Текст книги "Ее алиби-любовь (СИ)"
Автор книги: Наталья Штефан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)
Степан
Сырой ленинградский сентябрь стоял тяжёлым, низким небом. Земля под ногами была чёрной, размокшей от дождей и снарядов. Лес вокруг – не тот, что в Сибири: израненный, изломанный, с обгоревшими стволами, с редкими клочьями листвы. Окопы тянулись неровной линией, местами осыпавшиеся, местами укреплённые бревнами.
Вода стояла в них по щиколотку. Степан стоял, пригнувшись, у бруствера. Шинель промокла, лицо усталое, но глаза – внимательные, цепкие.
– Товарищ старший сержант, – подполз к нему связной, молодой парень с грязным лицом,
– приказ: держать позицию любой ценой. Подкрепления не будет.
Степан кивнул.
– Понял. Передай: удержим.
Парень задержался:
– Немцы снова шевелятся…
Степан посмотрел вперёд, в серую пелену:
– Знаю.
Он повернулся к своим:
– Мужики! – голос его был негромкий, но твёрдый.
– Слушай команду. Позицию держим. Ни шагу назад. За нами – свои.
Кто-то тихо сказал:
– Поняли, командир…
Другой поправил винтовку:
– Не впервой.
Сначала было тихо. Слишком тихо. Только редкие выстрелы да свист ветра в разбитых деревьях.
И вдруг – гул.
–Артиллерия! – крикнул кто-то.
– В укрытие! – скомандовал Степан.
Земля взорвалась. Снаряды ложились один за другим, рвали воздух, бросали грязь и осколки. Окоп трясло, будто живой.
Степан прижался к стенке, прикрыв голову:
– Держаться!
Рядом солдат зажмурился:
– Господи… – Не сейчас! – резко сказал Степан.
– Сейчас – выжить!
Когда обстрел стих, на мгновение повисла тишина.
– Готовься… – тихо сказал Степан.
И почти сразу:
– Пехота! Идут!
Из серой дымки показались фигуры:
– Огонь! – крикнул он.
Затрещали винтовки, заговорил пулемёт.
– Левый фланг, не зевай! – крикнул Степан.
– Есть! – ответили оттуда.
Один из бойцов упал рядом.
– Санитара! – закричал кто-то.
– Потом! – жёстко бросил Степан.
– Сейчас бой! Немцы шли упорно, пригибаясь, падая, поднимаясь.
– Гранаты готовь! – приказал Степан. Он сам выдернул чеку, метнул. Взрыв,
– Ближе подпускай! – крикнул он.
Рядом молодой солдат дрожал:
– Товарищ старший сержант…
Степан повернулся к нему:
– Смотри на меня! Стой! Ты не один!
Парень кивнул, сжал зубы:
– Есть! Бой становился ближним.
Крики, выстрелы, дым. Степан уже почти не чувствовал холода – только напряжение, только ответственность.
– Держим! – кричал он.
– Держим, мужики! Вдруг справа раздался крик:
– Обходят! Степан мгновенно повернулся:
– За мной! Резерв – сюда! Он выскочил из окопа, пригибаясь, перебежал к правому флангу.
– Закрыть! Быстро!
Бойцы подтянулись, заняли позицию.
– Не дать прорваться! – сказал он.
Очередной разрыв оглушил. Земля ушла из-под ног. Степана отбросило, он ударился, на мгновение всё исчезло – звук, свет. Потом вернулось – глухо, будто издалека. Он попытался подняться.
– Командир! – кто-то кричал.
– Товарищ старший сержант!
Степан с трудом встал, держась за бок.
– Я здесь… держим… Он сделал шаг вперёд, снова к брустверу.
Бой уже сливался в один непрерывный шум. Где свои, где чужие – почти не различить.
Связной снова подполз:
– Товарищ старший сержант! Отходить приказа нет! Степан кивнул:
– Значит, стоим.
Сумерки начали сгущаться. Дым стелился по земле.
– Командир… патроны… – донёсся голос. Степан огляделся. Людей стало меньше,
– Экономь! – сказал он.
– По целям! Последнее, что видели бойцы
– как Степан снова поднялся, выпрямился, несмотря ни на что.
