Текст книги "Ее алиби-любовь (СИ)"

Автор книги: Наталья Штефан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Филипп

Филиппу всего двенадцать, а глянешь – и не скажешь, что мальчишка.

Уже мужичок – настоящий, крепкий, основательный. Коренастый, плотный, с широкой грудью, будто в нём заранее заложена сила на годы вперёд. Руки большие, ладони жёсткие, в мелких ссадинах – не от игр, от дела. Ступни широкие, уверенные – стоит на земле крепко, будто укоренился.Он не бегал, как другие мальчишки. Ходил быстро, но с делом.

Если взялся – доведёт. Если сказал – сделает.С утра он уже был на ногах.– Пап, я за водой, – коротко бросал он, беря вёдра.– Тяжело тебе ещё, – говорил Елизар.Филипп упрямо качал головой:– Нормально.И нёс. Вода плескалась, ведра тянули руки вниз, но он не замедлялся. Только губы сжимал крепче.Во дворе – топор в руки.– Давай я, – говорил он отцу.– Я сам, – привычно отвечал Елизар.Филипп стоял рядом.– Сам, – соглашался он.

– Я тогда рядом постою.И стоял. Смотрел внимательно, запоминал. Потом брался за мелкие дрова – рубил аккуратно, с усилием, но без суеты.– Не спеши, – говорил ему отец.– Я не спешу, – отвечал Филипп.

– И правильно.Он редко говорил много, но в его словах уже была взрослость.Иногда он вдруг задавал вопросы, от которых Елизар на секунду терялся.– Пап… а если бы нога не пострадала – ты бы сейчас по-другому жил?Елизар молчал, потом тихо:– Может, и по-другому.Филипп кивал, будто что-то внутри складывал.– Значит… всё может измениться в один момент?– Может, – тяжело соглашался отец.Филипп опускал взгляд, сжимал пальцы.– Тогда надо заранее быть сильным.Елизар смотрел на него внимательно.– Ты и так сильный.Филипп качал головой.– Нет. Надо ещё.В нём не было показной бравады. Он не играл в взрослого – он им становился.Когда мать уставала, он молча подхватывал работу. Когда младший шумел – мог строго сказать:– Тише. Маме тяжело.И его он слушал.Настя иногда смотрела на него с тревогой.– Ты бы хоть поиграл… – говорила она.Филипп пожимал плечами.– Потом.– Когда потом?Он задумывался на секунду.– Когда всё будет спокойно.Она вздыхала – понимала, что этого «потом» он сам себе почти не оставляет.Вечерами он садился рядом с отцом.– Покажи ещё раз, как правильно, – просил он, глядя на инструмент.– Устанешь же.– Не устану.И учился. Впитывал всё – движения, слова, даже молчание.Он уже чувствовал: на нём – часть этой жизни. Дом, двор, семья.И принимал это без жалоб.– Я справлюсь, – сказал он однажды, не глядя ни на кого.– С чем? – спросила мать.Филипп поднял глаза – серьёзные, взрослые.– Со всем.И в этом не было хвастовства.Только тихая, упрямая уверенность маленького богатыря, который уже выбрал – быть опорой.Он подошёл к Елизару:– Батя, давай я сам дров наколю?Елизар посмотрел на него внимательно:– Сам?– Сам.– Топор держать умеешь?Филипп кивнул:– Учился.Елизар помолчал, потом сказал:– Ладно. Только не спеши. И пальцы береги.Филипп улыбнулся – коротко, но гордо:– Понял.

Младший – Сашка

Сашка сидел прямо на земле, раскинув ноги, и сосредоточенно возился с палкой и камешками, строя что-то своё – важное, серьёзное, понятное только ему одному.

Он хмурил брови, сопел, иногда что-то бормотал себе под нос, как снастоящий мастер за работой.Ему было всего пять лет – самый младший, последыш, любимец.

Тот, кому прощалось чуть больше, чем остальным. Кого лишний раз погладят по голове, прижмут к себе, угостят чем-то вкусным.– Сашка, ты опять в грязи! – крикнула издалека Ксения.Он даже головы не поднял.– Я не в грязи, я строю!– Что ты там строишь? – подошла Настя, присев рядом.Сашка важно ткнул палкой в свой «проект».– Дом.– Дом? – улыбнулась она. – Для кого?Он задумался, потом серьёзно ответил:– Для всех. Чтобы никто не мёрз.Настя на секунду замолчала.– Хороший дом, – тихо сказала она.Сашка тут же оживился, глаза загорелись.– А тут печка будет! – он нарисовал круг.

