Текст книги "Ее алиби-любовь (СИ)"
Автор книги: Наталья Штефан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
В тылу… помощь фронту.
Елизар сидел у печи. Перед ним – валенки. Старые.Сношенные. Он аккуратно подшивал подошвы, вставлял заплаты, подтягивал нитки. Работа кропотливая. Но нужная.
– Эти ещё походят, – говорил он сам себе.
Только маленький Сашка не находил себе места. Он вертелся, вздыхал, подходил то к одному, то к другому.
– А мне что делать?..
– Не мешай, – отмахивалась Ксения.
Он постоял. Пошёл к Елизару.
– Дай помогу…
– Помогай – молча, – ответил тот, не поднимая головы. Сашка взял обрезок, покрутил, посидел минуту… И снова заёрзал. – Скучно…
– Скучно ему! – раздался голос. Это Нюрка. Она уже не лежала на печи. Сползла. Села у окна, на лавке. Перед ней – кудель. Веретено крутится, нитка тянется ровно, тонко. Руки работают ловко, привычно. А глаза – всё видят.
– В наше время, – ворчала она,
– никто не скучал…
Она прищурилась на Сашку:
– Иди-ка сюда.
Он нехотя подошёл.
– Садись. Будешь учиться.
– Чему?..
– Прясть!
– Я не хочу…
– Захочешь! – отрезала она.
Она ловко показала:
– Вот так держи… не тяни сильно… рвёшь!
– Я не рву…
– Рвёшь! Руки у тебя не оттуда!
В доме тихо усмехнулись. Нюрка перевела взгляд на остальных.
– Настя! Ты петли считаешь или мечтаешь?
– Считаю…
– Плохо считаешь!
Потом – на Ксению:
– Не туго вяжешь – расползётся всё!
И, конечно, дошла очередь до Елизара.
Она прищурилась: – Ты мне скажи… когда валенки валять будешь?
Он не сразу ответил. – Чиню пока…
– Чинит он! – фыркнула Нюрка.
– У всех уже продырявились!
Она кивнула на пол:
– Сапоги-то глянь! Елизар вздохнул:
– Дойдут руки…
– Дойдут у него! – не унималась она.
– Зима на дворе!
Он поднял голову, посмотрел на неё.
– Завтра начну.
Нюрка кивнула, довольная:
– Вот это разговор.
Сашка тихо шепнул:
– Всех построила…
Елизар усмехнулся:
– Она может.
За окном трещал мороз. А в доме было тепло. Свет лампы качался, тени двигались по стенам. Спицы стучали. Веретено крутилось. Нити тянулись. Жизнь шла. Тихо. Упрямо. С надеждой. И с ожиданием. Жизнь, как ни тяжело было, снова пошла своим чередом. Не потому, что забыли. А потому, что жить надо. Ждать надо. И работать – ради Победы. Зима в тот год выдалась суровая. Морозы стояли такие, что по утрам стекла в окнах белели густым узором, будто их расписал кто-то невидимый. Дым из труб поднимался прямо вверх – тяжёлый, синий. Снег скрипел под ногами, как сухой хлеб. Но в доме у Елизара держались. Подготовились. Картошки накопали много. Мешки стояли в подполе – крепкие, набитые. Хватит и людям, и скотине.
Сено уложили в стога – высокие, плотные. Силос тоже привезли.
– Вдруг зима затянется… – говорил Елизар.
– Пусть будет с запасом.
И запас был. Вечерами дом наполнялся особой жизнью. Тихой. Рабочей. Под керосиновой лампой, жёлтым мягким светом, собирались все.
Младшие сидели за столом.
– Пиши аккуратно, – говорила Настя, заглядывая через плечо.
– Я и так аккуратно…
– бурчал Ленька, стараясь выводить буквы.
– Не клякси!
Старшие вязали. Спицы тихо постукивали, создавая свой ритм.
– Ещё один носок – и в узел, – сказала Ксения.
– Завтра отнесём.
– Бойцам тепло надо, – ответила Настя.
И вязали дальше. Без остановки.
Елизар сидел у печи. Перед ним – валенки. Старые. Сношенные. Он аккуратно подшивал подошвы, вставлял заплаты, подтягивал нитки. Работа кропотливая. Но нужная.