– За мной! – крикнул он. И шагнул вперёд – туда, где гремел бой, где нужно было закрыть брешь. Когда всё стихло, позиции удержали. Но Степана среди живых не нашли.
– Может, раненых унесли?.. – сказал кто-то.
– Или… – другой не договорил.
Связной тихо снял пилотку:
– Командир… пропал…
Никто не знал, где он остался – в дыму, в воронке, в лесу, среди таких же безымянных героев.
Только в донесении потом напишут:
«Пропал без вести»
А в памяти тех, кто был рядом, он остался стоящим – под огнём, с твёрдым голосом: – Держим. Ни шагу назад.
Семья Степана
В Николаевке стояла та самая тёплая, тихая осень, когда воздух прозрачен, а всё вокруг будто затаило дыхание. Дом Степана стоял чуть в стороне от дороги – крепкий, рубленый, с низкими окнами, украшенными выцветшими занавесками. Крыша потемнела от времени, но была надёжной.
У крыльца – лавочка, на которой ещё летом любил сидеть сам Степан, строгая его шапка до сих пор висела на гвозде в сенях, будто он вот-вот вернётся и снимет её. Во дворе – порядок. Ганна держала хозяйство крепко.
Слева – коровник, откуда тянуло тёплым паром и запахом сена. Две коровы нетерпеливо переступали с ноги на ногу, ждали дойки. Рядом – загон с телятами, маленькие, рыжеватые, с мокрыми носами, тянулись к людям. Чуть дальше – курятник. Куры копошились в земле, петух важно расхаживал, встряхивая гребнем. За домом – огород. Картошка уже выкопана, ботва сложена в кучи. Капуста стояла плотная, тугая, с сизыми листьями. Морковь и свёкла выглядывали из земли. У забора сушились связки лука.
А за огородом – поле, уходящее к лесу. Берёзы золотились, осины краснели, и всё это отражалось в узкой речке, лениво текущей вдоль деревни. Красота стояла такая, что сердце щемило.
Ганна вышла на крыльцо, вытерла руки о передник, посмотрела вдаль – туда, где дорога. Никого.
Она тяжело вздохнула.
– Ни весточки… – прошептала она.
Стеша, высокая, крепкая, вышла следом:
– Мам, ты опять?
– А что мне делать?.. – тихо ответила Ганна.
– Жду…
Зина выглянула из сеней, с книгой в руках:
– Мам, может, письмо ещё придёт…
Ганна покачала головой:
– Хоть какое… хоть бы ранен… пусть бы калекой… только бы живой…
Голос её дрогнул.
Стеша подошла ближе, обняла мать за плечи:
– Живой он, мам. Я чувствую.
– Чувствуешь… – вздохнула Ганна. – А я каждую ночь просыпаюсь… будто зовёт он меня…
Из коровника донёсся мычание.
– Пойдём, – сказала Стеша. – Коровы ждут.
Они спустились во двор. Стеша ловко устроилась рядом с коровой, поставила ведро:
– Ну, Зорька… давай…
Молоко заструилось, тихо, ровно.
Зина подала чистое ведро: – Я потом на ферму пойду, помогу.
Ганна посмотрела на неё: – Учёбу не забывай.
– Не забуду, – ответила Зина. – Я школу закончу… папа хотел.
Ганна опустила глаза: – Хотел…
У телят за загоном Ганна остановилась, погладила одного по голове.
– Вот и живём… – сказала она. – Работаем…
Стеша тихо ответила:
– Он вернётся – всё наладится.
– Вернётся… – повторила Ганна, но уже не так уверенно. Вечером они сидели в доме. Внутри было просто: стол у окна, лавки, печь тёплая. На стене – фотография Степана: в гимнастёрке, серьёзный, прислал в первый год войны... Зина поставила на стол миску с картошкой:
– Мам, садись.
Ганна не сразу подошла.
Она смотрела на фотографию.
– Ты бы хоть весточку подал… – тихо сказала она.
– Я жду…
Стеша села за стол:
– Мам…
Ганна повернулась, вытерла глаза: – Иду.
Они ели молча. Только ложки тихо стучали. За окном темнело, ветер шуршал в листве.
