Текст книги "Ее алиби-любовь (СИ)"

Автор книги: Наталья Штефан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Ее алиби-любовь

Предисловие

Она боялась признаться даже себе, что уже

не сможет жить без него…

Иногда жизнь складывается так, что правда становится слишком тяжёлой, чтобы её произнести вслух. Тогда на помощь приходит то, что невозможно ни доказать, ни опровергнуть – любовь.Повесть «Её алиби – любовь» – это история о женщине, которая была замужем за моим родственником , которая оказалась на границе между прошлым и настоящим, между виной и надеждой, между страхом и чувством, способным оправдать всё. Здесь нет простых ответов и чётких границ между правдой и ложью. Есть только человеческая душа – ранимая, ищущая, упрямая в своём желании любить и быть любимой.

Это не просто история о чувствах. Это рассказ о выборе.

О том, как иногда одно решение меняет судьбы – не только свою, но и чужие. О том, как любовь может стать спасением… или самым убедительным оправданием.

Герои этой повести живут среди нас. Они совершают ошибки, боятся, теряют, надеются.

И, возможно, именно поэтому их история отзывается в сердце – тихо, но глубоко.«Её алиби – любовь» – это напоминание: за каждым поступком стоит причина. И иногда этой причиной становится чувство, перед которым бессильны даже самые строгие законы.Откройте эту историю – и, возможно, вы увидите в ней отражение чего-то своего.

На краю кедрового леса

Деревня стояла на отшибе – будто спряталась от мира за стеной густого сибирского леса.

Кругом – кедрач: тёмный, высокий, пахнущий смолой и холодной тенью. Даже летом здесь чувствовалась прохлада, а по утрам стелился молочный туман, из которого медленно выступали крыши изб, покосившиеся заборы и редкие столбы.На самом краю деревни, где дорога уходила в лес и постепенно терялась среди корней и хвои, стоял дом Кузнецовых.

Изба была старая, но крепкая. Сруб из потемневших брёвен, крыша – тёс, местами уже почерневший от дождей и времени.

Окна – небольшие, с резными наличниками, когда-то выкрашенными в голубой цвет, но теперь облупившимися. Стекла – мутноватые, с пузырьками, и в холодное время их затягивало узорами инея.У крыльца – широкая лавка. На ней часто сидел хозяин дома. Перед домом росли две огромные берёзы. Ветер шевелил их листву, и солнечные пятна беспрестанно скользили по крыльцу, будто играли друг с другом. У забора пышно цвели мальвы, ромашки и кусты сирени, а под окнами хозяйка каждую весну высаживала календулу и бархатцы.

Во дворе – всё по-хозяйски устроено. Слева – сарай, крытый дерном, рядом – навес с дровами, аккуратно сложенными в поленницы. Дров было много – зима в Сибири долгая, без запаса не проживёшь.Чуть дальше – баня, низкая, приземистая, с маленьким оконцем, сложенная ещё дедом Кузнецовых. От неё всегда пахло дымом, берёзовым веником и чем-то родным, тёплым.

За домом начинался огород. Ровные грядки тянулись рядами: картошка, морковь, свёкла, капуста. По краю – лук, укроп, чеснок.

Земля была тёмная, жирная – кормила щедро, если ухаживать.Поодаль – курятник. Куры копошились в пыли, лениво переговариваясь.

Рядом хлев.. Оттуда по утрам доносилось мычание коровы, хрюканье поросёнка .

Была всего одна корова – старая, но молочная, и козочка, шустрая и вредная.А за огородом – сразу лес. Настоящий, густой, шумящий. Кедры стояли, как стражи, высокие, сильные. Ветер ходил в их вершинах, и казалось – кто-то тихо разговаривает там, наверху.

Он подходил почти вплотную к дому, словно хотел укрыть его от чужих глаз. Днём из чащи доносился стук дятла, посвистывали рябчики, мелькали белки. По вечерам тянуло сыростью, смолой и грибами, а когда солнце скрывалось за вершинами кедров, казалось, что лес оживает своей, никому не ведомой жизнью.

Зимой здесь бывало особенно тихо. Снег укрывал всё толстым белым покрывалом, дым из печных труб поднимался прямо в небо, а следы на дороге могли целый день оставаться нетронутыми. Казалось, время в этой деревне текло медленнее, чем где-либо ещё.

