Текст книги "Ее алиби-любовь (СИ)"

Автор книги: Наталья Штефан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Бабка Нюрка

В деревне её звали просто – бабка Нюрка.

Молодые уважительно здоровались с ней, старики прислушивались к её словам, а дети немного побаивались её строгого взгляда.

И только самые близкие знали, сколько боли и силы скрывается за её ворчливым характером.

Когда-то давно она осталась вдовой с тремя сыновьями на руках.

Муж погиб страшной смертью.

Ночью загорелся их дом.

Пламя вспыхнуло так быстро, что люди потом ещё долго вспоминали тот пожар.

Он успел разбудить жену. Успел вывести детей.

Успел спасти всю семью. Не успел только спастись сам.

Так и осталась Нюрка одна с тремя мальчишками.

Без мужа. Без поддержки. Без права на слабость.

Она никогда не жаловалась. Некогда было.

Нужно было кормить сыновей. Поднимать на ноги хозяйство.

Учить их жить. Работала с утра до ночи.

И сыновей с малых лет к труду приучала.

Не сюсюкала. Не баловала.

Не гладила по голове за каждый пустяк.

Иногда казалась даже слишком строгой.

– Мамка, можно я потом сделаю? – пытался когда-то увильнуть маленький Елизар.

– Потом только кошки родятся, – отвечала Нюрка.

– Ну мам...

– Встал и сделал.

И Елизар вставал.

И делал.

Так же росли и его братья.

Строго. По совести. По справедливости.

Никого не выделяла. Никого не обижала.

Если виноват старший – получал старший.

Если младший – младший.

Если права сноха – значит права сноха.

Если сын неправ – так ему и говорила.

Однажды соседка удивлённо спросила:

– Нюрка, как ты со снохами ладишь? Другие свекрови всё придираются.

Нюрка хмыкнула.

– А чего придираться? Если человек работает и семью бережёт, значит хороший человек.

– А если сын неправ?

– Значит сын неправ.

И всё.

Без лишних разговоров.

В доме она любила порядок. Чтобы пол был подметён.

Чтобы посуда на месте. Чтобы во дворе всё убрано.

Даже когда годы взяли своё, она продолжала замечать каждую мелочь.

– Ксения!

– Что, бабушка?

– Ведро почему возле колодца оставила?

– Сейчас уберу.

– Не сейчас, а сразу надо было.

Ксения только улыбалась.

Все знали: бабка Нюрка ворчит не со зла.

Так она заботится. Так любит.

После войны силы начали уходить.

Словно вместе с долгими военными годами ушла и её прежняя крепость.

Ноги болели. Спина не разгибалась.

Кашель всё чаще не давал спать по ночам.

Теперь она большую часть дня проводила на печи.

Той самой печи, возле которой когда-то нянчила своих сыновей.

Слезала только по нужде.

И очень сердилась на собственную слабость.

– Бабушка, лежали бы спокойно, – говорила Зина.

– Належусь ещё.

– Вам отдыхать надо.

– Отдыхать старикам вредно.

– Почему?

– Потому что мысли всякие в голову лезут.

Зина только качала головой и поправляла ей подушку.

Однажды вечером возле печи собралось всё семейство.

Сашка устроился на лавке.

Ксения штопала рубаху.

Филипп чинил сломанный черенок.

Елизар сидел молча, прислонившись к стене.

Бабка Нюрка долго смотрела на них.

Потом вдруг сказала:

– Хорошая семья получилась.

Все подняли головы.

Такие слова от неё слышали редко.

– Мам, ты чего это? – удивился Елизар.

– Ничего.

Помолчала и добавила:

– Значит, не зря жизнь прожила.

В избе стало тихо.

Потому что каждый понимал: эта женщина прошла через такое, что не всякому под силу.

Потеряла мужа.

Одна подняла сыновей.

Научила их честно работать.

Быть людьми.

Беречь друг друга.

И теперь, глядя на детей, внуков и правнуков, могла с чистой совестью сказать себе самое главное:

она справилась.

Именно такие женщины держали на своих плечах семьи, дома и целые поколения.