– А тут – стол. А тут… – он замялся,

– папке стул, чтобы сидеть.– У папы и так есть, – мягко сказала Настя.Сашка нахмурился.– Не такой. У меня будет лучше.Он был смышлёный – слишком для своих лет. Всё подмечал, всё запоминал, всё по-своему понимал.Иногда задавал такие вопросы, что взрослые переглядывались.– Мам, а почему папа хромает? – спросил он однажды.Зинаида замерла на секунду.– Нога у него болит.Сашка подумал.– А она когда перестанет?– Не скоро… – тихо ответила она.Он нахмурился, потом уверенно сказал:– Я вырасту и починю.– Это как же? – спросила Ксения с улыбкой.Сашка пожал плечами.– Ну… как-нибудь.И в этом «как-нибудь» было столько веры, что спорить с ним не хотелось.Он был шкодный – это да.Мог кур погонять, мог залезть туда, куда не надо, мог разобрать что-нибудь «чтобы посмотреть». А потом стоял с виноватым видом, но глаза всё равно блестели.– Ты зачем это сделал? – спрашивала мать.Он чесал затылок.– Хотел узнать…– И узнал?– Не до конца, – честно отвечал он.Все вздыхали, но сердиться по-настоящему не получалось.– Баловник ты… – говорила Ксения.– Не баловник, а учёный! – гордо отвечал он.И снова бежал по двору – босиком, с растрёпанными волосами, с палкой в руке, как с каким-то важным инструментом.Но иногда, когда он думал, что его никто не видит, он подходил к отцу.Тихо. Осторожно.Садился рядом.– Пап…– Что? – мягко отзывался Елизар.– А тебе больно сейчас?– Не очень.Сашка кивал, потом осторожно клал свою маленькую ладошку на его руку.– Я рядом.И сидел молча.Пять лет… а уже умеет так – просто быть рядом.Потом вдруг вскакивал:– Я пошёл! Мне ещё дом достраивать!И убегал, снова становясь тем самым шумным, живым мальчишкой.Любимцем. Шкодником. Маленьким человеком с большим сердцем, который уже начинал понимать – по-своему, по-детски – что такое жизнь.

Усадьба. Дом. Хозяйство

Лес за их домом шумел тихо – не тревожно, не резко, а будто вполголоса, как старый человек, который много видел и теперь говорит осторожно, не спеша. Казалось, он и правда слушал всё: разговоры во дворе, шаги, вздохи, смех детей – и ничего не забывал.Конец августа уже чувствовался в каждом его дыхании.Листья на берёзах ещё держали зелень, но в ней уже проступала усталость – лёгкая желтизна, словно первые мысли об осени. Осинки дрожали тонкими листочками, и в их шорохе было что-то особенное – не летнее, а уже прощальное.

Сосны стояли высокие, тёмные, пахли смолой и теплом. Их стволы нагревались за день, и от них шёл густой, терпкий запах – густой, как сама жизнь. Внизу – мягкий мох, пружинистый, тёплый, будто хранит в себе всё летнее солнце.Трава в лесу уже не такая сочная, как в июне. Где-то примята, где-то пожухла, но всё ещё живая. Между ней – грибы: крепкие, прячутся под листьями, как маленькие тайны. Ягоды – редкие уже, но ещё попадаются, если знаешь, где искать.

Воздух стал другим.Не жаркий, не тяжёлый – прозрачный, с лёгкой прохладой. В нём уже слышится утро осени: чистое, чуть звенящее. Дышится глубже, свободнее, будто сам лес открывает грудь и вдыхает вместе с тобой.Где-то вдалеке перекликались птицы. Уже не так шумно, как в начале лета – меньше суеты, больше собранности. Они будто чувствовали: время меняется.Иногда с ветки срывался лист – один, другой – и медленно, почти торжественно опускался на землю.

Тишина в лесу была особенная.Не пустая – живая.В ней слышалось всё: шорох травы, треск сухой ветки под ногой, далёкий стук дятла, лёгкий вздох ветра в кронах. И всё это складывалось в одну большую, спокойную музыку – без слов, но понятную.Этот лес знал многое.Знал радость и беду, труд и отдых, детский смех и взрослую усталость. Видел, как растут и уходят люди, как меняется жизнь.И сейчас он стоял рядом – большой, терпеливый, принимающий.Словно говорил без слов:всё проходит…и всё продолжается.