Хозяин

Елизар сидел на старой лавке, опираясь на потёртую палку. Нога у него была плохо согнута, и каждое движение давалось с усилием – с той самой тяжёлой, упрямой хромотой, которая со временем стала частью его походки, его жизни… почти его судьбы.

Лицо – суровое, обветренное. Морщины прорезали лоб и уголки глаз. Глаза – серые, внимательные, с какой-то усталой глубиной.Он смотрел куда-то вперёд, но видел не двор, не дорогу, не прохожих. Видел совсем другое.

– А ведь ты был другим… – тихо сказал сосед – дед, будто обращаясь не к Елизару, а к кому-то рядом.И будто изнутри, из глубины, отозвался голос Елизара спокойный, чуть грустный, но живой.– Был, – ответил Елизар.—Ты родился крепким. Помнишь? Сильный, быстрый. Бегал быстрее всех.Елизар усмехнулся краешком губ.– Помню… Мать всё говорила: «Вот мой богатырь растёт».– И был, – вздохнул Елизар

– Не боялся работы. Руки – золотые. Спина – прямая.Он сжал пальцы на палке.– После школы ведь мог пойти учиться… В техникум звали.– Звали, – согласился сосед Василий Васильевич.

– Но ты решил иначе.– Хотел быстрее жить начать… – глухо сказал Елизар. – Деньги заработать. Дом поставить. Жениться…– На ней? – тихо спросил старик. Он вздохнул глубже.– Да… На ней.Елизар тихо хмыкнул.– Было дело…– Девчонки на тебя заглядывались, – добавил тот с лёгкой усмешкой.

– А ты всё отмахивался.– Не до них было, – ответил Елизар. – Жизнь длинная… всякое в ней бывает.Он не стал уточнять, и сосед не стал расспрашивать.– Главное, что сидим сейчас… разговариваем, – сказал сосед.

– Вот ещё бы война побыстрее закончилась

– вообще жить бы было хорошо…Елизар медленно кивнул, не сразу ответив.– Война… – повторил он тихо.

– Она ведь не только там, где стреляют.Сосед посмотрел на него искоса.– Это ты про свою?Елизар чуть усмехнулся.– А у кого её нет… своей войны?Сосед затянулся, задумался.– Тоже верно… Только там – пули. А здесь… вроде тишина.– Тишина не всегда значит мир, – спокойно сказал Елизар. – Иногда она громче выстрелов.Сосед стряхнул пепел, посмотрел куда-то вдаль.– Сын у меня там… – сказал он вдруг.

– Пишет редко. Всё коротко: «Жив. Не переживайте».Елизар сжал губы.– Это самое главное, что пишет.– Главное… – повторил сосед, но в голосе его было больше тревоги, чем уверенности.

– А ночами не сплю. Всё думаю… как он там.Елизар повернул к нему голову.– Вернётся, – сказал он твёрдо.

– Должен вернуться.Сосед горько усмехнулся.– Все должны… да не все возвращаются.Повисла тяжёлая пауза.– Я ведь тогда тоже думал – всё под контролем, – тихо сказал Елизар.

– Работа, планы… А вон как повернуло.– Судьба… – пробормотал сосед.– Может, и судьба, – не стал спорить Елизар.

– А может, просто жизнь такая… не спрашивает.Он опёрся на палку, чуть поудобнее устроился.– Но знаешь… пока человек ждёт – всё ещё не кончено.Сосед медленно кивнул.– Ждём… – сказал он.

– Всю жизнь чего-то ждём.– А потом понимаем, – добавил Елизар, – что главное уже было. Вот такие моменты… простые.Он оглядел двор, лавку, вечерний свет.– Сидим. Говорим. Дышим.Сосед глубоко вздохнул, будто впервые за долгое время.– Дышим… – повторил он.И оба замолчали – не потому что нечего было сказать, а потому что в этой тишине было всё: тревога, память, усталость… и тихая, упрямая надежда, что всё-таки станет легче.– Да, – тихо ответил Елизар.

– Значит, не зря всё было.И он посмотрел вперёд – уже не с той пустотой, что раньше, а с тихим, упрямым принятием.– Я бы тоже пошёл на фронт, – сказал Елизар, глухо, будто сам себе.

– Не берут…Сосед посмотрел на него внимательно, с прищуром.– И правильно, что не берут, – ответил он после паузы.