Строгие с виду. Неласковые на словах.

Но с огромным сердцем, в котором хватало любви на всех.

Настя

Когда началась война, Насте было всего пятнадцать. Тоненькая девчонка с большими серыми глазами и осиной талией, унаследованной от матери. Косы тогда ещё были по-девичьи лёгкими, а смех – звонким и беззаботным. Но война быстро научила молчать и работать наравне со взрослыми.

Когда война закончилась, Насте было уже девятнадцать.

За эти четыре года она будто выросла сразу на целую жизнь.

В деревне почти не осталось мужчин – почти все ушли на фронт. Работы в тылу хватало всем: и старикам, и женщинам, и таким девчонкам, как Настя. С раннего утра до позднего вечера – поле, огород, скотина, вода из колодца, бесконечная усталость. Выходных почти не было.

Но даже в это тяжёлое время Егор всегда находил минуту, чтобы увидеть её.

Он был её одноклассником, соседским мальчишкой, долговязым, немного нескладным, с добрыми глазами. Настя нравилась ему давно – ещё до войны. А как она могла не нравиться? Большеглазая, тонкая, красивая какой-то тихой деревенской красотой. Когда она шла по улице с вёдрами, солнце путалось в её тёмной косе, а Егор невольно провожал её взглядом.

Он часто помогал ей носить воду от колодца. Специально выглядывал по утрам и вечерам, замечая каждый её шаг. Иногда делал вид, будто просто оказался рядом случайно.

Хотя какие там случайности…

Однажды, в начале лета, Егор нарвал для Насти огромный букет полевых цветов – ромашек, васильков, колокольчиков. Долго ждал её у калитки, смущённо пряча букет за спиной.

– Настя… – тихо позвал он, когда она вышла во двор. – Пойдём вечером погуляем?

Она растерялась.

Сердце вдруг забилось быстро-быстро. Егор ей тоже нравился – давно. Нравилось, как он смотрит на неё, как молча забирает тяжёлые вёдра из рук, как краснеет, когда она улыбается.

Но сказать об этом родителям Настя не решалась.

Отец был весь больной, мать уставала так, что вечерами засыпала прямо у стола. И Насте казалось неловким думать о прогулках, цветах и любви тогда, когда вокруг столько боли и ожидания.

Она прижала букет к груди, вдохнула запах тёплых трав и тихо улыбнулась Егору – так, что у неё на щеках появились едва заметные ямочки.

Очень хотелось согласиться. Просто пройтись с ним по тихой деревенской улице, послушать сверчков, почувствовать себя не взрослой уставшей женщиной, а обычной девчонкой, которой только девятнадцать.

Но Настя не знала, как сказать об этом родителям.

Мать с утра до ночи работала, отец хмуро сидел у окна, растирая больную ногу.

Разве можно было в такое время думать о любви?

Она прижала букет к груди, вдохнула терпкий запах полевых трав и всё-таки улыбнулась Егору своей тихой, светлой улыбкой.

Очень хотелось согласиться. Сердце так и тянулось к нему – пройтись рядом по вечерней улице, послушать, как стрекочут сверчки за огородами, хоть ненадолго забыть про усталость и тяжёлую работу.

Но Настя смущалась. Всё казалось – что скажут дома? Мать строгая, ворчливая, отец серьёзный. Да и время было такое, не до гуляний вроде.

Она опустила глаза, крепче прижала к груди букет и тихо сказала:

– Не знаю… если мама отпустит.

Егор сразу заулыбался, будто этих слов ему уже хватило для счастья.

А из окна за ними как раз наблюдали отец с матерью, Ксения, Филипп и Сашка. Они давно замечали, как Егор смотрит на Настю, как старается помочь ей при каждом случае. И всем он был по душе – спокойный, работящий, непьющий парень из хорошей семьи.

Отец его ещё в сорок втором вернулся с фронта по ранению. Тихий, рассудительный мужик с хорошим характером, Егор весь в него, хоть лицом больше на мать похож.

А мать у него, женщина вечно недовольная, ворчливая, зато хозяйственная и трудолюбивая.

