Текст книги "Ее алиби-любовь (СИ)"
Автор книги: Наталья Штефан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
Степан, Ганна, Федор
Утро было тихое. Светлое. Как будто сама земля знала – день будет тяжёлый. Степан проснулся рано. Долго лежал, глядя в потолок. Потом встал. Оделся молча. Елизар уже был во дворе. Курил.
Не глядя на брата , сказал:
– В Николаевку надо.
– Надо, – тихо ответил Степан.
Елизар затушил самокрутку:
– Я в правление схожу. Вернулся быстро.
– Через час машина будет. До Николаевки.
Пауза.
– Успеешь. Степан кивнул. Собрался. Ничего лишнего не взял. Только себя. И тяжесть внутри. Через час он стоял у колхозной конторы. Старенький грузовик уже урчал. В кузове – мешки, люди.
– Куда? – крикнул шофёр.
– В Николаевку.
– Лезь!
Степан забрался в кузов. Сел на край. Машина тронулась. Дорога пошла вперёд. Пыль поднялась лёгкая. Июнь. Тёплый. Живой. Поля тянулись до горизонта. Зелёные, густые. Колос ещё молодой. Мягкий. Лес стоял по краям дороги. Тёмный, прохладный. Берёзы белели стволами. Листва шептала. Птицы пели. Громко. Чисто. Как будто соревновались – кто перекричит тишину.
И эта тишина была новой. Непривычной. Без выстрелов. Без грохота. Степан смотрел. Но не видел. Перед глазами стоял дом. Ганна. Девочки. Как сказать?..» Машина подпрыгнула на кочке. Он очнулся. Вдохнул глубже.
– Дойдёт, – сказал сам себе.
– Скажу.
Николаевка показалась ближе к полудню. Знакомая улица. Каждый дом – как память. Машина остановилась. – Приехали! Степан спрыгнул. Постоял. Сердце билось тяжело. Пошёл. Дом. Тот самый. Калитка. Огород. Он остановился у ворот. Рука поднялась. Постучал. Тишина. Потом шаги. Дверь открылась. Зина. Младшая. Уже взрослая. Она замерла.
Глаза расширились.
– Папа?.. – тихо.
Он не успел ответить.
Она закричала:
– Папа!!!
– Мама! Стеша! Папа пришёл!!!
Степан шагнул внутрь. Ганна вышла из комнаты. Остановилась. Смотрела. Долго.
– Живой… – прошептала.
Он кивнул:
– Живой.
Она подошла. Медленно. Как во сне. Потрогала его руку. Плечо. Лицо.
– Степан… – голос дрогнул.
И вдруг прижалась к нему.
Крепко.
– Живой… Господи…
Дочери уже обнимали его.
– Папа! – Мы ждали!
Он обнял их. Каждую.
– Выросли… – сказал тихо.
Ганна смотрела. Сквозь слёзы. С улыбкой.
С надеждой.
– Садись… – сказала она.
– Сейчас накрою…
Степан сел. Тяжело. В доме пахло молоком. Хлебом. Жизнью.
Ганна суетилась:
– Сейчас, сейчас… ты, наверное, голодный…
– Ганна… – тихо сказал он.
Она замерла. Обернулась. Он посмотрел на неё. Долго.
– Поговорить надо.
Тишина. Дочери переглянулись.
Зина тихо:
– Мы выйдем…
Они вышли. Закрыли дверь. Ганна осталась стоять.
Руки опустились.
– Говори… – тихо сказала она.
Степан сжал пальцы.
– Я… не один вернулся.
Она замерла.
– У меня… другая женщина.
Слова повисли. Тяжёлые. Ганна побледнела.
– Как… другая?.. – почти шёпотом.
– Её зовут Катя.
Пауза.
– Она меня спасла. После ранения. Я… у неё жил.
Ганна смотрела. Не моргала.
– И?.. – тихо.
– Я её полюбил.
Слёзы выступили у неё в глазах.
– А я?.. – голос сорвался.
Он опустил голову:
– Ты… мать моих детей. Дом.Жизнь…
Я благодарен тебе.
– Благодарен?..
– горько усмехнулась она.
– Только благодарен?..
Он не ответил.
– А она?.. – спросила Ганна.
– Я с ней буду.
Тишина. Глухая. Ганна отвернулась.
Схватилась за стол.
– Значит… всё?..
– Я не брошу вас.
Помогать буду.Дом оставлю. Всё ваше. Она резко повернулась:
– Нам не это надо!