Зина вдруг сказала: – Когда папа придёт, я ему аттестат покажу.
Стеша улыбнулась: – А я скажу, что всё хозяйство удержали. Ганна посмотрела на них – и в её глазах снова появилась жизнь. – Придёт… – сказала она. – Обязательно придёт.
Но, когда легли спать, она долго не могла уснуть. Слушала ночь. И всё ждала. Хоть шагов. Хоть стука в дверь. Хоть какой-нибудь весточки…
Ганна тоже часто вспоминала молодость.
Особенно теперь, когда Степан ушел на фронт.
Долгими вечерами она сидела у окна при тусклом свете лампы, вязала для фронта теплые носки и незаметно уходила мыслями в прошлое – туда, где еще не было войны, тревоги и страха.
Вспоминала тот вечер, когда впервые увидела Степана.
Было это в клубе, на танцах.
В Николаевку тогда приехали ребята из Михайловки – шумные, веселые, с гармошкой. Девчонки сразу начали переглядываться, поправлять платки и волосы.
И среди всех особенно выделялся Степан.
Высокий, широкоплечий, спокойный. Не балагур, как некоторые, не лез вперед всех, а держался уверенно, по-мужски. Темные волосы, серьезный взгляд, легкая улыбка в уголках губ.
Ганна тоже тогда выделялась среди девушек.
Красивая была – тоненькая, светлолицая, с длинной косой. Только слишком стеснительная.
На танцы ходила, но почти никогда не танцевала. Стояла обычно у стены с подружками, тихо разговаривала, да украдкой смотрела на веселящихся.
Росла она у тетки – родной сестры матери.
Родителей рано не стало, и тетка заменила ей семью. Женщина была строгая, суровая. Держала Ганну в строгости.
– Нечего по клубам шляться, – ворчала она.
И если уж отпускала на танцы, то ненадолго.
– Чтоб вовремя домой была!
Ганна всегда слушалась.
В тот вечер она тоже собиралась уйти пораньше. Уже накинула платок, когда вдруг рядом оказался Степан.
– Проводить можно? – спросил он спокойно.
Она смутилась так, что даже ответить сразу не смогла. Только тихонько кивнула.
Шли они медленно по темной деревенской улице. Где-то вдали еще слышалась гармошка, смех молодежи, а вокруг стояла теплая летняя ночь.
Степан говорил мало, но рядом с ним было удивительно спокойно.
Возле дома Ганна уже хотела быстро юркнуть в калитку, как вдруг он сказал:
– Я еще приеду.
И приехал.
С тех пор почти каждый выходной появлялся в Николаевке.
Ганна уже ждала этих вечеров сама того не признавая. Услышав гармошку у клуба, невольно выглядывала в окно – приехал ли?
А он всегда искал глазами только ее.
Иногда танцевал с другими девушками ради приличия, но потом все равно подходил к Ганне.
И снова провожал домой, много гуляли..
Когда Ганна поняла, что она беременна , прислал сватов.
Тетка тогда долго ворчала для порядка:
– Быстро больно…
Но сама видела – парень хороший. Работящий. Серьезный.
Ранение.
Тишина пришла резко. Не та, мирная – живая, а глухая, тяжёлая, как будто мир оглох после крика. Степан очнулся не сразу. Сначала был только гул в голове – глухой, давящий. Потом – боль. Он открыл глаза. Небо было серое, размытое. Края воронки поднимались над ним тёмными, влажными стенками. Он лежал на боку, в грязи, в воде, перемешанной с землёй. – Жив… – прохрипел он, сам не веря. Попытался пошевелиться – и сразу стиснул зубы.
– Ах… Боль прошила ногу.
Он перевёл взгляд вниз. Голенище сапога было тёмным, мокрым. Кровь. Много. Степан тяжело выдохнул:
– Ну вот… зацепило…
Он сел, опираясь на руки, стараясь не смотреть, но всё же посмотрел. Руки дрожали. Он потянулся, стянул сапог. Тот снялся тяжело, будто не хотел отпускать.
Под ним – портянка, пропитанная кровью.
– Тихо… спокойно… – шептал он сам себе.