Настина мать посмотрела в окно, а когда Настя зашла в дом тихо вздохнула:

– Хороший парень.

И Настя, услышав это, впервые перестала бояться.

Егор

Егор и правда был для Насти завидным кавалером. Работящий, спокойный, непьющий, из хорошей семьи. Да и сама Настя давно нравилась его родным.

– Девка хорошая, – часто говорила мать Егора, Марфа. – Работящая, не гулящая. Не такая, как Катька Чепрунова.

И тут же недовольно поджимала губы:

– Вот та – беда одна. Так и глядит, кому бы голову заморочить. Вон как на тебя глазеет.

Марфа любила посудачить о соседях и никогда не выбирала слов помягче.

– У неё и мать такая же, – продолжала она ворчать, шинкуя капусту или перебирая крупу. – Всё глазки строит, до сих пор моему Грише улыбается. Наражала детей – и поди разбери теперь, от кого. Полдеревни там перебывало.

Егор мрачнел от таких разговоров. Ему было неприятно слушать сплетни про Катьку и её мать. Катя, может, и любила покрасоваться перед парнями, но злой не была. Да и мать её жила как могла – война никого не жалела.

Только спорить с Марфой было бесполезно.

Если она заводилась, остановить её уже никто не мог.

Потому Егор с отцом давно выбрали другое – молчать. Отец только тяжело вздыхал, утыкался взглядом в стол или уходил во двор покурить, а Егор сидел молча, стиснув зубы и соглашаясь коротким:

– Угу.

Так в их доме было проще.

Марфа считала, что её должны слушать все. И, если честно, весь дом давно привык жить по её характеру – шумному, властному, тяжёлому.

Только про Настю она всегда говорила иначе.

С теплом.

И это для Егора значило больше любых слов.

Егор всё-таки уговорил Настю погулять с ним. Повод был серьёзный – через неделю его забирали в армию. Война уже закончилась, слава Богу, но служить всё равно надо было. Егор даже гордился этим: молодой, крепкий, настоящий мужчина – как не пойти? Только сердце всё равно ныло. Жалко было расставаться с Настей. Только-только между ними начало зарождаться что-то тёплое, настоящее, и вот – разлука.

В тот вечер они ушли далеко за деревню, к старому озеру. Осень стояла тихая, прозрачная. Воздух пах сырой листвой, дымом из печных труб и холодной водой. Под ногами мягко шуршали жёлтые листья.

Настя шла рядом молча, кутаясь в серый платок. Иногда украдкой смотрела на Егора, а он делал вид, будто не замечает. Хотя замечал всё – и её тихую улыбку, и как ветер выбивал прядь волос из-под платка.

Потом вдруг остановился, посмотрел на неё серьёзно и тихо спросил:

– Будешь меня ждать? Сможешь дождаться?

Настя смутилась, опустила глаза, крепче сжала края платка и едва слышно ответила:

– Смогу.

У озера было особенно красиво.

Вода лежала спокойная, тёмная, словно зеркало. На другом берегу стояли огромные деревья черёмухи – старые, раскидистые. Осенью они выглядели особенно величественно: чёрные ветви тянулись к небу, а редкие золотые листья дрожали от лёгкого ветра.

Егор остановился и тихо сказал:

– Красиво тут…

Настя кивнула.

– Очень.

Они долго стояли рядом, слушая, как где-то в камышах плескалась вода и кричали улетающие птицы. Потом Егор осторожно взял Настю за руку. Она не отняла.

И от этого простого движения у него вдруг стало тепло на душе.

Будто не было впереди ни службы, ни долгой разлуки. Только этот осенний вечер, озеро и Настя рядом.

Они присели на старую деревянную скамейку у самой воды. Некоторое время молчали. Егор всё никак не мог подобрать слова, хотя в груди они давно уже просились наружу.

Наконец он глубоко вздохнул и повернулся к Насте.

– Знаешь… я ведь раньше не понимал, как это бывает. Чтобы человек всё время в мыслях был. А теперь понимаю. С утра просыпаюсь – о тебе думаю. Засыпаю – тоже о тебе. Мне кажется… я люблю тебя, Настя.