– Эти ещё походят, – говорил он сам себе.
Только маленький Сашка не находил себе места. Он вертелся, вздыхал, подходил то к одному, то к другому.
– А мне что делать?..
– Не мешай, – отмахивалась Ксения.
Он постоял. Пошёл к Елизару.
– Дай помогу…
– Помогай – молча, – ответил тот, не поднимая головы. Сашка взял обрезок, покрутил, посидел минуту… И снова заёрзал.
– Скучно…
– Скучно ему! – раздался голос. Это Нюрка.
Она уже не лежала на печи. Сползла. Села у окна, на лавке. Перед ней – кудель. Веретено крутится, нитка тянется ровно, тонко. Руки работают ловко, привычно.
А глаза – всё видят.
– В наше время, – ворчала она, – никто не скучал… Она прищурилась на Сашку:
–Иди-ка сюда. Он нехотя подошёл. – Садись.
Будешь учиться. – Чему?.. – Прясть!
–Я не хочу…
– Захочешь! – отрезала она.
Она ловко показала:
– Вот так держи… не тяни сильно… рвёшь!
– Я не рву…
– Рвёшь! Руки у тебя не оттуда!
В доме тихо усмехнулись. Нюрка перевела взгляд на остальных.
– Настя! Ты петли считаешь или мечтаешь?
– Считаю…
– Плохо считаешь!
Потом – на Ксению:
– Не туго вяжешь – расползётся всё!
И, конечно, дошла очередь до Елизара.
Она прищурилась: – Ты мне скажи… когда валенки валять будешь?
Он не сразу ответил.
– Чиню пока…
– Чинит он! – фыркнула Нюрка.
– У всех уже продырявились!
Она кивнула на пол:
– Сапоги-то глянь!
Елизар вздохнул:
– Дойдут руки…
– Дойдут у него! – не унималась она.
– Зима на дворе!
Он поднял голову, посмотрел на неё.
– Завтра начну. Нюрка кивнула, довольная:
– Вот это разговор. Сашка тихо шепнул:
– Всех построила…
Елизар усмехнулся:
– Она может.
За окном трещал мороз. А в доме было тепло. Свет лампы качался, тени двигались по стенам. Спицы стучали. Веретено крутилось. Нити тянулись. Жизнь шла. Тихо. Упрямо. С надеждой. И с ожиданием. Победа пришла не тихо. Она ворвалась. Весна пришла не сразу. Сначала – как робкий гость.
Снег ещё лежал тяжёлыми серыми пластами, но под ним уже слышалась вода. Днём капало с крыш, а ночью снова схватывало морозом. Земля будто просыпалась после долгого, тяжёлого сна. Потом вдруг – задышала. Потекли ручьи. Дороги раскисли, колёса вязли в грязи, но в этом было что-то радостное.
Из гадкого утенка влебедь
К началу войны младшей дочери, Ксении, исполнилось тринадцать лет.
Она была настоящей непоседой. Казалось, что в ней живёт маленький моторчик, который ни на минуту не останавливается.
То она уже бежит к колодцу за водой, то помогает матери на огороде, то несётся через всю деревню узнать новости от соседей.
Успевала везде и всюду.
Одежда на ней тоже словно жила своей жизнью: где-то подол перекосился, где-то рукав закатан выше другого.
Не потому, что была неряшливой – просто ей было не до этого. Мир вокруг казался ей огромным и интересным, и каждая минута была занята каким-нибудь делом.
Особенно запоминались её глаза – большие, светлые, с весёлыми искорками. В них всегда горел живой огонёк любопытства.
Она замечала всё: первую весеннюю травинку, гнездо ласточек под крышей, грусть в глазах соседки, которая получила письмо с фронта.
Но война меняла всех.
Прошли долгие четыре года.
И вот уже весна сорок пятого.
Ксении семнадцать.
Теперь она ходила неторопливо и уверенно. В её движениях появилась какая-то спокойная женская стать.
Платье всегда было чистым и аккуратным, коса тщательно уложена, воротничок выглажен.
Она повзрослела, похорошела так, что родные порой сами удивлялись.
Смотришь на неё – и не верится, что это та самая девчонка-сорванец.