Слёзы потекли.
– Нам ты нужен…
Он закрыл глаза.
– Прости…
Ганна долго молчала. Очень долго.
Потом тихо сказала:
– Уходи…
Он поднял глаза:
– Ганна…
– Уходи, Степан. Пока дети не видят.
Он встал .
Медленно.
– Я буду приходить. Помогать.
Она не ответила. Стояла спиной. Он подошёл к двери. Остановился.
– Прости… – ещё раз.
Тишина. Он вышел.
Дочери стояли во дворе.
Смотрели.
– Папа?.. – тихо.
Он подошёл.
Обнял их.
– Я рядом буду…
– сказал.
Но слова звучали слабо. Он вышел за калитку. И только там позволил себе остановиться. Солнце светило так же ярко. Птицы пели. Жизнь шла. Но внутри у него было тяжело. Как после боя. Только этот бой был без выстрелов.
И ранил глубже. Степан шёл к правлению, не разбирая дороги. Слова Ганны звенели в голове.
«Нам ты нужен…»
Каждый шаг давался тяжело. Будто ноги налились свинцом. У конторы уже стояла машина. Мотор урчал. Люди собирались в кузове. Кто с мешками, кто с узлами. Обычная жизнь.
– В Михайловское! – крикнул шофёр.
– Кто едет – залезайте!
Степан молча подошёл. Подпрыгнул. Зацепился рукой. Залез в кузов. Сел в угол. Машина тронулась.
Дорога потянулась назад. Та же. Но уже другая. Июньское солнце светило ярко. Поля шумели. Трава волновалась на ветру. Жаворонки звенели в небе. Но Степан ничего этого не слышал. Не видел.
Перед глазами – Ганна. Её лицо. Её глаза. Полные боли.
–«Нам не это надо…»
Он сжал кулаки. До побелевших костяшек.
– Что ж я… – прошептал он.
Рядом сидел старик.
Посмотрел на него:
– С войны?
Степан кивнул.
– Домой едешь?
Он помолчал. Потом тихо:
– Домой…
Старик вздохнул:
– Главное – живой вернулся…
Степан усмехнулся горько:
– Живой…
Пауза. Машина подпрыгнула на ухабе.
Кто-то в кузове засмеялся:
– Держись!
А он не держался. Он падал внутри.
Вспоминал. Как дочери смотрели на него. С надеждой. С радостью.
– Папа… Он закрыл глаза.
«Я рядом буду…» Слова пустые.
Он сам это понимал. Ветер бил в лицо. Сушил глаза.
Но внутри было сыро и тяжело. Катя. Её руки. Её взгляд. Тихий. Доверчивый.
«Я боюсь…»
Семьи братьев Кузнецовых
Елизар вышел на крыльцо, прищурился от солнца – и вдруг расплылся в улыбке:
– Федька! – крикнул он. – Ну, наконец-то! Спустился быстро, широко шагая.
– Что ж вы, ироды, у ворот стоите?
Гостей в дом не ведёте!
И, не оборачиваясь, гаркнул в избу:
– Бабы! Быстро всё на стол! Братья собрались! Когда это было такое?!
Изба снова ожила. Мария уже помогала Насте.
Зинаида подхватила чугунок:
– Сейчас, сейчас!
Нюрка, хоть и усталая, но с огоньком в глазах, скомандовала:
– Самопляс не забудьте! Сегодня грех не выпить!
Мужики сели за стол. Фёдор, Степан, Елизар.
Рядом – женщины. Тесно, шумно, по-домашнему. Елизар налил по кружкам.
Поднял свою:
– Ну… за то, что живы!
– За жизнь, – добавил Фёдор.
– За братьев, – тихо сказал Степан.
Выпили. Молча. С пониманием. Сначала сидели тихо. Присматривались друг к другу. Будто заново знакомились.
Потом Елизар хмыкнул:
– А помните, как батя нас гонял?..
Фёдор усмехнулся:
– Ещё бы…
Степан улыбнулся: – За тот сарай…
– О! – оживился Елизар.
– За сарай – это ты, Стёпа, тогда отличился!
– Да я-то что… – засмеялся он.
– Это Федька предложил!
Фёдор возмутился:
– Я предложил?! Ты сам полез!
– А ты подзадоривал! – не сдавался Степан.
Елизар хлопнул ладонью по столу:
– А досталось кому?!
Все хором:
– Тебе!
Смех прокатился по избе.