– Там и без того… хватает.Елизар сжал губы, упрямо качнул головой.– Думаешь, я хуже других? Думаешь, не смог бы?– Да не в этом дело, – мягче сказал сосед.

– Ты и так своё уже отвоевал.– Где? – резко повернулся к нему Елизар.

– На делянке? Под сосной?Он стукнул палкой о землю.– Это не то…Сосед не отвёл взгляда.– А по-твоему, боль – она выбирает, где быть настоящей?Елизар замолчал.– Там война…

– да, – продолжил сосед – Но и здесь жизнь не сахар. Кто-то должен и тут оставаться. Жить. Держать всё.– Жить… – тихо повторил Елизар, уже без прежней резкости, – А иногда кажется – это и есть самое трудное.– Вот именно, – кивнул сосед. Но не – Не каждый справляется.Елизар опустил глаза на свою ногу.– Я бы пошёл… не за славой, – сказал он уже спокойнее.

– Просто… чтобы не чувствовать себя лишним.Сосед тяжело вздохнул.– Ты не лишний, Елизар.– А кто я тогда? – спросил он, не поднимая головы.Сосед немного помолчал, подбирая слова.– Ты – живой, – сказал он наконец.

– И это сейчас не меньше, чем солдат.Елизар усмехнулся, но без насмешки – устало.– Красиво говоришь…– Не красиво. Честно, – ответил сосед.

– Там защищают землю. А здесь – жизнь. Дом. Память. Людей.Он посмотрел на него пристально.– Думаешь, это легче?Елизар не ответил.– У каждого свой фронт, – добавил сосед тише.

– И не всегда он там, где стреляют.Долго молчали.– Знаешь… – сказал Елизар наконец. – Наверное, ты прав.Он крепче сжал палку и медленно выпрямился, насколько позволяла нога.– Просто… хочется быть нужным.Сосед кивнул.– Так будь. Здесь. Сейчас.Елизар поднял взгляд.– Попробую… – сказал он тихо.И в этих двух словах было больше решимости, чем во всех прежних его сомнениях.

Елизар посмотрел на двор, где возились дети.– Филипп! – крикнул он своим хрипловатым, прокуренным голосом. – Ты куда ведро понёс? Оно же пустое!

Хозяйка

Зинаида вышла из избы, вытирая руки о передник. Высокая, статная – не хрупкая красота, а та, что держится на силе и выносливости.

Плечи широкие, походка уверенная, быстрая – как у человека, у которого нет лишнего времени на сомнения. Тёмные густые волосы были заплетены в тугую косу, переброшенную через плечо.

Ни выбившейся пряди, ни небрежности – всё собрано, как и она сама. Лицо красивое, но строгое: чёткие скулы, прямой взгляд, губы, редко склонные к улыбке. Не потому что не умеет радоваться – просто не до этого.

В её взгляде было больше решимости, чем мягкости. Такие женщины не жалуются.

Такие – выдерживают. Руки у неё были рабочие – крепкие, с натёртыми ладонями, с тонкими порезами, которые она уже не замечала.

Эти руки умели всё: и тесто замесить, и ребёнка прижать, и косу провести по высокой траве, и тяжёлое ведро поднять, не моргнув.

И всё же за этой строгостью жила настоящая женская красота. Тонкая талия подчёркивала её сильную, ладную фигуру, движения были лёгкими и уверенными одновременно. Когда она шла – казалось, даже ветер расступался перед ней.

А ещё у неё были удивительно добрые глаза. Не мягкие, не беспомощные – нет.

В них светилось тепло человека, который много пережил, но не разучился жалеть, любить и заботиться.

И смех у неё был редкий, зато настоящий – заливистый, звонкий, живой. Такой смех неожиданно менял всё её лицо: строгие черты становились мягче, в глазах вспыхивали тёплые искры, и тогда становилось ясно – за этой сильной женщиной скрывается душа, умеющая радоваться каждому светлому мгновению.

С утра – хозяйство. Печь растопить, скотину накормить, воду принести.

Потом – дети: накормить, собрать, приласкать на ходу, словом поддержать. Муж… она всегда сначала к нему заходила. Поправит одеяло, поставит рядом кружку, спросит коротко:

– Как нога сегодня? И не ждёт долгих ответов – ей достаточно взгляда, чтобы понять.

А потом – в поле. Косить сено – работа не женская, говорят. Но у Зинаиды коса в руках шла ровно, уверенно. Широкий взмах – и ложится трава.