Из гадкого утёнка она незаметно превратилась в настоящего лебедя.
Мать иногда смотрела на неё украдкой и удивлялась.
– Господи, когда же ты успела вырасти? – тихо говорила она.
Ксения смущённо улыбалась.
– Мам, ну что ты такое говоришь?
– А то и говорю. Недавно ведь босиком по лужам носилась, а теперь вон какая…
Действительно, она похорошела необыкновенно.
Высокая, стройная, с большими светлыми глазами и лучезарной улыбкой, она словно несла вокруг себя тепло. Но самой красивой в ней была доброта.
Ксения жалела всех.
Если у соседки заболел ребёнок – бежала помочь.
Если у старушки закончились дрова – приносила вязанку.
Если находила раненую птицу или голодного щенка – обязательно приносила домой.
– Ксюша, да куда же ты опять котёнка тащишь? – всплеснула руками мать, увидев у дочери за пазухой рыжий комочек.
– Мам, он совсем маленький. Посмотри, какой худенький...
– У нас своих забот хватает.
– Ну мы же не бросим его погибать?
Мать только вздохнула.
Она прекрасно знала: если Ксения кого-то пожалела, переубедить её невозможно.
– Ладно уж, неси. Но кормить будешь сама.
Лицо девушки тут же озарила улыбка.
– Спасибо, мамочка!
Даже строгий дед ворчал больше для порядка.
– Ох, Ксенька, всех-то ты спасти хочешь.
– А разве плохо? – лукаво спрашивала она.
– Да нет... Хорошо. Только сердце у тебя слишком доброе.
Деревенские мальчишки давно начали заглядываться на неё. Стоило Ксении пройти по улице, как разговоры на завалинке сразу становились громче, а парни старались оказаться поближе.
– Смотри, опять Ксюша идёт, – шептал один другому.
– Вижу.
– И чего ты молчишь всё время?
– А что сказать?
– Хоть поздоровайся.
Но стоило девушке улыбнуться и пожелать доброго дня, как самые смелые вдруг теряли дар речи.
А сама Ксения словно не замечала этого внимания.
Её больше занимали домашние дела, младшие дети соседей, старики, которым нужна была помощь, да ожидание мира.
Весной сорок пятого она часто выходила за околицу и долго смотрела на дорогу.
Ту самую дорогу, по которой когда-нибудь должны были вернуться домой мужчины, ушедшие на войну.
В её светлых глазах всё ещё жил тот самый огонёк, что горел в тринадцать лет. Только теперь рядом с ним появились мудрость, терпение и надежда.
Надежда на то, что впереди наконец начнётся мирная жизнь.
Победа
Рано утром, когда деревня только просыпалась, раздался крик:
– Победа-а-а!!! Сначала один голос. Потом второй. Потом
– будто вся деревня заговорила сразу.
Кто-то выбежал на улицу босиком.
Кто-то – в чём был.
– Кончилась! – кричали.
– Война кончилась!
– Победа!
Слова летели, как птицы. В доме Елизара дверь распахнулась.
Сашка влетел, запыхавшийся, глаза горят:
– Победа! Победа!!!
Настя выронила клубок.
– Что?! – Кончилась!
Наши победили! Ксения закрыла рот рукой.
– Господи…
Нюрка на печи резко приподнялась:
– Чего орёшь?!
– Победа, бабка! – закричал Ленька.
– Победа!
Она замерла. Потом перекрестилась быстро, много раз:
– Дожили…
Елизар встал. Медленно. Как будто боялся поверить.
– Точно? – спросил он.
– По радио сказали! – кричал Ленька.
– Все говорят!
Елизар вышел во двор. Там уже собирались люди.
Кто смеялся. Кто плакал. Кто обнимался.
Мария прижалась к Фёдору:
– Живы… мы живы…
Он крепко держал её:
– Дожили…
Ганна стояла в стороне. Смотрела. Слушала. Слово «Победа» звучало со всех сторон.
Но в её глазах была тревога.
Она прошептала:
– Победа… а он?..
Рука сама сжала извещение.
Кто-то обнял её сзади:
– Ганна… радуйся…
Она кивнула.
Но слёзы текли.