Ветер шёл по верхушкам кедров, и казалось – где-то далеко идёт своя жизнь, другая.А здесь – держались, жили, ждали и любили.

Внутри избы все было просто.Дверь тяжёлая, деревянная, скрипучая. Когда её открываешь – сразу обдаёт теплом и запахом: печной глины, хлеба, сушёных трав и чуть-чуть – дыма.Пол – широкие доски, выскобленные до светлого дерева, местами потемневшие от времени. У входа половики, домотканые, полосатые.Сразу заходишь на кухню

Кухня – сердце дома.Главное здесь – большая русская печь. Белёная, с тёплыми боками. На ней – лежанка, где зимой любят греться дети. У печи – кочерга, ухват, чугунки.Вдоль стены – длинный деревянный стол. Потёртый, но чистый. На нём – деревянные миски, глиняные кружки, солонка. Иногда – ломоть хлеба, накрытый полотенцем.У окна – лавка. Здесь часто сидит Зинаида, чистит картошку или перебирает крупу.В углу – полки: банки с соленьями, сушёные грибы, пучки трав. Запасы – их уверенность, их спокойствие.Зинаида, наклоняясь к печи, говорит:– Настя, глянь, не выкипает ли.Настя подходит, приподнимает крышку:– Нет, мама. Только начинает.– Хорошо… значит, к обеду будет.

В доме есть большая гостиная– самая просторная комната.Посередине – большой стол, за которым собирается вся семья. Над столом – простая лампа.По стенам – лавки и несколько стульев. В углу – сундук, старый, с коваными уголками. В нём – одежда, бельё, самое ценное.На стене – иконы, украшенные вышитыми полотенцами. Перед ними – маленькая лампадка.Окна выходят на двор. Днём здесь светло, особенно летом.Елизар часто сидит у окна, глядит вдаль.– Тихо сегодня… – говорит он однажды.Зинаида отвечает, не оборачиваясь:– Это пока тихо.Он хмурится:– Всё равно… как-то не по себе.Ксения, сидя на лавке, вмешивается:– А я люблю, когда тихо.Елизар усмехается:– Ты просто не знаешь, какая тишина бывает перед бурей.Ксения на секунду замолкает.

Спальня хозяев, небольшая но аккуратная.Широкая деревянная кровать, застеленная чистым, но простым бельём. Подушки – взбитые, в вышитых наволочках.

У стены – сундук Зинаиды. В нём – её одежда, платки, редкие нарядные вещи.На гвозде – висит пиджак Елизара.У окна – маленький столик. Иногда на нём лежит свеча или молитвенник.Вечером, когда дети уже спят, Зинаида тихо говорит:– Ты ногу сегодня сильно тянул?Елизар отмахивается:– Бывало хуже.– Не геройствуй, – мягко, но строго говорит она.

– Ты один у нас мужчина.Он смотрит на неё:– Один… да не совсем. Вон, Филипп растёт.Зинаида вздыхает:– Рано ему ещё.В женской спальне живут Настя и Ксения.Две кровати вдоль стены. Между ними – маленький столик. На нём – расчёска, лоскутки ткани, иногда иголки с нитками.У стены – сундук, где хранятся их платья.На окне – занавески, сшитые Зинаидой.Настя сидит, штопает рубаху. Ксения лежит на кровати, болтая ногами:– Настя… а ты думаешь, они вернутся?Настя не сразу отвечает:– Кто?– Ну… все, с войны…Настя поднимает глаза:– Должны.– А если нет?Настя откладывает работу:– Значит, мы будем жить дальше. Поняла?Ксения смотрит на неё внимательно:– Ты как мама говоришь.Настя тихо отвечает:– Потому что кому-то надо.

Самая маленькая мальчишечья спальняДве узкие кровати – одна для Филиппа, другая для Сашки.У стены – ящик, в котором хранятся их «сокровища»: палки, железки, найденные гвозди, камешки.Филипп лежит, глядит в потолок:– Сашка, когда я вырасту, я на фронт пойду.Сашка поворачивается к нему:– А я с тобой.Филипп усмехается:– Тебя не возьмут.– Возьмут! Я сильный!Филипп чуть помолчал и сказал:– Тогда… вместе.Сашка довольно кивнул:– Вместе.