Ещё взмах – и ещё. Без суеты, без лишних движений. Только дыхание – ровное, глубокое, и звук срезаемой травы.

Солнце палит, пот стекает по вискам, рубаха прилипает к спине – а она работает. Не останавливается без нужды. Только на секунду выпрямится, проведёт рукой по лбу – и снова в ряд.

– Зин, передохни, – кричали иногда с другого конца покоса.

Она махнёт рукой:

– Потом. Дел много.

И снова – взмах, шаг, взмах. Вечером – обратно. Двор, дети, печь, ужин.

Мужу – помочь, подать, поддержать, если нужно встать. И ни одного тяжёлого вздоха вслух.

Иногда, когда уже все засыпали, она садилась у окна. Тихо. Без света.

Просто смотрела в темноту.

– Устала? – мог спросить Елизар, проснувшись.

Она оборачивалась, и в голосе её не было жалобы:

– Все устают.

– Тебе тяжелей… Зинаида качала головой.

– Живы – значит, справимся. И в этих словах была не бравада – правда.

Она не плакала при людях. Не жаловалась соседям. Не искала лёгкой доли. Просто жила – крепко, упрямо, день за днём вытаскивая на себе всё: дом, детей, мужа, хозяйство. Такие женщины не ломаются.

Они становятся опорой – даже когда самим не на что опереться.

Она посмотрела на мужа:

– Что опять ворчишь?

– А как не ворчать? – ответил Елизар.

– Смотри, растут… а толку?

Зинаида усмехнулась чуть заметно:

– Толк будет. Время такое… быстро взрослеют.

Она подошла ближе, поставила рядом с ним кружку с горячим молоком:

– Пей. Остыло уже, правда.

Елизар взял кружку кивнул:

– Спасибо. И тихо добавил:

– Ты бы отдохнула, Зина. Она махнула рукой:

– Когда отдыхать? Дел полно. Но на секунду её взгляд стал мягче – почти незаметно.

Старшая дочь – Настя

Настя стояла у огорода, поправляя платок. Высокая, тонкая – ещё не совсем женщина, но уже и не ребёнок. В её фигуре была какая-то тихая вытянутость, словно она слишком рано потянулась вверх – не столько от роста, сколько от жизни.

Плечи узкие, руки тонкие, но жилистые – не от нежности, а от работы. Пальцы длинные, ловкие: они одинаково аккуратно перебирали картошку, штопали старые рубахи и поддерживали отца под руку, когда он поднимался со скамьи.

Лицо у неё было светлое, чистое, с мягкими чертами. Красота – не яркая, не броская, а тихая, как утренний свет. Глаза большие, внимательные. В них не было детской беспечности – только серьёзность, почти взрослая, будто она давно уже научилась смотреть на мир без иллюзий.Она видела всё.

Как мать с утра до ночи не разгибает спины – и даже когда улыбается, глаза остаются усталыми.Как отец к вечеру едва поднимается с лавки, как осторожно ставит ногу, будто каждый шаг – испытание.Как младшие иногда молчат не потому, что не хотят говорить, а потому что чувствуют – лишнее слово сейчас не к месту.Настя не спрашивала – она понимала.– Мам, я сама, – тихо говорила она, перехватывая ведро.– Иди, отдохни хоть немного.– Да какой там отдых… – отмахивалась Зинаида.– Иди, – уже настойчивее повторяла Настя.

– Я всё сделаю.И делала. Без суеты, без лишних слов. Просто бралась и тянула – как могла, как умела.С отцом она была особенно осторожна.– Пап, давай я помогу, – подходила она, когда он вставал.– Да я сам… – упрямился Елизар.– Сам, – соглашалась она мягко.

– Только я рядом постою.И стояла. Незаметно, не навязываясь. Но если он вдруг терял равновесие – её рука уже была тут, тёплая, уверенная.Ей было больно смотреть на него.На то, как сильный когда-то человек теперь считает шаги. Как сжимает зубы, чтобы не показать слабость. Как отворачивается, когда думает, что на него никто не смотрит.Но Настя смотрела.И жалела – тихо, глубоко, без слёз напоказ.Иногда она выходила к огороду, как сейчас, поправляла платок и просто стояла, глядя на поле. Ветер шевелил траву, солнце клонилось к закату – а у неё внутри было что-то тяжёлое, взрослое.Но вместе с этим – и крепкое.Она не позволяла себе раскисать.