Она подняла на него глаза – большие, растерянные, блестящие от волнения. Щёки её вспыхнули.

– И я тебя люблю, Егор, – тихо призналась она.

После этих слов между ними будто исчезла вся неловкость. Егор осторожно коснулся её руки, потом медленно притянул к себе. Настя замерла, слыша, как сильно бьётся его сердце.

Их первый поцелуй был робким и коротким, но таким тёплым, что у обоих перехватило дыхание. Настя смущённо улыбнулась и спрятала лицо у него на плече, а Егор только крепче обнял её, словно боялся отпустить.

Они ещё долго сидели у озера, разговаривали о будущем, мечтали. Егор рассказывал, как вернётся со службы, как построит дом, будет работать, а Настя слушала и тихо улыбалась.

На следующий день были проводы.

У клуба собралась почти вся деревня. Играла гармошка, женщины украдкой вытирали глаза, мужчины хлопали Егора по плечу и желали служить честно. А Настя стояла рядом молча, крепко держа его за руку.

Когда подошло время уезжать, Егор обнял её так сильно, будто хотел запомнить навсегда.

– Я вернусь, слышишь? – сказал он хрипло.

Настя кивнула, сдерживая слёзы.

– А я дождусь тебя. Обязательно дождусь.

Егор посмотрел на неё долгим взглядом, потом быстро поцеловал и пошёл к машине.

Уже отъезжая, всё оглядывался назад – туда, где среди людей стояла Настя в сером платке и смотрела ему вслед.

Встреча Степана с Катей

Война закончилась. И дороги, по которым раньше шли на фронт, теперь вели обратно – домой.

Солдаты возвращались понемногу. Кто пешком, кто на попутках, кто в эшелонах. У каждого – свой путь, своя история, своя боль и своя надежда. Степан ехал долго. Через разбитые станции, через чужие города, через усталую землю. Но с каждым днём становилось легче дышать.

Он ехал к ней. Когда он увидел её дом – сердце сжалось.

Он остановился у калитки. Постоял. Будто боялся сделать шаг. Потом тихо открыл. Скрипнула калитка.

Катя вышла на крыльцо. Сначала не узнала. Потом – замерла.

Рука легла на живот.

– Степан?.. – почти шёпотом.

Он шагнул вперёд.

– Я…

Она не дослушала. Сбежала с крыльца, как была – в платке, в простом платье. И остановилась перед ним. Секунда. Одна.

А потом – бросилась к нему.

– Вернулся… – плакала она, уткнувшись ему в грудь.

– Вернулся…

Он обнял её осторожно, крепко.

– Вернулся…

Он отстранился, посмотрел на неё. На лицо. На глаза. На живот. И вдруг улыбнулся – так, как давно не улыбался.

– Большой уже… – тихо сказал он.

Катя смущённо улыбнулась сквозь слёзы:

– Ждёт тебя…

Он опустил руку, осторожно коснулся.

– Наш…

Она кивнула:

– Наш.

В доме было тепло. Уютно. Просто. Но живо. Мальчишки стояли в стороне, смотрели на него.

– Это он? – шёпотом спросил младший.

– Он… – ответила Катя.

Степан присел перед ними:

– Ну,обниматься будем, помните меня?

Они молчали. Потом старший протянул руку:

– Я Иван, ты не забыл?

– А я – Степан, помнишь?

Младший вдруг шагнул ближе:

– Ты нас заберёшь?

Степан посмотрел на Катю.

Потом на мальчишек.

– Заберу.

Дни пролетели быстро. Собирались. Решали. Планировали. – В Сибирь поедем, – сказал Степан.

Катя кивнула:

– К твоим?

– К брату и матери.

К Елизару.

Она задумалась:

– А там примут?.

Он уверенно: – Примут.

Собрали немного. Да и брать было почти нечего. Одежда. Посуда. Пара узлов. Детские вещи. Самое нужное. Катя аккуратно складывала вещи. Иногда останавливалась, держась за спину. Степан сразу подходил:

– Садись.

– Ничего, – отвечала она.

– Я могу…

– Я сказал – садись.

