обустроюсь на новом месте и сразу отпишусь. Милка торчала на парах. Да и мне, если честно, не особо хотелось, чтобы она ехала со мной.

Что-то внутри мешало до конца принять её искренний порыв, хотя причину я и сама себе объяснить не могла. Во всяком случае, в тот момент мне так казалось.

Накануне Пётр Игоревич разыскал меня прямо посреди семинара. Вызвал в коридор, строго попросил сразу сообщить ему о результатах. Мы попрощались. Он долго и молча смотрел на меня, словно не решаясь сказать что-то. Но так и ушёл, оставив повисшую в воздухе недосказанность.

Поэтому улетала я в полном одиночестве.

В Амстердам самолёт сел утром.

Огромный аэропорт Схипхол встретил меня гулом сотен голосов и глухим рёвом двигателей, долетавшим с улицы через панорамные окна.

Масштабно. Но при этом – ни капли суеты.

Меня поразило, насколько всё здесь продумано: несмотря на колоссальные размеры терминала, я ни разу не почувствовала себя потерянной. Я просто шла по чётким жёлтым указателям. Буквально в паре шагов от кофейных стоек залы прилёта переходили в эскалаторы, ведущие вниз. Несколько секунд – и я уже стою на перроне железнодорожной станции. Удобно.

И лишь когда в голове окончательно уложилась мысль о том, что этот перрон находится на самом дне бывшего озера, намного ниже уровня моря, до меня наконец-то дошло: «Обалдеть. Я в Нидерландах!»

Я поднялась на второй этаж двухэтажного вагона и сразу прилипла к стеклу. До отправления оставалось всего несколько минут. Внизу, на платформе, люди спокойно заходили внутрь. Никто не бежал, не толкался, не пытался проскочить в последнюю секунду. Всё происходило удивительно размеренно, словно этот состав ни при каких обстоятельствах не мог уйти без своего пассажира. Двери мягко закрылись, и мы бесшумно тронулись.

Я не отрывала взгляда от окна. За стеклом один за другим проплывали зелёные луга – таких сочных, неоновых красок я, кажется, никогда раньше не видела. И вдруг поймала себя на странной мысли: ни одного забора. Совсем.

Пастбища плавно переходили одно в другое, разделённые лишь узкими серебристыми лентами каналов. Они ровными линиями расчерчивали землю, будто кто-то когда-то развёл её по огромной линейке. Иногда возле самой воды неподвижно застывали белые овцы – такие же безмятежные, как и всё вокруг. Чуть дальше над полями медленно вращались крылья старых ветряных мельниц. Настоящих, не из путеводителей. Они вписывались в этот пейзаж так же естественно, как деревья или облака.

Скорость росла.

Вскоре за окном начали появляться бесконечные стеклянные теплицы. Сначала одна, за ней вторая, а затем – десятки, сотни. Они тянулись до самого горизонта и под весенним солнцем мерцали так, словно впереди вырос футуристический город из стекла. Я подумала, наверное отсюда по всему миру разлетаются миллионы цветов. И почему-то улыбнулась.

На электронном табло под потолком вагона одна за другой загорались знакомые надписи: Лейден, Гаага… Я читала эти названия почти с восторгом.

Совсем недавно эти города существовали для меня только на страницах книг и архитектурных журналов, а теперь поезд обыденно проносился сквозь них, пока я просто сидела у окна и ехала навстречу неизвестности. Сорок минут пути пролетели так быстро, будто прошло всего несколько мгновений.

Состав плавно остановился. На табло загорелось: Delft. Я вышла на перрон и замерла.

Прохладный весенний воздух здесь был совсем другим: свежим, влажным, наполненным запахами молодой листвы, воды из каналов и чем-то ещё, совершенно незнакомым. Наверное, именно так пахло начало новой жизни. Я поправила ремень сумки. До защиты оставалось совсем немного. И впервые в жизни мне казалось, что от следующих нескольких часов зависит всё моё будущее

На площади у вокзала нас уже ждал небольшой автобус с эмблемой университета на лобовом стекле. Кроме меня в салоне оказалось ещё несколько участников – такие же молодые, притихшие и настороженные, как и я. Кто-то сразу уткнулся в телефон, кто-то судорожно перелистывал распечатки на коленях, а я снова прильнула к окну. До кампуса мы доехали за считаные минуты. И здесь у меня перехватило дыхание.

Передо мной возвышалось огромное здание из тёмно-красного кирпича – знаменитый факультет архитектуры Bouwkunde, фотографии которого я знала наизусть. Но ни один снимок в интернете не передавал его истинного масштаба. Снаружи корпус напоминал старинный, почти неприступный замок. Однако за колоссальными стеклянными проёмами угадывался совершенно иной мир: залитые светом атриумы, парящие переходы и те самые дерзкие оранжевые конструкции.

Я помнила, что после разрушительного пожара факультет переехал в этот корпус и полностью изменился внутри. Но одно дело – читать об этом, и совсем другое – стоять сейчас здесь...

Как будущий архитектор я потеряла дар речи. Вокруг непрерывным, звенящим потоком проносились велосипеды. Студенты – многие налегке, в расстёгнутых куртках вопреки прохладе – подкатывали к самым дверям, ловко соскакивали на ходу, перекликались, смеялись и мгновенно исчезали внутри.

Никто из них не обращал внимания на резкий ветер, который бросал мне в лицо пряди волос и бесцеремонно забирался под воротник лёгкого пуховика.

Капризное голландское солнце то выглядывало из-за облаков, заставляя стеклянные фасады вспыхивать слепящим блеском, то снова пряталось – и тогда над кампусом мгновенно сгущалась прохладная апрельская серость.