Знала: если она ослабнет – матери станет тяжелее. Если заплачет – отец заметит.А этого нельзя.– Всё будет хорошо, – однажды сказала она матери, совсем по-взрослому.Зинаида только посмотрела на неё внимательно.– Ты откуда это знаешь?Настя чуть пожала плечами.– Надо, чтобы было.И в этих простых словах была вся она.Хрупкая – и сильная. Тихая – и надёжная.Та, что замечает всё… и берёт на себя больше, чем должна в свои пятнадцать лет.Настя стояла у огорода, машинально поправляя платок, но уже не замечая ни его, ни ветра, ни вечернего света. Мысли уводили её далеко – туда, где было тесно от забот и тяжело от чувств.Она думала об отце.Как он к вечеру поднимается, опираясь на палку. Как старается идти ровно – будто никто не должен заметить, как ему трудно. Как иногда останавливается на секунду, переводит дыхание… и снова делает шаг.—«Папка…» – тихо отозвалось внутри.Ей хотелось подбежать, поддержать, сказать что-то такое, чтобы стало легче.

Но она знала – нельзя. Он не любит, когда его жалеют. Только смотрит тогда в сторону, будто закрывается.И от этого становилось ещё больнее.Потом – мать.С утра на ногах, с рассвета до темноты. Всё на ней: дом, скотина, покос, дети… и ни одного слова жалобы.«Как она всё это тянет?..» – думала Настя.Иногда ей казалось, что мать – как та самая земля: терпит всё, держит на себе всё, и молчит.Настя сжала пальцы.«Надо больше помогать… ещё больше…»Она и так делала всё, что могла. Но ей казалось – мало. Всегда мало.Мысли перескочили к младшим.Сестра – ещё маленькая, но уже старается быть послушной, не мешать.Братья – то шумят, то вдруг притихнут, будто понимают, что дома не до баловства.Настя вздохнула.«Им бы детство… нормальное…»Но какое уж тут детство, когда вокруг война.Слово это – «война» – отзывалось внутри тяжёлым холодом.Она не видела боёв, не слышала выстрелов, но война была рядом – в каждом письме, в каждом тревожном взгляде взрослых, в каждом недосказанном разговоре.«Проклятая война…» – с горечью подумала она.Сколько она уже забрала… и сколько ещё заберёт.Настя подняла глаза к небу, будто искала там ответ. Но небо было тихим, равнодушным.И вдруг – совсем другая мысль, неожиданная, тёплая.Егор.Она даже оглянулась, словно кто-то мог услышать её мысли.Он был не такой, как остальные мальчишки. Спокойный, немного серьёзный. Когда говорил – смотрел прямо, не отводил глаз. И в этом взгляде не было ни насмешки, ни пустоты.Он однажды помог ей донести ведро – просто подошёл, молча взял из рук.– Я сама могла, – сказала тогда Настя.– Знаю, – ответил он.

– Но вдвоём быстрее.И улыбнулся – чуть-чуть, уголком губ.С тех пор она иногда ловила себя на том, что ищет его взглядом. И если встречала – сердце будто сбивалось с привычного ритма.Сейчас она вспомнила это и тихо вздохнула.«Не до этого сейчас…» – строго сказала она себе.Но мысли не слушались.В её душе всё переплелось: тревога за отца, жалость к матери, забота о младших… и это новое, робкое чувство, которое только начинало пробиваться – как трава сквозь землю.Настя опустила глаза, сжала платок в руках.Она не позволяла себе мечтать. Не время. Не та жизнь.Но сердце… оно жило по своим законам.– Всё будет хорошо… – едва слышно прошептала она, будто убеждая не кого-то, а саму себя.И стояла ещё немного, глядя на поле, где ветер тихо шевелил траву – так же тихо, как в ней самой шевелилась надежда.К ней подбежала Ксения:– Настя, мама сказала капусту полить!Настя вздохнула:– Я знаю. Ты ведро принеси, я пока грядки проверю.Ксения фыркнула:– Всё ты командуешь!Настя посмотрела строго:– А кто будет? Мама одна не успевает.Ксения замолчала, но тихо буркнула:– Ладно…Настя проводила её взглядом и тихо сказала, уже себе:– Быстрее бы всё это закончилось…

Ксения

Ксения была совсем другая – живая, быстрая, словно ветер в поле.