Она улыбалась:

– Уже командуешь…

– Теперь моя очередь.

Вечером перед отъездом они сидели вместе. Тихо. Мальчишки спали.

Катя смотрела на него:

– Страшно немного…

– Почему?

– Новая жизнь…

Он взял её за руку:

– Вместе – не страшно.

Она сжала его пальцы:

– Вместе…

Утро отъезда было прохладным. Лёгкий туман стелился по земле. Лошади уже стояли у телеги. Вещи уложены. Катя вышла из дома. Оглянулась. Долго. Словно прощалась.

Степан подошёл:

– Пора.

Она кивнула.

Вытерла глаза.

– Пора…

Мальчишки уже сидели в телеге.

– Мам, поехали! – крикнул младший.

Степан помог Кате подняться. Осторожно. Берег её. Он взял вожжи. Оглянулся на дом.

Потом на дорогу.

– Ну… с Богом, – тихо сказал он.

Телега тронулась.

До станции не далеко – сказала Катя – главное не опоздать на поезд.

–⁃ Не опоздаем!–уверено сказал Степан.

Колёса заскрипели. Дорога пошла вперёд.

Катя держала его за руку. Крепко.

Позади оставалась старая жизнь.

Впереди – Сибирь. Дом. Семья. Новая судьба. И в этой дороге уже не было войны. Только надежда.

Сибирь

Дорога в Сибирь тянулась долго. Поезд шёл неторопливо, будто и сам не спешил – давал людям наглядеться на мир, который снова стал мирным. Июнь стоял тёплый, светлый.

За окнами проплывали поля – зелёные, густые. Леса – тёмные, глубокие. Речки – тихие, блестящие на солнце. И всё это казалось нереальным. Слишком тихо, спокойно. Катя сидела у окна. Руки сложены на животе. Глаза – в дороге. Она смотрела, не отрываясь. Будто боялась, что это всё исчезнет. Мальчишки забрались на верхние полки.

– Мам, смотри! – крикнул младший.

– Река! – Вижу, – тихо ответила она.

Вагон был старенький. Деревянные полки. Скрип. Никакого белья. Под головы – узлы с одеждой. Но никого это не волновало. Главное – ехали.

К Степану домой. Живые. В вагоне было тихо. Люди разговаривали вполголоса. Кто-то просто смотрел в окно. Кто-то дремал. В конце вагона ,кто– то в пол голоса, пел землянку. Люди замолчали, прислушались, начали подпевать. Лица стали напряжённые. Вспомнилась война … она еще не отпустила . Катя наклонилась к стеклу. Провела пальцами по холодной раме.

И вдруг тихо сказала:

– Как красиво…

Степан сидел рядом.

Посмотрел.

– Да…

Она помолчала.

Потом тихо:

– Степан… – Мм? —А если… не примут?

Он повернулся к ней:

– Примут.

– А если нет?..

– Примут, – твёрже сказал он.

Она опустила глаза:

– Я ведь… чужая для них…

Он взял её за руку:

– Ты – моя.

Пауза.

– Значит, своя.

Катя кивнула.

Но тревога не ушла. Она смотрела в окно, а думала совсем о другом.

О людях, которых ещё не знала. О взглядах, словах.

О том, будут ли шёпоты за спиной.

– А Ганна?.. – вдруг тихо спросила она.

Степан замер. Рука его чуть напряглась.

Он долго молчал.

– Скажу, – наконец произнёс он.

– Как?..

Он выдохнул:

– Как есть.

Катя посмотрела на него:

– Тяжело тебе…

Он усмехнулся, но без радости:

– Тяжело – это там было…

Кивнул куда-то назад, в сторону, где осталась война.

– А это… жизнь.

Он замолчал. И задумался. Перед глазами вставал дом. Мать… Она, наверное, заплачет. Обнимет. А потом… Поймёт ли?

Елизар. Суровый.Молчаливый.

Но справедливый.

«Как скажу?..» – думал он.

«Как посмотрит?..»

И Ганна. Он закрыл глаза. Лицо её всплыло чётко. У окна. С пряжей. С ожиданием.