– Радуюсь… – сказала она. – Только бы вернулся…
Нюрка уже сидела на лавке у дома, качаясь:
Ща– Победа…
Победа…
И вдруг заплакала. Тихо. Не как раньше. По-другому. Дети бегали, кричали:
– Победа! Победа! Смеялись. Не до конца понимая.
Но чувствуя – случилось что-то большое. Кто-то принёс гармошку. Зазвучала музыка. Люди начали петь.
Голос дрожал, срывался – но пели. Елизар стоял, смотрел на всех.
Потом тихо сказал:
– Дожили…
И впервые за долгое время глаза его стали мягче. Солнце светило ярко. По-весеннему. Как будто и оно знало. Война закончилась.
Но в каждом сердце оставался вопрос:
кто вернётся…
Да кто – нет.
И всё же в этот день… плакали и смеялись одновременно. Обнимали друг друга. Смотрели в небо. И говорили одно слово:
– Победа. Берлин ещё пах гарью. Камень был чёрный, стены
– разбитые, окна – пустые, как глазницы.
Но над этим всем уже стояла тишина.
Не мёртвая – другая. Тяжёлая, выстраданная. Степан сидел на ящике у стены полуразрушенного дома, держал в руках письмо.
Уже не первое. От неё. Он осторожно развернул бумагу, будто боялся порвать.
Почерк – знакомый, живой.
Он провёл пальцем по строкам и тихо прочитал:
«Степан… Пишу тебе и всё думаю – дойдёт ли. Живу надеждой на каждое письмо от тебя. Ты не сердись, что пишу часто. Просто, когда пишу – как будто разговариваю с тобой. Я жду тебя. И ещё… у нас будет ребёнок. Я долго не писала – боялась. А теперь не могу молчать. Живи. Вернись. Я тебя люблю. Твоя Катя…» Степан закрыл глаза. Сжал письмо.
Губы дрогнули.
– Будет ребёнок… – тихо повторил он.
Рядом сидел сослуживец – Иван.
Он посмотрел на Степана, прищурился:
– От неё? Степан кивнул. Иван усмехнулся:
– Значит, жизнь продолжается…
Потом серьёзно:
– Любишь? Степан не сразу ответил. Потом тихо:
– Люблю.
Иван достал из кармана своё письмо.
– Мне Агата писала, – сказал он.
– Слушай.
Он развернул и прочитал вслух, чуть запинаясь:
Ваня… Ждём тебя. Дети каждый день спрашивают. Я им говорю – скоро вернётся. У нас всё есть. Картошка уродилась, коровы живы. Ты только сам возвращайся. Без тебя дом пустой. Твоя Агата…»
Иван замолчал. Сложил письмо аккуратно.
– Вот так, – сказал он.
– Ждут. Степан смотрел вдаль.
На чужой город. На конец войны. И на свою жизнь после неё.
– Я к ней поеду, – сказал он.
Иван кивнул:
– Правильно.
– Заберу её.
– И ребёнка,
– добавил Иван
– Да.
Пауза. Иван посмотрел внимательно:
– А Ганна?
Степан тяжело выдохнул.
– Поеду.
Скажу всё. – Тяжело будет. – Знаю.
Он опустил голову:
– Но врать не буду.
Иван кивнул одобрительно:
– И правильно.
Не мужик тот, кто врёт.
Степан снова развернул письмо Кати.
Ещё раз прочитал строки.
И тихо, почти шёпотом:
– Я вернусь…
Он уже видел это. Сибирь. Дом. Своя земля. Катя. Ребёнок. Работа. Жизнь.
– К старшему брату поедем, – сказал он. – К Елизару.
– Брат поможет, если что.
– Дом поставлю.
– Поставишь, – кивнул тот.
Степан задумался.
– Ганне всё оставлю… дом, хозяйство…
Иван посмотрел на него:
– Она заслужила.
– Заслужила…
Они сидели молча. Два солдата. Два выживших. С письмами в руках. И с будущим впереди. Степан сложил письмо. Аккуратно. Прижал к груди.
И тихо сказал:
– Всё будет.
И в этих словах впервые не было войны. Только жизнь.
Надёжа семьи
Филипп с детства был не мальчишкой – мужичком.