Если Настя – тишина и глубина, то Ксения – движение и свет. Ей было тринадцать, но в ней уже чувствовалось что-то большее, чем просто детство. Косы у неё никогда не держались как надо.

С утра мать туго заплетёт – аккуратно, ровно, а к обеду уже выбившиеся пряди лезут на глаза, щекочут щеки, цепляются за губы. Она отмахивается от них, заправляет за ухо – и через минуту всё снова по-старому

. – Ксения, да что ж ты за человек такой, – вздыхала Зинаида.

– Как ни причешу – через час как после ветра.

– Так он и есть, ветер, – отвечала Ксения, смеясь.

– Я ж не виновата, что за мной не угнаться.

Одежда на ней тоже жила своей жизнью: где-то подол неровный, где-то рукав закатан больше, чем нужно.

Не от неряшливости – просто ей было не до этого.

Она всё время куда-то спешила, что-то делала, что-то замечала.

Но Глаза у неё были особенные – светлые, с искорками, как будто внутри постоянно горел огонёк. Она смотрела на мир широко, живо, с любопытством – но уже не наивно.

Она многое понимала.

– Ксень, подай ведро, – звала мать. – Сейчас! – откликалась она и уже через секунду была рядом.

– Ты хоть передохни, – говорила Настя.

– Потом, – махала рукой Ксения.

– Пока силы есть – надо делать. Настя смотрела на неё внимательно.

– Ты откуда такие слова берёшь?

Ксения пожимала плечами

. – А что тут брать? Разве не так?

Она говорила это просто, без важности, но в голосе звучала уверенность. Иногда она садилась рядом с отцом.

– Пап, больно? – спрашивала прямо, без обходов.

Елизар чуть морщился.

– Бывает.

– А когда не больно – лучше?

Он усмехался.

– Конечно.

Ксения кивала, будто делала какой-то свой вывод.

– Значит, надо больше таких дней делать, – говорила она серьёзно.

– Это как же? – удивлялся он.

Она задумывалась на секунду.

– Не знаю… но надо.

И в этом «надо» было всё – и детская вера, и уже взрослая попытка понять жизнь.

Иногда она спорила.

– Ксения, не беги так, упадёшь! – окликала её мать.

– Не упаду! – отвечала она на ходу.

– Если всё время бояться – вообще не пойдёшь!

– Упрямая ты…

– Не упрямая, а живая, – с улыбкой парировала она.

Но за этой лёгкостью скрывалось больше. Вечерами, когда становилось тихо, она могла вдруг сказать:

– Мам…

– Что?

– А война… она же когда-нибудь закончится?

Зинаида не сразу отвечала.

– Закончится.

Ксения смотрела в огонь.

– Значит, всё опять будет как раньше?

Мать чуть помедлила.

– Не всё… но будет лучше. Ксения кивала, принимая это без лишних слов.

– Тогда надо дотерпеть, – говорила она.

И снова становилась прежней – быстрой, живой.

Но Настя иногда замечала: Ксения не просто смеётся. Она думает. Смотрит. Сравнивает.

Она могла вдруг остановиться посреди двора, прищуриться на солнце и тихо сказать:

– Знаешь, Настя… жизнь она… разная

. – Это ты к чему? – удивлялась та. Ксения пожимала плечами.

– Да так… Просто… если трудно – это не значит, что плохо навсегда.

Настя смотрела на неё с лёгким удивлением

. – Ты откуда это знаешь?

Ксения улыбалась – широко, по-детски, но в глазах оставалась та самая серьёзность.

– Не знаю… просто чувствую.

Она была ещё ребёнком – с растрёпанными косами, сбитым подолом и быстрыми шагами. Но уже умела думать по-взрослому. И, может быть, именно поэтому в её взгляде было не только озорство – но и надежда.

Она могла запросто подбежать к курятнику, распугать кур:

– А ну, пошли отсюда! Чего разлеглись, как барыньки!

Куры с кудахтаньем разлетались в стороны, взмахивая крыльями, поднимая пыль. Одна, самая важная, пыталась было огрызнуться, вытянув шею.

– И ты туда же! – Ксения упирала руки в бока.

– Думаешь, я тебя не знаю? Вчера опять в огород лазила!

– Ты чего их гоняешь?– выглядывая из сарая, спросил Филипп

. – А они грядки портят!

– Да не портят они!

– Портят! Он пожал плечами

: – Сама ты портишь. Ксения показала ему язык и убежала.