– Прости… – едва слышно сказал он, сам себе.

Катя услышала. Посмотрела. Но ничего не спросила. Только крепче сжала его руку. Поезд стучал ровно. Убаюкивающе.

– Тихо… – вдруг сказал один из пассажиров.

– Ага… – ответил другой.

– Даже непривычно…

И правда. Не было выстрелов. Не было грохота. Не было гула самолётов. Тишина. Настоящая. Глубокая. Катя прислонилась к плечу Степана. Закрыла глаза.

– Я боюсь… – шёпотом.

Он положил руку ей на плечо:

– Я рядом. Мальчишки сверху уже притихли. Один тихо сказал:

– Здесь хорошо…

Второй ответил:

– Потому что войны нет…

Степан поднял взгляд на них. И вдруг впервые за долгое время почувствовал:

да… войны нет.

Но впереди была другая битва. Без оружия.Без выстрелов. За правду. За любовь. За жизнь. Поезд шёл дальше.В Сибирь, в судьбу.

Станция Михайловская встретила их тишиной. Никто не ждал. Никто не знал.

Для всех он всё ещё был

– «пропал без вести».

Степан спрыгнул с подножки, оглянулся. Глубоко вдохнул

. – Приехали…

Катя осторожно спустилась следом, придерживая живот. Мальчишки уже стояли рядом, прижимая к себе узлы.

– Ну что, – сказал Степан, – домой.

Он взвалил на себя мешки, баулы. Тяжёлые. Но он будто не чувствовал веса. Мальчишки тоже не отставали:

– Мы сами!

– Давай сюда второй!

Катя шла медленно, осторожно. Каждый шаг давался тяжело. Седьмой месяц. Жара. Дорога. Но она молчала. Только иногда останавливалась перевести дыхание.

– Может, отдохнём? – тихо спросил Степан.

– Нет… – покачала она головой.

– Дойдём.

Деревня тянулась длинной улицей. Знакомой. Родной. И одновременно – чужой. Первые взгляды появились сразу. Из-за заборов. Из калиток. Из окон.

– Глянь… это ж Степан…

– Да не может быть…

– Он же… пропал…

– Живой…

Паузы. Шёпоты. Потом взгляды стали другими. Скользнули к Кате. К её животу. К мальчишкам.

– А это кто?..

– С семьёй пришёл…

– А Ганна?..

– Ой, Господи…

Женщины переглядывались. Мужчины хмурились. Кто-то отворачивался. Кто-то смотрел прямо.

– Не по-людски… прошептала одна.

– Жалко Ганну…

– Да уж…

Слова, как иголки. Тихие. Но острые. Катя чувствовала их. Не слышала – чувствовала. Шла, опустив глаза. Сжимая губы. Степан шёл рядом. Челюсть сжата. Шаг твёрдый. Он слышал всё. Но не оборачивался,

– Не смотри, – тихо сказал он.

Катя кивнула. Дом Елизара показался в конце улицы.

Край деревни. Огород. Двор. Всё как раньше. Елизар был во дворе. Чинил что-то у сарая. Присел на корточки. Работал. Зинаида у колодца мыла вёдра. Сашка возился со щенком. Дочери с сыном поливали огурцы . Обычная жизнь. Степан остановился у калитки. Секунда. Две. Он открыл.

Калитка скрипнула. Елизар поднял голову. Посмотрел. Замер. Инструмент выпал из рук. Он медленно выпрямился. Смотрел. Долго. Молча. Зинаида обернулась на звук. Увидела.

И ведро выпало из её рук.

– Степан!.. – закричала она.

– Живой!!!

Голос разрезал двор. Все обернулись. Сашка вскочил:

– Дядька Степан?!

Дети замерли с лейками. Елизар стоял. Не двигался. Смотрел. Как будто проверял – не сон ли.

Степан сделал шаг вперёд. Елизар, брат…. И тут Елизар пошёл к нему. Быстро. Широким шагом. Подошёл. Встал совсем близко. Посмотрел в лицо. Потрогал плечо. Как будто убеждался.

– Живой… – хрипло сказал он.