Когда началась война, ему едва исполнилось одиннадцать лет, а деревенские уже посматривали на него с уважением.
Коренастый, крепкий, основательный. С широкой грудью и сильными плечами, будто сама природа заранее запасла в нём силы на долгие годы вперёд. Руки большие, ладони жёсткие, в мелких ссадинах и царапинах. Не от шалостей и игр – от работы.
Ступни широкие, уверенные. Стоит на земле крепко, словно укоренился в ней с самого рождения.
В одиннадцать лет ему легко давали четырнадцать.
Он и разговаривал не как мальчишка.
Серьёзный был.
Рассудительный.
Слов зря не тратил. Скажет – как гвоздь забьёт.
Елизар иногда смотрел на сына и только головой качал.
– Вот ведь мужичок растёт...
А Филипп лишь смущённо улыбался.
Когда началась война, детство для него закончилось быстро.
Болезнь Елизара всё чаще напоминала о себе. Работы в хозяйстве меньше не становилось. Кто-то должен был брать на себя мужские заботы.
И Филипп взял.
Не потому что заставляли. Просто иначе нельзя было.
Каждое утро он вставал раньше всех.
Проверял скотину. Носил воду. Заготавливал дрова.
Чинил всё, что ломалось. А ломалось в хозяйстве постоянно.
К пятнадцати годам он умел почти всё.
Запрячь лошадь. Починить телегу. Подковать дверь.
Сложить печь. Поставить забор. Накосить сена.
Нарубить дров.
И делал всё так, как учил отец: добротно.
Чтобы не переделывать. Чтобы на совесть.
Однажды Елизар вышел во двор и увидел, как сын ремонтирует старые сани.
Филипп сосредоточенно строгал доску.
Примерял. Снова строгал.
Потом ещё раз проверял.
Елизар некоторое время молча наблюдал.
– Да оставь ты, и так сойдёт.
Филипп поднял голову.
– Не сойдёт.
– Почему?
– Потому что зимой сломаются.
Елизар усмехнулся.
– И в кого ты такой упрямый?
– В тебя, наверное.
Отец рассмеялся.
Редко теперь приходилось слышать собственный смех.
– Ну если в меня, тогда ничего не поделаешь.
В глубине души Елизар гордился сыном. Очень гордился.
Иногда даже больше, чем показывал.
Он видел, как рано повзрослел Филипп.
Как молча принимает ответственность.
Как старается не жаловаться.
Как бережёт мать и сестёр. Как помогает младшим.
Особенно Сашке. Сашка был последышем.
Любимцем всей семьи.
Когда закончилась война, ему было всего девять лет.
Худенький, шустрый, любопытный.
Все его жалели и баловали.
– Не трогайте Сашку, он ещё маленький.
– Пусть поиграет.
– Успеет ещё наработаться.
Сашка этим охотно пользовался.
Однажды Филипп рубил дрова возле сарая.
Сашка уселся рядом на поленницу и внимательно наблюдал.
– Филя.
– Что?
– А я тоже скоро большим стану.
– Конечно станешь.
– И сильным?
– И сильным.
– Сильнее тебя?
Филипп отложил топор и серьёзно посмотрел на брата.
– Ну это вряд ли.
Сашка надулся.
– Почему?
– Потому что я раньше начал расти.
Мальчишка задумался, а потом рассмеялся.
– Тогда подожди меня.
– Куда?
– Расти.
Филипп тоже засмеялся и потрепал брата по голове.
– Ладно, подожду.
К концу войны Филипп вытянулся ещё больше, окреп, возмужал.
На его лице уже проступали мужские черты.
Но когда он улыбался, становилось видно: перед вами всё ещё молодой парень.
Просто жизнь заставила его слишком рано стать взрослым.
Для Елизара он был не просто сыном.
Он был помощником. Опорой. Надеждой.
И когда кто-нибудь в деревне говорил:
– Хороший у тебя парень вырос.
Елизар отвечал спокойно, стараясь не показать гордости:
– Да обычный.
Но глаза его в этот момент светлели.
Потому что он знал: такого сына не каждый отец может вырастить.
Настоящего мужичка. Крепкого. Надёжного.
С добрым сердцем и золотыми руками.