Бабка Нюрка

На печи, ближе к тёплой стенке, всегда лежала бабка Нюрка – мать Елизара.Печь для неё была не просто местом – крепостью. Там тепло держалось дольше, кости не ломило, да и сверху видно было почти весь дом: кто вошёл, кто вышел, кто чем занят.Нюрке было семьдесят два, но слово «старуха» к ней не подходило. Крепкая, суховатая, с острым носом и живыми, цепкими глазами. Лицо – в морщинах, как пересохшая земля, но взгляд – не потухший.

Она лежала, укрывшись старым овчинным тулупом, и ворчала почти без перерыва.– Опять дверьми хлопнули! – раздавался её голос сверху.

– Тепло выпускаете! Думаете, дрова сами в печь лезут?Ксения, закатывая глаза, тихо шептала Насте:– Началось…Нюрка тут же откликалась:– Я всё слышу! Шепчутся они! Делать нечего – только языком чесать!

Жизнь у неё была тяжёлая, как и у всех, но она носила свою боль по-особенному – не молча, а с упрёком к миру.Мужа она похоронила давно. Дом, где прожили вместе годы, сгорел – в одну ночь, с треском, с искрами, с дымом до неба. Тогда она осталась почти ни с чем.

Два младших сына – Степан и Фёдор – разъехались, завели свои семьи в другой деревне.Сначала Нюрка жила у Фёдора. Там ей было привычнее – он мягче, уступчивее.Но как только Фёдор ушёл на фронт, она не осталась.– Не буду я на шее у бабы сидеть, – сказала она тогда. – Сама знаю, как это.И перебралась к Елизару.– Хоть он и калека, – ворчала она, – а всё ж свой.В доме она с утра до вечера следила за всем.– Зинаида! – кричала она с печи. – Ты капусту опять переваришь!– Не переварю, – спокойно отвечала Зинаида, не поднимая головы.– Все вы так говорите!Иногда она спускалась с печи – медленно, но уверенно. Тогда начинался настоящий «обход».Потрогает тесто:– Рано месить.Заглянет в ведро:– Вода мутная.Посмотрит на детей:– Опять грязные.Зинаида терпела. Только иногда тихо говорила:– Мама, я справлюсь.Нюрка фыркала:– Справится она… Видела я, как вы справляетесь.Но если кто-то чужой появлялся у двора – она первая вставала на защиту:– Чего пришёл? – строго спрашивала, прищурившись. – Тут не проходной двор.

Однажды вечером, когда в доме было тихо, Нюрка вдруг, затеяла разговор о прошлом, заговорила сама, без привычного ворчания.Настя сидела у печи, пряла нитку.– Ты знаешь, – сказала Нюрка, – Федька-то… любил твою мать.Настя подняла глаза:– Дядя Фёдор?– А кто ж ещё, – хмыкнула Нюрка. – С детства за ней ходил. В школу вместе бегали.С печи раздался тяжёлый вздох:– Глядел на неё, как телёнок. Что они все в ней нашли?Настя осторожно спросила:– А мама?– А что мать… – Нюрка усмехнулась. – Она на него и не смотрела.– Почему?Нюрка помолчала, потом сказала:– Другой у неё в голове был.В этот момент в комнату вошла Зинаида. Услышала последние слова, остановилась.– Мам… – тихо сказала она.Но Нюрка уже разошлась:– Михаил! – бросила она. – Двоюродный брат Елизара.Настя удивилась:– Правда?Зинаида опустила глаза:– Было…Нюрка продолжила, будто не замечая напряжения:– Хороший был парень. Весёлый. Руки золотые.– И что? – спросила Ксения, которая незаметно подкралась и теперь слушала.– А ничего, – отрезала Нюрка. – Жизнь – она не по сердцу идёт, а как повернёт.Она посмотрела на Зинаиду:– Сватов-то кто прислал? Елизар.В доме стало тихо.Елизар, сидевший у окна, не обернулся. Только пальцы его сильнее сжали палку.Зинаида подняла голову. Спокойно, ровно сказала:– Значит, так надо было.Нюрка хмыкнула:– Надо… не надо… живёте же.Маленький разговорПозже, когда дети разошлись, Нюрка тихо позвала сына:– Елизар.– Чего?– Ты не думай… – сказала она неожиданно мягко. – наговорила я лишнего…Баба она хорошая.Он ответил не сразу:– Знаю.Нюрка кивнула, устроилась поудобнее:– Вот и живите.И снова, будто спохватившись, добавила своим обычным тоном:– Только дров побольше заготовь! Зима будет лютая!Так в доме появился ещё один характер – колючий, шумный, но свой.Она ворчала, ругалась, вспоминала прошлое, но держала дом так же, как и остальные – своим способом.Потому что в такие времена даже ворчание было признаком жизни.