Глава 12.

Хотя я была готова к защите проекта, ночь выдалась бессонной. Я проснулась в шесть утра от того, что шквальный ветер с Северного моря с размаху швырнул в окно моей комнатной ячейки горсть ледяной крупы. Но уже через десять минут небо над кампусом очистилось до пронзительной, почти болезненной синевы, а солнце вспыхнуло так ярко, что заставило зажмуриться.

Апрель в Голландии не знает полутонов. Резкий, честный, меняющийся каждые полчаса – он был похож на характер местных профессоров.

Меня крупно трясло. Холодный кофе казался безвкусным.

Самым сложным было упаковать макет. Мои белоснежные консоли из пенокартона и тончайшие нити вант были слишком хрупкими для голландской погоды. Я соорудила над подрамником защитный купол из прозрачной плёнки, молясь, чтобы порывы ветра не превратили его в парус.

В полвосьмого я толкнула тяжёлую дверь общежития и вышла на улицу. До модернистского стеклянного здания факультета Bouwkunde было всего около пятисот метров, но сейчас они казались мне дорогой по минному полю. Воздух был ледяным и пах озоном, мокрой травой и цветущими нарциссами, которые плотными, неоново-жёлтыми рядами тянулись вдоль велосипедных дорожек.

Кампус только просыпался. Мимо меня, пригнувшись к рулю, бесшумно пронёсся какой-то студент на велосипеде. Он крутил педали с такой невозмутимостью, словно на дворе был тёплый май, а не пронизывающий апрель.

Когда я пересекала открытую площадь, ветер налетел из-за угла корпуса прикладных наук. Он ударил наотмашь, пытаясь вырвать коробку с макетом у меня из рук. Я резко развернулась спиной к потоку, прижимая свой проект к груди, как спящего ребёнка. Сердце колотилось где-то в горле.

– Только не сломайся, – шептала я, проверяя пальцами натяжение нитей сквозь плёнку. – Вы держите консоль над обрывом, вы должны выдержать этот чёртов сквозняк.

В этот момент солнце, отразившееся от гигантского зеркального фасада библиотеки, ослепило меня. «Голландский свет». Резкий, чертёжный, делающий контуры зданий невероятно чёткими, как на визуализации с максимальным разрешением. В его лучах стекло и сталь кампуса выглядели безупречно. Эта идеальная геометрия линий немного заземляла мой предстартовый мандраж.

Я сделала глубокий вдох. Страх исчез. Остался только этот безумный апрельский воздух, бьющий в лицо, и пьянящий азарт: я была готова доказать членам международной комиссии, что моя конструкция не боится гравитации.

Защита в Bouwkunde всегда публична. Пространство Orange Room гудело от голосов, пахло лазерной резкой, кофе и нервным потом. Напротив моего стенда сидели трое: профессор механики из Делфта – сухощавый голландец в круглых очках, приглашённый архитектор из бюро MVRDV и представитель швейцарского грантового фонда, который держал в руках спецификацию моего проекта. Мой макет – белоснежные плоскости пенокартона и тончайшие, натянутые как струны, нити вант, удерживающие летящую над обрывом консоль выставочного зала, – стоял в самом центре.

Рядом на плакатах – архитектурные разрезы и схемы распределения усилий. Я закончила свой двенадцатиминутный отчёт. В зале повисла тишина. Слышно было, как за окном шуршит типичный делфтский дождь.

Первым заговорил архитектор из MVRDV. Его взгляд скользил по макету, задерживаясь на узлах крепления вант.

– Тектоника честная, – наконец нарушил он молчание, высказавшись на безупречном английском. Голос его звучал глухо, но весомо.

– Вы не пытались спрятать конструкцию за декоративными ширмами. Здание держится за счёт собственной логики. Это хорошо, в духе нашей школы.

А я вспомнила, как меня гонял по этим же вопросам профессор Луговой-старший. Если и этот архитектор потребует показать ему заделку в скальный массив, я, наверное, пойму все те вопросы, которые ранее отработала с Луговым.

Архитектор из MVRDV продолжил:

– В описании указано, что вы отказались от стандартного софта и пересчитывали узлы вручную. Это так?

– Ну и всё, – сказала я себе. – Остальное не страшно!

– Да, – я сделала шаг к экрану и вывела на проектор расчётную схему. – Компьютерная программа выдавала слишком большие моменты в заделке, потому что воспринимала скалу как абсолютно жёсткое тело. Но у гранита есть свой модуль деформации. Я заложила в модель упругое основание и пересчитала анкеры на выдёргивание с учётом трещиноватости породы.

Профессор механики подался вперёд, его глаза за стёклами очков блеснули.

Я подошла ближе и протянула комиссии свой рабочий альбом, раскрытый на странице с формулами, – тот самый, который Пётр Игоревич запретил мне когда-то выбрасывать.

Голландец взял его в руки. Его брови удивлённо поползли вверх, когда он увидел неровные, зачёркнутые линии моих первых набросков, а затем стройные ряды нелинейных уравнений.

Я вспомнила слова Лугового-старшего:

– В Делфте обожают, когда за красивой картинкой видны пот, сомнения и логика поиска.

Мне ещё задавали вопросы. Я отвечала, не задумываясь ни секунды. Проект свой знала от и до.

Английские термины отскакивали от зубов. Я говорила о коэффициентах надёжности по выдёргиванию, о причинах, по которым пятый анкер будет избыточным, о недопустимости увеличения стоимости конструкции: для грантового проекта это неоправданная растрата.