Мужики в деревне уважали Филиппа.
Не по возрасту уважали – по делу.
Когда он шёл по улице, взрослые мужчины здоровались с ним за руку, как с равным.
– Здорово, Филипп.
– Здравствуйте.
Крепко пожмёт руку, посмотрит прямо в глаза – по-мужски.
И никто уже не вспоминал, что ему всего пятнадцать.
Слишком многое он умел. Слишком много работал.
Слишком рано повзрослел.
Особенно зауважали его после одного случая.
Весной сосед Семён решил перекрыть крышу на сарае. Доски и брёвна заготовил заранее, а вот поднять тяжёлые балки наверх оказалось некому.
Мужиков в деревне после войны осталось немного.
Кто не вернулся с фронта, кто ещё лечился в госпиталях, кто сам едва на ногах стоял.
Семён почесал затылок и вздохнул:
– Эх, помощника бы мне...
Тут кто-то из соседей посоветовал:
– Позови Филиппа.
– Так он же пацан ещё.
– А ты позови.
Филипп пришёл рано утром.
Осмотрел крышу. Осмотрел брёвна.
– Поднимем, дядя Семён.
– Уверен?
– А чего тут не поднять?
Работали весь день. Таскали балки.
Подавали доски. Крепили стропила.
Филипп не жаловался и не просил отдыха.
Только пот со лба вытирал рукавом.
Под вечер крыша была готова.
Семён долго стоял во дворе, задрав голову вверх.
Потом посмотрел на Филиппа.
– Спасибо тебе.
Без тебя я бы неделю провозился.
Филипп смутился.
– Да ладно, дядя Семён.
– Не ладно.
Мужик подошёл и крепко пожал ему руку.
– Хороший ты человек растёшь.
Настоящий хозяин.
На следующий день об этом знала вся деревня.
– Слыхали? Филипп Семёну крышу помог поднять.
– Да не просто помог. Пол работы сам сделал.
– Сильный парень.
– Работящий.
– Надёжный.
С тех пор уважать его стали ещё больше.
А Елизар, услышав очередную похвалу в адрес сына, только усмехался в бороду.
Последыш
Сашка был самым младшим ребёнком в семье.
Последыш. Любимец.
Когда началась война, ему было всего пять лет.
Тогда он ещё жил своим детским миром. Бегал по двору босиком, гонял кур, лазил по заборам, придумывал невероятные истории и постоянно попадал в какие-нибудь приключения.
– Сашка, ты опять где был? – спрашивала мать.
– Нигде.
– А почему рубаха грязная?
– Так это... случайно.
– И коленка разбита случайно?
– Тоже случайно.
Зина только улыбалась.
На Сашку невозможно было долго сердиться.
За годы войны он вырос.
Вытянулся. Стал высоким для своего возраста.
Но худеньким остался.
Руки тонкие, плечи узкие, ноги длинные.
Посмотришь на него рядом с Филиппом – и не поверишь, что братья.
Филипп в его годы уже выглядел настоящим мужичком.
Крепкий, основательный.
А Сашка был словно молодой тополёк – высокий, гибкий и ещё совсем не окрепший.
Зато энергии в нём хватало на троих.
Теперь ему было уже девять лет.
Возраст серьёзный.
По крайней мере, так считал сам Сашка.
Он очень старался быть взрослым.
Помогал носить воду. Подметал двор. Собирал хворост.
Бегал по поручениям.
И каждый раз гордо поглядывал на старших.
Мол, видите, я тоже работаю.
Однажды Филипп колол дрова возле сарая.
Сашка подошёл и деловито взял одно полено.
– Давай помогу.
Филипп посмотрел на него сверху вниз.
– Поможешь?
– Конечно.
– Ну тогда неси.
Сашка поднял полено.
Покраснел.
Перехватил поудобнее.
Сделал несколько шагов.
И с грохотом уронил его на землю.
Филипп засмеялся.
– Тяжёлое?
– Не очень.
– Тогда почему уронил?
– Просто... отдых ему устроил.
Филипп рассмеялся ещё громче.
– Работник.
Сашка обиженно насупился.
– Между прочим, я уже взрослый.
– Да ну?
– Конечно.