– Батя как увидел… – начал Фёдор
– «Кто сарай развалил?!» – передразнил его Степан.
Елизар качнул головой:
– А вы двое – за спины мои…
– А ты старший! – смеялся Фёдор. – Тебе и отвечать!
– Отвечать… – буркнул Елизар. – Ремнём отвечал…
Нюрка, сидя у печи, покачала головой:
– Ой, гонял вас Семён… гонял…
– А ты, мам, заступалась, – сказал Степан.
Она улыбнулась слабо:
– А как же… мои же… Фёдор тихо добавил:
– Ты нас тогда спасала…
Нюрка махнула рукой:
– Да ладно… всё прошло…
Пауза.
Елизар налил ещё.
– А помните… как дом сгорел…
Тишина. Сразу.
Фёдор опустил глаза:
– Помню…
Степан тихо:
– Ночь была…
– Мороз… – добавил Елизар.
Нюрка вздохнула: – Я вас будила… кричала…
– Батя нас по одному выносил…
– сказал Фёдор.
– А сам… – Степан замолчал.
Елизар глухо:
– Сгорел…
Тишина повисла. Тяжёлая.
Нюрка перекрестилась:
– Царствие ему небесное…
Все молча кивнули.
Елизар выдохнул: – С того дня всё и началось…
– Выросли сразу, – сказал Фёдор.
– Некогда было детство играть,
– добавил Степан.
Пауза. Мария тихо подлила в кружки. Никто не просил. Елизар вдруг улыбнулся:
– А свадьбы помните?..
Фёдор оживился:
– О-о… это да…
Степан засмеялся:
– Гуляли так, что вся деревня неделю отходила!
– Гармонь, песни… – сказал Елизар.
– Драки, – добавил Фёдор.
– Куда без них… – усмехнулся Степан.
Нюрка покачала головой:
– Ох, и шумели…
Фёдор вдруг притих. Посмотрел в сторону.
Елизар заметил:
– Ты чего?..
Фёдор усмехнулся:
– Да так… вспомнил…
– Что? – прищурился Степан.
Фёдор посмотрел на Зинаиду.
Она как раз ставила на стол миску.
– Помнишь, Зинка… – сказал он тихо.
– Как я за тобой ходил…
Зинаида замерла. Покраснела.
– Ой, Федя… – смущённо. Елизар засмеялся:
– Так это правда было?!
Степан удивился:
– Ты серьёзно?..
Фёдор кивнул:
– Ага… как хвост за ней…
Зинаида махнула рукой:
– Да ну тебя… выдумал…
– Не выдумал! – улыбнулся он.
– Ты на свадьбе в синем платье была…
Она тихо:
– Помнишь…
– Всё помню, – сказал Фёдор.
Мария посмотрела на него.
Но не с ревностью.
С пониманием.
– Молодые были… – сказал он.
– Глупые, – добавила Зинаида.
– Счастливые, – тихо сказал Степан.
И все вдруг замолчали. Потому что вспомнили. Каждый своё. Ту жизнь. До войны. До потерь. До сложных выборов.
Елизар поднял кружку:
– За то, что было.
Фёдор:
– И за то, что есть.
Степан:
– И за то, что будет.
Они выпили.
И в этот вечер, за одним столом, снова были просто братья. Не солдаты. Не виноватые. Не судьи друг другу. Просто семья. Утро выдалось тихое, свежее.
Над деревней ещё стелился лёгкий туман, пахло сырой землёй и дымком от печей. Солнце только поднималось, золотя крыши и верхушки берёз. В избе уже не спали. Мария собирала узелок в дорогу, Фёдор надевал сапоги у порога.
Елизар вышел на крыльцо, потянулся, вдохнул полной грудью.
– Хорошо-то как… – сказал он, щурясь на свет.
Фёдор подошёл к нему:
– Живы… и ладно.
Они переглянулись – без лишних слов.
Вчерашний разговор ещё стоял в голове.
Решили твёрдо – в воскресенье всем миром начинать строить дом для Степана. За огородом, на том самом месте. Где когда-то стоял родительский дом.
Елизар почесал затылок:
– Сегодня в правление схожу… с председателем поговорю. Лес надо выбить. – Дадут, – уверенно сказал Фёдор.
– Ты умеешь договариваться.
– А как не дать? – усмехнулся Елизар.
– Фронтовику… да с семьёй…
Степан стоял рядом, слушал – и не верил до конца. Своя земля. Свой дом. Своя жизнь.
– Спасибо вам… – тихо сказал он.