Бабка Нюрка теперь часто , у себя на печи, вспоминала свою жизнь.

Годы уже были не те. Руки болели к непогоде, спина давно не разгибалась как раньше, глаза уставали быстро. Сил становилось меньше, и теперь ей чаще приходилось не самой работать, а смотреть, подсказывать, контролировать.

Но иначе она не умела.

Всю жизнь привыкла быть в доме и за бабу, и за мужика.

Муж погиб рано. Слишком рано. Осталась она одна с сыновьями на руках – молодая еще баба, а жизнь уже заставила стать сильной.

Плакать долго было некогда. Надо было жить дальше.

Надо было детей поднимать. Она и поднимала.

Работала в колхозе – и на ферме, и в поле. Летом с темна до темна: то доила коров, то полола свеклу, то жала хлеб. Домой возвращалась уставшая, с натруженными руками, а там еще свое хозяйство ждало.

Скотину накормить. Огород полить. Печь истопить.

Сварить. Нажарить. Хлеб напечь.

Мальчишки ведь – не девчонки. Ели много, росли быстро. Только успевай готовить.

Но Нюрка никогда не жаловалась.

Наоборот, вспоминала своих сыновей с теплом и гордостью.

Хорошие помощники росли.

Один воды принесет, другой дров наколет. И корову подоят, и сено уберут, и по дому помогут. А уж как друг за друга стояли – любо посмотреть.

Если один в драку ввяжется – другой уже рядом.

Если беда – вместе. Если работа – тоже вместе.

Она с детства учила их главному: семья должна держаться друг за друга.

И они держались.

Нюрка понимала: мало просто накормить и одеть детей. Надо было воспитать в них твердость, мужество, трудолюбие. На своем примере показать, как жить честно, как не бояться работы, как любить свою землю, свою семью, свое Отечество.

Война

Война пришла в деревню не сразу – сначала тревогой, шепотом, тяжелыми взглядами. Утро было обычным: над избами тянулся дымок, женщины торопились к колодцу, где-то лениво мычала корова, а ребятишки босиком бегали по теплой пыли. Никто еще не знал, что этот день разделит жизнь на «до» и «после».

К полудню возле сельсовета собрался народ. Председатель стоял у крыльца с непривычно строгим лицом, держал в руках лист бумаги и долго не мог начать. Люди притихли. Даже ветер будто остановился.

– Война… – наконец хрипло выговорил он. – Германия напала на нашу страну.

Слова упали на деревню тяжело, словно камни. Кто-то перекрестился. Кто-то заплакал сразу, не сдерживаясь. Старики молча снимали кепки. Женщины крепче прижимали к себе детей.

В доме Кузнецовых тоже долго стояла тишина.

Елизар сидел у окна, смотрел в одну точку и будто не слышал, как мать всхлипывала у печи, а Зина тихо вытирала глаза краем платка. Внутри у него все переворачивалось. Мужики пойдут защищать Родину, а он?.. Он останется здесь. Из-за своей больной ноги.

Елизар резко поднялся.

– Нет… так нельзя, – проговорил он глухо. – Разве это дело? Все пойдут, а я дома сидеть буду?

Он торопливо надел старую гимнастерку, схватил фуражку и, прихрамывая, вышел со двора. Зина только успела окликнуть:

– Куда ты?

– К председателю.

Дорога показалась бесконечной. Больная нога ныла сильнее обычного, но Елизар почти не замечал боли. В голове стучало одно: «Возьмут. Должны взять. Ну и что, что нога больная? Руки-то крепкие. Сердце здоровое».

У сельсовета уже стояли мужики. Кто-то курил, кто-то молчал, стиснув зубы. Елизар дождался председателя и сразу заговорил:

– Записывай меня тоже.

Председатель тяжело посмотрел на него.

– Елизар… ты же знаешь.

– Что знаю?! – вспыхнул тот. – Подумаешь, нога! Одна нога больная, а остальное все целое! Я стрелять могу, работать могу, окопы копать могу! Не хуже других!