Снял портянку. Рана была рваная, глубокая. Кровь сочилась, не останавливаясь. Он отвернулся на секунду, закрыл глаза. Перед глазами вдруг вспыхнуло другое. Дом. Ганна у печи.
– Ты поешь сначала, Степан… – говорит она.
Стеша смеётся: – Пап, я сама доить умею уже!
Зина с книжкой: – Я школу закончу, вот увидишь!
Он резко открыл глаза.
– Нельзя… – прошептал он. – Нельзя тут оставаться… Степан стянул второй сапог, снял портянку, стиснув зубы. Каждое движение отдавалось болью.
– Терпи… – сказал он себе.
– Терпи, командир…
Он сложил чистую часть ткани, прижал к ране. Кровь сразу пропитала.
– Чёрт… Он туго перевязал, затянул, насколько хватило сил. Руки были в крови, скользили. Он ещё раз затянул, сильнее. – Всё… держись теперь…
Он попробовал встать. Опёрся на руки, подтянулся… Нога не выдержала. Он рухнул обратно в грязь.
– Нет… не выйдет… Дыхание стало тяжёлым.
Голова закружилась.
– Если останусь… всё… – прошептал он.
Он посмотрел вверх. Тишина. Ни своих, ни чужих. Только ветер где-то в изломанных деревьях.
– Ползти… – сказал он. – Значит, ползти…
Он перевернулся на живот, зажмурился от боли. Руками упёрся в землю. Сдвинулся. Нога отозвалась резкой болью, но он стиснул зубы.
– Раз… ещё… – шептал он.
Сантиметр за сантиметром. Грязь, вода, холод. Руки скользят, пальцы в земле. Он тянул себя вперёд. В голове путались мысли.
– Куда?.. – мелькнуло. Он остановился, тяжело дыша.
– К своим… – ответил сам себе.
– К своим надо… Он прислушался.
Где-то далеко – будто глухой звук. Может, выстрел. Может, показалось. Он снова пополз. Каждое движение – усилие. Каждое – через боль.
– Ганна… – вдруг вырвалось у него.
И перед глазами снова – она. Стоит у крыльца, смотрит вдаль. Ждёт.
– Жди… – прошептал он.
– Я иду… Рука на мгновение ослабла, он ткнулся лицом в землю. Грязь холодная, сырая. Он закашлялся, приподнялся.
– Нельзя… спать нельзя… – сказал он хрипло.
Он вспомнил слова, которые сам говорил бойцам:
– Стоим. Ни шагу назад.
И вдруг усмехнулся, с трудом:
– Теперь… вперёд бы хоть шаг…
Он снова потянулся. Руки дрожали, силы уходили.
Кровь всё равно сочилась, хоть и медленнее. Время потеряло смысл. Секунда… минута… час…
– Стёпа… – он будто услышал голос.
Он замер. Показалось? Или правда?
– Здесь… – прохрипел он.
– Я здесь…
Но ответом была тишина. Он закрыл глаза на секунду. И увидел дом. Тёплый. Свет в окне. Дети за столом. Ганна у печи. Он резко открыл глаза.
– Нет… – сказал он.
– Не сейчас…
Он вцепился в землю, как в жизнь.
– Доползу… – прошептал он.
– Доползу…
И снова – медленно, упрямо – потянул себя вперёд, в холодном, израненном лесу, где тишина была обманчива, а каждая секунда могла стать последней…
Лес стоял притихший, будто сам устал от грохота и крика. Только редкий ветер проходил по верхушкам деревьев, да где-то капала вода – с ветки на землю, с листа в лужу. Степан уже не чувствовал времени. Он полз долго. Сколько – не знал. Руки одеревенели, дыхание стало коротким, рваным.
Каждый раз, когда он тянулся вперёд, в глазах темнело. Он остановился. Лёг на бок, прижавшись щекой к холодной земле.
– Всё… – прошептал он.
– Не могу…
Нога горела огнём, бинт давно пропитался кровью. Слабость накатывала волнами. Он закрыл глаза.
И вдруг – детский голос. Далёкий.
– Смотри… там кто-то…
Другой, испуганный: – Человек?..
Степан не сразу понял, что это не сон.
Он попытался открыть глаза. Перед ним – двое мальчишек. Худые, в рваных телогрейках, с испачканными лицами. Стоят, не решаясь подойти ближе.