Фёдор махнул рукой:
– Брось. Мы ж не чужие.
Во дворе уже суетились женщины. Зинаида и Катя стояли у колодца.
Катя смеялась – легко, звонко, как будто не было за плечами войны.
– Да ты не так держишь! – учила Зина.
– Вот смотри…
– А-а, поняла! – радостно отвечала Катя.
Они уже щебетали, как давние подруги. Будто всю жизнь рядом прожили.
Нюрка сидела на лавке у окна, но глаз с них не спускала.
– Екатерина!– крикнула она строго.
– Да, мама? – тут же отозвалась та.
Хорошую жизнь прожили…
—Зинка, тебя года не берут, ты не стареешь, – крикнула жена Семёна, когда Зина пошла в сарай за дровами.
Сараи у них стояли впритык. Забор был низкий, так они разговаривали всегда – через забор.
– Это у нас наследственное! – заулыбалась Зина.
Ей было приятно слышать такие слова.
А сама подумала совсем другое.
–Ага, не старею... К вечеру так устану, что белый свет не мил. Утром просыпаюсь – будто и не спала вовсе.
Руки ноют. Спина ломит. Да и сердце уже не то..."
Она подняла охапку дров и медленно пошла к дому.
Годы. От них никуда не денешься.
Только женщинам некогда об этом думать.
Особенно таким, как Зина.
Всю жизнь она жила для других. Сначала для мужа.
Потом для детей. Теперь бы внуков дождаться.
И никогда не считала это жертвой. Наоборот.
Когда дети были рядом, душа её была спокойна.
Она любила их всех одинаково сильно.
И Филиппа, серьёзного и надёжного.
И Ксению, ласковую и заботливую.
И даже взрослых своих детей продолжала жалеть так же, как когда-то маленьких.
Материнское сердце ведь не знает возраста.
Для него ребёнок всегда остаётся ребёнком.
Зина вошла в дом и поставила дрова возле печи.
У печки сидела свекровь.
Бабка Нюрка.
Старая женщина недовольно посмотрела на неё.
– Долго ходишь.
Я уж думала, уснула там в сарае.
Зина только улыбнулась.
– Да соседка разговорила.
– Разговорила её... Дел полно, а они языками чешут.
Зина промолчала. Как молчала много лет.
Не потому что боялась. Нет. Просто понимала.
Старость у каждого своя.
И характер с годами мягче становится не у всех.
Иногда ей бывало обидно. Очень.
Но она никогда не отвечала грубостью.
Потом жалела бы. А зачем?
Свекровь прожила тяжёлую жизнь. Многое вынесла.
Пусть уж ворчит. Лишь бы жила.
Вечером, когда все собрались дома, Зина заметила, как Елизар снова потёр больную ногу.
Она сразу нахмурилась.
– Опять болит?
– Да пустяки.
– Не обманывай.
Елизар отвёл взгляд.
– Погода меняется.
Вот и ломит.
Зина присела рядом.
Осторожно положила ладонь ему на колено.
– Всё сильнее болит, Елизар...Я же вижу.
Он усмехнулся.
– Видишь ты всё.
– Конечно вижу. Столько лет вместе прожили.
Она старалась говорить спокойно.
Но внутри всё сжималось от тревоги.
Последние месяцы муж всё чаще прихрамывал.
Всё чаще отдыхал.
Всё чаще морщился от боли, думая, что никто не замечает.
Только от неё ничего скрыть было нельзя.
– Может, к доктору съездить? – тихо спросила она.
– Да что он нового скажет? Старость…
– Не люблю я это слово.
– А куда денешься?
Зина опустила глаза.
Ей вдруг стало страшно. Страшно от мысли, что годы действительно идут. Что силы уходят. Что человек не вечен.
Она крепче сжала его руку.
– Ты только береги себя. Слышишь?
Елизар посмотрел на неё внимательно.
И вдруг улыбнулся.
Той самой улыбкой, за которую она когда-то его полюбила.
– Переживаешь?
– А как же мне не переживать?
– Зря.
– Не зря. Ты мне нужен. Очень нужен.
Он погладил её по руке.
– И ты мне нужна, Зина.
Она отвернулась к окну.
Чтобы никто не увидел, как заблестели глаза.
Потому что любовь – это не только молодость.
Не только радость.
Любовь – это когда болит у него, а ноет сердце у тебя.
Когда готова взять его боль себе, лишь бы ему стало легче.
Когда прожито столько лет вместе, что уже невозможно представить жизнь друг без друга.