Голос его дрогнул. Не от страха – от обиды. От бессилия.

Председатель вздохнул и положил руку ему на плечо:

– На фронте не только сердце нужно, Елизар… Там здоровье надо. А ты здесь пригодишься.

Елизар молча отвернулся. В груди жгло так, будто его самого уже ранило. Ему казалось несправедливым оставаться в стороне, когда другие уходят под пули.

Домой он вернулся поздно, мрачный, с потемневшим лицом. Сел на лавку у печи и долго молчал. Зина подошла первой, осторожно положила руку ему на плечо.

– Не взяли?…

Он только махнул рукой.

Мать тихо перекрестилась и сказала:

– Значит, так судьба распорядилась.

– Какая судьба? – горько усмехнулся Елизар. – Мужики воевать пойдут, а я тут… калека.

– Не говори так, сынок, – строго сказала мать. – В тылу тоже много работы. Фронту помогать надо.

Зина кивнула, стараясь говорить спокойно, хоть у самой слезы стояли в глазах:

– Кто хлеб растить будет? Кто лошадей смотреть? Кто семьи поддержит? Думаешь, без тыла фронт выстоит?

Елизар опустил голову. Он понимал их слова, но сердце все равно рвалось туда, где уже гремела война.

За окном медленно сгущались сумерки. Деревня притихла – будто в один день повзрослела и постарела. И каждый в тот вечер понял: прежней жизни больше не будет.

Средний брат Федор

В семье Кузнецовых, в семье среднего брата, войну встретили тяжело – с тяжелыми слезами и решимостью.

Федор, как только услышал страшную новость, будто весь подобрался. Лицо стало суровым, взгляд – твердым. Он молча дослушал председателя у сельсовета и сразу повернул домой быстрым шагом.

Мария поняла все еще с порога. Сердце у нее сжалось так, что трудно стало дышать.

Федор снял кепку, провел ладонью по волосам и коротко сказал:

– Пойду на фронт. Фашистов бить.

Он знал, что его и так призовут. Молодой, крепкий, работящий – таких брали в первую очередь. Но ждать повестки не хотел. Считал: раз беда пришла на родную землю – нельзя сидеть и ждать.

Мария не возражала. Как можно было удерживать? Она понимала: надо Родину защищать, семью защищать, детей. Понимала умом… а сердце не принимало.

Сначала она плакала украдкой – ночью, отвернувшись к стене, чтобы никто не видел. Вытирала слезы концом платка и старалась днем держаться. Но с каждым часом страх становился сильнее.

Потом уже не могла скрывать.

– Будь они прокляты, эти фашисты… – причитала она, стоя у печи. – Чтоб им пусто было за людское горе…

Слезы текли по щекам, а она все смотрела на мужа, будто старалась запомнить каждую черточку его лица.

А мальчишки – Ленька с Егоркой – наоборот, ходили гордые, важные. Еще бы! Их отец идет на фронт!

– Наш папка настоящий герой! – хвастался Ленька соседским ребятишкам.

– Он фашистов бить будет! – подхватывал Егорка, сверкая глазами.

Они и сами рвались идти вместе с отцом. Детское сердце не понимало всей страшной правды войны – им казалось, что фронт это место подвигов, где смелые люди побеждают врагов.

– Мы бы тоже пошли! – горячился Егорка.

Но Федор строго посмотрел на сыновей и сказал так, что они сразу притихли:

– А ну, бойцы… мамке помогать надо. Вы теперь за меня остаетесь. Мужиков в колхозе почти не останется.

Мальчишки переглянулись.

Слова отца прозвучали по-взрослому серьезно. И вдруг они поняли: дома тоже нужен фронт. Надо воду носить, дрова колоть, за хозяйством смотреть, матери помогать.

Ленька выпрямился и важно кивнул:

– Значит, останемся.

– Будем помогать, – серьезно подтвердил Егорка.

Федор улыбнулся впервые за весь день, потрепал сыновей по вихрастым головам и тихо сказал:

– Вот это правильно.

За окнами темнело. Где-то в деревне плакали женщины, собирали в узлы нехитрые вещи, провожали мужей и сыновей. А в доме Кузнецовых рядом со страхом уже жила другая сила – решимость выстоять, дождаться и сделать все, чтобы помочь тем, кто ушел на войну.