– Дядька… – тихо сказал один.
– Ты живой?
Степан с трудом разлепил губы:
– Живой… пока… Они переглянулись.
– Он наш… – шепнул второй.
– Наш солдат…
Первый осторожно шагнул ближе, присел:
– Тебе больно?
Степан усмехнулся, едва заметно:
– Есть… немного…
Но голос выдал его – хриплый, слабый.
Мальчишка посмотрел на его ногу – и лицо его побледнело: – Ой…
– Не бойся… – тихо сказал Степан.
– Не впервой…
Он попытался приподняться, но не смог.
– Воды… есть? – прошептал он.
Один из мальчишек быстро снял с пояса маленькую фляжку:
– Есть!
Он поднёс её к губам Степана. Тот сделал глоток – и закашлялся.
– Спасибо… – прошептал он.
Мальчишки стояли, растерянные.
– Что делать?.. – прошептал один.
– Маму звать… – сказал второй.
– Она знает…
Степан услышал.
– Правильно… – тихо сказал он.
– Зови…
Он закрыл глаза на секунду, потом снова открыл:
– Только… тихо… тут могут… быть…
Мальчишки сразу насторожились.
– Поняли, – кивнул старший.
Они начали торопливо ломать ветки, тянуть сухую траву.
– Мы тебя спрячем, – сказал один, стараясь говорить уверенно.
– Чтоб не нашли…
Степан смотрел на них, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое.
– Молодцы… – прошептал он. Они осторожно укрывали его ветками. Каждое прикосновение отдавалось болью, но он молчал, только иногда сжимал зубы.
Извещение. Пропал без вести?
В избе было тихо. Только спицы тихо постукивали – ровно, привычно, будто отсчитывали время. Ганна сидела у окна, под самым светом, и вязала носок. Шерсть мягко скользила между пальцами, клубок лежал у ног. За окном стояла осень – серая, притихшая. Она не смотрела туда.
Считала петли.
– …двадцать три… двадцать четыре…
Руки работали, а мысли были далеко.
Там. Где он.
Вдруг – стук. Глухой. Тяжёлый. Не такой, как у соседей. Спицы остановились. Ганна замерла.
Сердце как будто споткнулось. Она не сразу повернулась к двери. Будто уже знала. Снова стук. Тише. Но ещё тяжелее.
– Иду… – еле слышно сказала она.
Встала. Ноги стали чужими. Открыла дверь. На пороге стояла почтальонша
– Петровна.
Сумка через плечо.
Лицо – хмурое.
Глаза не смотрят прямо.
И всё стало ясно ещё до слов.
Ганна побледнела.
– Письмо?.. – спросила она, хотя уже знала ответ.
Петровна тяжело вздохнула.
– Ганна…
И замолчала. Достала бумагу. Серую. Сложенную. Не письмо. Ганна отступила на шаг.
– Нет… – прошептала она.
– Нет, Петровна… не надо…
Та подошла ближе.
– Прими… – тихо сказала она.
Руки Ганны не поднимались.
Она смотрела на бумагу, как на что-то живое, страшное.
– Нет… – повторила она.
– Это не мне… ты ошиблась…
Петровна покачала головой.
– Тебе, Ганна…
Она всё-таки взяла. Пальцы задрожали. Бумага шуршала громко, как будто на всю избу. Она развернула. Буквы расплывались.
Она не сразу смогла читать.
– «…извещаем…» – прошептала она.
– «…пропал без вести…»
Голос оборвался.
– Нет… – сказала она уже громче. – Нет!
Она подняла глаза на Петровну:
– Это ошибка! Ты слышишь? Ошибка!
Петровна тихо:
– Ганна…
– Он жив! – почти крикнула она.
– Он обещал! Он не мог… не мог!
Бумага выпала из рук. Ганна схватилась за стол. Лицо побелело.
– Мне… плохо… – прошептала она.
Петровна шагнула к ней:
– Сядь… сядь…
Но Ганна уже оседала. Сползла на лавку. Руки дрожали. Губы побелели.
– Пропал… – шептала она.
– Как это… пропал?..
Она смотрела в одну точку.