Елизар сидел на своём любимом стульчике у окна.
В последнее время он всё чаще сидел именно здесь.
Годы брали своё.
Ноги уже не слушались так, как раньше.
Спина болела. Да и силы были уже не те.
Когда-то он мог целый день работать в лесу, а вечером ещё управляться по хозяйству. Теперь после нескольких шагов приходилось отдыхать.
Он посмотрел в окно на двор.
Там Филипп что-то мастерил возле сарая.
Сашка носился вокруг него и, кажется, больше мешал, чем помогал.
Ксения развешивала бельё.
Зина хлопотала возле летней кухни.
Елизар улыбнулся:
–Хорошо...
На душе было тепло.
Только что ушёл сосед Семён.
Зашёл вроде бы по делу, а просидел почти час.
Поговорили о жизни, о войне, о хозяйстве.
А перед уходом сосед вдруг сказал:
– Хороших детей вы с Зиной вырастили.
Елизар тогда промолчал.
Только головой кивнул.
А слова эти до сих пор грели душу.
– Работящие, уважительные, – продолжал Семён.
– Сейчас таких поискать ещё надо. И жена у тебя хорошая. Всё у неё в руках спорится.
Елизар усмехнулся.
– Это точно.
– Повезло тебе.
Сосед сказал это просто, без зависти. От души.
И Елизар понял, что действительно повезло.
Сейчас, сидя у окна, он снова вспоминал этот разговор.
Повезло...
Взгляд его остановился на старой сосне за огородом.
И память сразу вернула его на много лет назад.
Тот день он помнил до мелочей.
Лесозаготовка. Треск дерева. Чей-то крик.
И тяжёлый удар.
Сосна придавила его так, что все решили – не жилец.
Потом были боль, беспамятство и долгие месяцы лечения.
Он тогда часто думал, что может не выкарабкаться.
Не увидеть больше ни дома, ни семьи.
Не увидеть, как растут дети.
Елизар тяжело вздохнул.
– А ведь мог тогда и не выжить...
– Что говоришь? – спросила Зина, входя в комнату.
– Да так... Вспомнил ту сосну.
Зина присела рядом.
Она знала эту историю наизусть.
Знала, сколько боли она оставила.
– Значит, Бог сохранил.
Елизар посмотрел на жену.
Морщинки возле глаз стали глубже.
Волосы давно тронула седина.
Но для него она всё равно оставалась самой красивой женщиной на свете.
Любовь– её алиби?
Вечер. Ганна сидела у окна. В руках – недовязанный носок. Спицы давно замерли. Она смотрела в темноту, но видела не улицу – а Катю, вернее не видела – представляла .
Темно-русой, красивой, стройной с большими глазами…представляла :
Её лицо. Её живот. Её место в жизни Степана.
– Жива… – прошептала Ганна.
– Живёт… радуется… Руки сжались.
– А я?..Я не живу , я существую.
В дверь тихо постучали.
– Можно? – заглянула соседка Петровна.
– Заходи.
Петровна присела рядом:
– Слышала… твой – то дом строят…
Ганна кивнула. Молча.
– Ты чего такая… каменная? – осторожно спросила Петровна. Ганна медленно повернулась.
Глаза – тёмные, тяжёлые.
– А если её не станет?..
Петровна вздрогнула:
– Ты что говоришь?!
– Я просто спрашиваю, – тихо сказала Ганна.
– Если человека… не станет… всё же он назад вернётся?
– Нет! – резко сказала Петровна.
– Не смей даже думать!
Ганна усмехнулась:
– А я не думаю… я чувствую.
Пауза. – Любовь… – прошептала она.
– Вот моё алиби…
Петровна нахмурилась:
– Чьё алиби? Ганна посмотрела прямо:
– Моё… да и ее тоже, она же его любит..,
– Все говорят: она хорошая, она спасла, она любит…
– Значит – всё можно?
Петровна покачала головой:
– Ты себя погубишь…
Ганна вдруг встала.
– Нечего губить, она уже погублена. На следующий день Ганна приехала в Михайловское. Не спеша. Будто просто по делу. Она шла к дому , где жили Елизар с Зиной.
Шла и вспоминала свою жизнь.
Не по годам. По дням.
По маленьким событиям, из которых и складывается человеческое счастье.
Вот она совсем молоденькая выходит за Степана.
Смущается. Верит, что это на всю жизнь. Вот строят свой дом. Радуются каждой новой покупке.