– И сколько тебе лет?
– Девять.
– Ну тогда точно взрослый.
Сашка важно кивнул.
И сам не понял, что брат над ним подшучивает.
Все в семье любили его.
Ксения всегда оставляла ему самый румяный кусочек хлеба.
Филипп защищал от деревенских задир.
Мать лишний раз укрывала ночью одеялом.
Даже строгий Елизар становился мягче, когда смотрел на младшего сына.
Даже строгий Елизар становился мягче, когда речь заходила о Сашке.
Младший сын был особенным.
Не потому, что любимее других.
Нет.
Всех своих детей Елизар любил одинаково.
Но Сашка был последышем. Самым маленьким.
Тем, кого хотелось подольше уберечь от бед и тревог.
Иногда Елизар сидел на своём стульчике у окна, смотрел во двор и вспоминал.
Особенно часто вспоминал ту страшную зиму.
Сашке тогда было всего пять лет.
Морозы стояли такие, что деревья по ночам трещали.
Снега намело по самые окна.
Дороги исчезли.
Будто весь мир замело белой стеной.
И вот тогда заболел Сашка.
Сначала думали – простуда.
Потом поднялась температура.
Тридцать девять. Сорок. Сорок с половиной.
А к вечеру градусник показал сорок один.
Зина тогда побледнела.
– Господи... Елизар...
Он и сам чувствовал, как холодеет внутри.
Мальчик лежал весь красный, горячий, тяжело дышал и почти не открывал глаз.
Зина не отходила от него ни на минуту.
Меняла компрессы. Поила. Молилась. Плакала украдкой.
Но температура не спадала.
На второй день приехала фельдшер.
Осмотрела ребёнка. Покачала головой.
– Надо в больницу.
Срочно.
– Как в больницу? – растерялся Елизар.
– В районную.
– Да дороги же нет...
Фельдшер посмотрела в окно на снежную круговерть.
– Знаю.
Но если температура не спадёт, придётся везти.
Когда она ушла, Зина села возле кровати сына и заплакала уже не скрываясь.
– Господи, только бы выжил...
Елизар подошёл к окну.
Он был сильным человеком. Многое пережил.
Сосна его чуть не убила. Голод видел.
Но тогда впервые почувствовал себя совершенно беспомощным.
Ничего не мог сделать. Совсем ничего.
Ни снег остановить. Ни болезнь прогнать.
Ни боль ребёнка забрать себе. Ночами они почти не спали.
Зина сидела возле кровати.
Елизар топил печь и каждые полчаса подходил потрогать горячий лоб сына.
– Как он?
– Всё так же...
– Воды попил?
– Немного.
На четвёртый день Зина совсем осунулась.
Почти не ела.
Глаза покраснели от слёз и бессонницы.
Елизар смотрел на неё и переживал не меньше.
– Зина, поешь хоть немного.
– Не хочу.
– Так нельзя.
– Как я есть буду, когда сын горит?
Он ничего не ответил.
Потому что сам думал так же.
На пятый день они уже решили везти Сашку в район.
Хоть на тракторе. Хоть через сугробы. Хоть как.
Лишь бы спасти.
Филипп с утра пошёл договариваться с трактористом.
Во дворе готовили сани.
Зина собирала вещи дрожащими руками.
И вдруг...
Сашка открыл глаза.
– Мам...
Она сразу наклонилась к нему.
– Я здесь, сынок.
– Пить...
Голос был слабый.
Но ясный.
Совсем не такой, как последние дни.
Зина схватилась за градусник.
Измерила. Посмотрела. Не поверила. Снова измерила.
Температура начала снижаться.
Медленно. Совсем понемногу. Но снижалась.
Зина расплакалась прямо возле кровати.
Только теперь уже от облегчения.
Елизар сел рядом и долго молчал.
Потом осторожно погладил сына по голове.
– Напугал ты нас, Сашка...
Мальчик сонно улыбнулся.
– Я не хотел...
И тогда Елизар впервые за много дней почувствовал, что снова может дышать.
Сейчас, спустя годы, вспоминая ту зиму, он невольно качал головой.
– Вот ведь живучий оказался...
– Весь в тебя, – улыбалась Зина.
– Нет.