– Это значит… не нашли… да?..
Петровна присела рядом:
– Значит… неизвестно…
– Значит жив… – вдруг сказала Ганна, цепляясь за мысль.
– Раз не похоронка – значит жив!
Она резко подняла голову:
– Жив же, Петровна?!
Та молчала. И это молчание было страшнее слов.
– Скажи! – Ганна схватила её за руку.
– Скажи, что жив!
Петровна тихо:
– Надежда есть…
И отвела глаза.
Ганна закрыла лицо руками. И вдруг зарыдала.
Глухо. С надрывом.
– Господи… – сквозь слёзы.
– Господи, верни его… хоть раненого… хоть какого… только живого…
Плечи её тряслись.
– Детям что скажу?.. – прошептала она.
– Как им скажу?..
Петровна сидела рядом, не уходила. Положила руку ей на плечо.
– Держись, Ганна…
Та качала головой:
– Не могу… не могу…
Потом вдруг замерла. Схватила бумагу с пола. Снова посмотрела. Словно надеялась, что там написано другое. Но слова не менялись. Она прижала извещение к груди.
– Не верю… – тихо сказала она. – Слышишь? Не верю…
Подняла глаза – в них были слёзы и упрямство.
– Он вернётся.
Петровна ничего не сказала.
За окном всё так же тихо стояла осень, заканчивался последний месяц осени. На была пороге зима. А в избе больше не было прежней тишины. Там поселилась тревога. И ожидание. Весть не задержалась ни на одном дворе. Ещё солнце не успело перевалить за крышу, а в деревне уже шептались:
– У Ганны… извещение…
– Степан… пропал…
Слова переходили из уст в уста, тяжелея, как камень. Дверь в избу распахнулась резко, без стука.
– Ганна! – раздался голос.
Это был Фёдор.
За ним – Мария, уже с порога заплаканная. Мария кинулась к Ганне, обняла её крепко, прижала к себе.
– Ох, горе-то какое… – запричитала она.
– Господи, за что… Ганна уткнулась ей в плечо и снова разрыдалась.
– Пропал… Машка… пропал он… – сквозь слёзы.
– Да не может быть… – всхлипывала Мария.
– Да как же так…
И они вдвоём, обнявшись, качались, будто от боли. Голосили уже в два голоса, не разбирая слов – только боль. Фёдор стоял рядом. Молчал. Взял извещение со стола. Развернул. Читал медленно. Словно не просто строки – а что-то глубже. Словно между букв искал правду. Лицо его стало жёстким, собранным. Он перечитал ещё раз. Сжал бумагу в руке. Поднял глаза.
И резко сказал:
– Хватит! Голоса сразу оборвались.
Мария всхлипнула,
Ганна замерла.
– Хватит голосить! – твёрдо повторил Фёдор.
Он шагнул ближе, посмотрел прямо на Ганну.
– Ты что читаешь? А? Что там написано?
Ганна дрожащим голосом:
– Пропал… без вести…
– Вот именно! – резко сказал он.
– Пропал! А не убит!
Он постучал пальцем по бумаге:
– Это извещение ни о чём не говорит!
Мария тихо:
– Федя… Но он не дал ей договорить,
– Он жив! – сказал он громко. – Слышите? Жив!
В избе стало тихо.
Даже печь будто притихла. Фёдор смотрел только на Ганну.
– Он жив, – повторил он уже медленнее, но твёрдо. – Я сказал.
Ганна смотрела на него, не мигая. Слёзы ещё текли, но в глазах появилась искра.
– Жив?.. – прошептала она.
– Найдётся, – сказал Фёдор.
– Обязательно найдётся.
Он подошёл ближе:
– И чтоб больше никто…
– он обвёл взглядом избу,
– слышишь? Никто! Голос его стал жёстким:
– Не ревел и не вспоминал о нём, как о погибшем!
Он снова посмотрел на Ганну:
– Слышишь? Это тебя касается! Ганна судорожно вдохнула. Кивнула, слабо, но кивнула.
– Слышу… Мария вытерла слёзы, но всё ещё держала Ганну за плечи.
– Мы будем ждать… – тихо сказала она.
– Будем… Фёдор развернулся к двери.