Первой корове. Первому урожаю.
Вот одна за другой рождаются дочери.
Ганна тогда думала, что счастливее её нет никого.
Вся её жизнь была в семье. Она не мечтала о богатстве.
Не завидовала чужим нарядам. Не просила дорогих подарков. Лишь бы дети были сыты.
Лишь бы муж был рядом. Лишь бы в доме звучал смех.
Она вставала затемно. Ложилась далеко за полночь.
Стирала. Готовила. Доила корову. Работала в поле.
Шила девочкам платья из старой материи, чтобы они выглядели не хуже других.
Если в доме появлялся лишний кусочек сахара или конфета, она никогда не оставляла себе.
Всё – детям. Всё – семье. Так жила. Так умела.
Другой жизни она и не знала.
А Степан… Она ведь любила его.
Не громко. Не напоказ.По-женски. Тихо. Надёжно.
Любила так, как любят один раз и на всю жизнь.
Она была уверена, что и старость встретят вместе.
Что однажды во дворе будут бегать внуки.
Степан будет мастерить им деревянных коней.
Она станет печь пироги.
По вечерам они будут сидеть на лавочке у дома, вспоминать молодость и смеяться над тем, какими когда-то были.
Она уже видела эту старость.
Тихую. Спокойную. Счастливую.
Но всё это оказалось лишь мечтой.
Одним своим поступком Степан перечеркнул не только их любовь.
Он перечеркнул всю её жизнь. Все её надежды.
Все её планы. Он предал не только жену.
Он предал семью. Дочерей.
Дом, который они вместе строили. Всё, что было для Ганны свято.
Она остановилась и глубоко вдохнула холодный вечерний воздух.
– За что, Степан?.. – едва слышно прошептала она.
Ответа не было. Да он был уже и не нужен.
Некоторые вопросы так и остаются без ответа.
И с этим тоже приходится учиться жить.
Во дворе у Елизара было шумно. Катя сидела на лавке, перебирала детские вещи. Зина рядом. Они смеялись. Ганна остановилась у калитки. Долго смотрела. Потом вошла.
Зина первая заметила:
– Ой… Ганна… Катя подняла глаза. Встала. Живот большой. Руки невольно легли на него. Тишина.
– Здравствуйте…– сказала Катя тихо.
Ганна подошла ближе. Очень спокойно. Слишком спокойно. – Здравствуй.
Она смотрела не в глаза.
На живот.
– Кого ждешь?
–Как чувствуешь, кто будет мальчик или девочка– спросила она.
Катя кивнула:
– Мне все равно.
– Счастлива? – голос Ганны был ровный.
– Да… – почти шёпотом.
Ганна улыбнулась.
– Это хорошо…
Зина насторожилась:
– Ганна…
Но та уже достала из платка маленький узелок.
– Я травы принесла, – сказала она.
– От слабости… беременным помогает.
Катя удивилась:
– Спасибо… не надо было…
– Надо, – перебила Ганна.
– Ты теперь… вместо меня.
Эти слова повисли в воздухе.
Зина резко:
– Катя, не бери.
Ганна повернулась к ней:
– Почему?
– Потому что я тебя знаю.
Тишина. Катя растерялась:
– Да что вы… Ганна протянула узелок:
– Бери.
Катя смотрела на него.
Потом – на Ганну. Потом – на Зину.
Руки дрогнули.
И вдруг она сказала:
– Я не буду.
Ганна замерла.
– Почему? – тихо.
Катя посмотрела прямо:
– Потому что любовь… не должна бояться…
. – А мне сейчас страшно.
Долгая пауза.
Ганна медленно опустила руку.
– Значит… не веришь…
– Я хочу жить, – сказала Катя.
– И чтобы ребёнок жил.
Ганна закрыла глаза. На секунду. И вдруг…
Резко развязала узелок.
Высыпала траву на землю.
– Вот и всё, – сказала она глухо.
– Вот и всё…
Зина выдохнула.
Катя тихо:
– Зачем ты пришла?..
Ганна посмотрела на неё. Уже без злобы. С пустотой. – Проверить… – сказала она. – Что?
– Смогу ли я…
Пауза.
– Не смогла, – закончила она.
Она повернулась и пошла к выходу.
У калитки остановилась.
Не оборачиваясь, сказала:
– Живи.
И добавила:
– Твоё алиби – любовь.
– А моя… мой приговор.
И ушла. Во дворе долго никто не говорил. Катя медленно села. Положила руки на живот.
