Текст книги "Ее алиби-любовь (СИ)"
Автор книги: Наталья Штефан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
Семья Федора
Войну семья Федора переносила тяжело.
Марии одной приходилось тянуть и дом, и хозяйство, и работу в колхозе. С утра до позднего вечера она крутилась как белка в колесе – то в поле, то на ферме, то дома по хозяйству.
Но как бы трудно ни было, унывать она себе не позволяла.
В доме у Марии всегда был порядок.
Полы вымыты, печь выбелена, занавески чистые. Во дворе все прибрано, скотина накормлена, в сараях – аккуратно сложено сено и инструмент. Даже в самые тяжелые дни она старалась сохранить этот порядок, будто вместе с ним сохраняла и саму жизнь, и надежду, что все обязательно наладится.
Иногда соседки говорили:
– Мария, да когда ты все успеваешь?
Она только устало улыбалась:
– А куда деваться…
Конечно, были у нее помощники – два сына-близнеца, Лешка с Егоркой. Но какие они еще помощники? Мальчишки совсем.
Сильно-то на них в хозяйстве не понадеешься.
То ведро расплещут по дороге, то дрова неровно сложат, то сено растеряют по двору. Но старались от души.
Отец ведь наказал строго:
– За меня теперь остаетесь. Маме помогать будете.
И мальчишки старались быть настоящими мужиками.
Лешка важно носил воду, хоть ведра были почти тяжелее его самого. Егорка пытался колоть мелкие полешки и страшно сердился, когда топор соскакивал мимо.
Мария иногда смотрела на них украдкой и чувствовала, как щемит сердце.
Детство у ребят уходило слишком рано.
Но они держались.
Особенно когда приходили письма от Федора.
Тогда Лешка с Егоркой ходили гордые, счастливые.
– Наш папка фашистов бьет! – говорили они соседским ребятишкам.
А с соседским Сашкой, таким же мальчишкой, строили целые военные планы.
Собирались где-нибудь за сараями или на берегу речки и серьезно обсуждали:
– Если немцы в деревню придут – мы их сразу стрелять будем.
– Да! И гранатами кидать!
– А потом наших позовем!
В руках у них были палки вместо винтовок, а в глазах – детская горячая вера в подвиг.
Они еще не понимали всей страшной правды войны.
Для них отец был героем, а фронт казался чем-то далеким, где хорошие обязательно победят плохих.
Мария, слыша такие разговоры, сначала улыбалась, а потом отворачивалась к печке, чтобы мальчишки не видели слез.
Ей хотелось одного – чтобы война не добралась до их детства окончательно.
Чтобы они выросли. Чтобы дождались отца.
Чтобы снова в доме звучал его голос. А пока надо было жить дальше. Работать. Ждать. Верить.
И Мария жила именно так – тихо, упрямо, по-женски стойко, как жили тогда тысячи деревенских женщин, державших на своих плечах и дом, и хозяйство, и всю жизнь в тылу.
А пока надо было жить дальше.
Работать. Ждать. Верить.
И Мария жила именно так – тихо, упрямо, по-женски стойко, как жили тогда тысячи деревенских женщин, державших на своих плечах и дом, и хозяйство, и всю жизнь в тылу.
Иногда, когда мальчишки уже спали, а в печи тихо потрескивали дрова, Мария садилась у окна и невольно вспоминала своё детство.
Она часто смотрела на Лёньку с Егоркой и думала, какие же они счастливые.
У них есть отец. Есть любящий дом.
Есть бабушка, родня. Есть детство.
Пусть военное, голодное, тяжёлое…
Но всё же детство. У неё самой всё было иначе.
Ещё до её рождения из семьи исчезли старшие дети.
Брат и сестра – двойняшки.
Так уж повелось по маминой линии: почти в каждом поколении рождались близнецы.
Мамина старшая сестра была бездетной.
Она забрала малышей к себе и увезла далеко-далеко.
Так далеко, что они больше никогда не виделись.
Мария даже лиц их не знала. Она родилась позже.
И только от матери иногда слышала короткие, грустные рассказы.
– Живут где-то… Дай Бог, чтобы счастливо…
На этом разговор всегда заканчивался.
Отец у Марии был человеком тяжёлым.
Когда был трезвым – молчаливым.
Когда выпивал – становился страшным.
Дом наполнялся криками.
Мать хватала маленькую Марию за руку.
– Бежим!
Они выбегали в ночь.
Прятались то у соседей, то в старом сарае, то в бане.
Мария крепко прижималась к матери и дрожала не столько от холода, сколько от страха.
– Мам, он нас найдёт?
– Не найдёт…
Но голос матери тоже дрожал.
Иногда они возвращались только под утро.
А мать, будто ничего не случилось, снова принималась за работу. Терпела. Прощала.
Надеялась, что всё изменится. Но не изменилось.
В тот страшный день Марии было всего шестнадцать.
Она до сих пор помнила, как, вернувшись домой, застыла на пороге.
Мать лежала неподвижно. А вскоре нашли и отца.
Он не выдержал содеянного и свёл счёты с жизнью.
В один день Мария осиротела.
Детство закончилось. С тех пор она жила одна.
Училась рассчитывать только на себя.
Работала, не боялась никакого труда.
А через год судьба свела её с Фёдором.
Он был старше почти на десять лет.
Спокойный. Надёжный. Немногословный.
Рядом с ним Мария впервые почувствовала себя в безопасности.
Ей никогда не было страшно, когда он был рядом.
Фёдор не говорил красивых слов.
Но каждое утро спрашивал:
– Устала?
Каждый вечер интересовался:
– Всё ли у тебя есть?
И этого было достаточно.
Семья Кузнецовых тоже приняла её как родную.
Бабка Нюрка хоть и была строгой, но справедливой.
Елизар и Зинаида никогда не смотрели на неё как на чужую.
Мария впервые узнала, что такое большой, дружный дом.
Что можно жить без криков. Без страха. Без ожидания беды.
Иногда она думала, что Господь слишком долго испытывал её, прежде чем подарить настоящее счастье.
И вот, когда жизнь наконец наладилась, когда подрастали сыновья, когда рядом был любимый муж, пришла война.
Она снова попыталась всё отнять.
Но Мария уже была не той испуганной девочкой, которая когда-то убегала с матерью тёмной ночью.
Третья осень войны
Война шла уже третью осень.Осень за осенью – как счёт времени не по календарю, а по боли.Было тяжело.И там, на фронте – в грязи, под дождями, под огнём.И здесь, в тылу – в тишине, которая иногда давила сильнее выстрелов.Люди устали.Устали ждать писем.Устали считать дни.Устали надеяться и бояться одновременно.
На фронте уставали телом – от холода, от бессонных ночей, от постоянной готовности к бою.В тылу уставали душой – от неизвестности, от тревоги, от бесконечной работы без передышки.– Когда это всё кончится… – тихо говорили вечерами.Но никто не знал ответа.Письма приходили редко. Короткие, сдержанные.«Жив. Здоров. Держимся».И за этими словами стояло всё: голод, холод, страх, потери – о которых не писали, чтобы не ранить тех, кто ждёт.А здесь – тоже не писали правды до конца.Не писали, как падают от усталости.Как болят руки и спина.Как иногда хочется просто сесть и не вставать.
Писали:«У нас всё хорошо. Работаем. Ждём».Потому что иначе нельзя.Война вытягивала из людей всё – силы, время, молодость.Но не могла забрать главное.Люди держались.Держались за письма.За воспоминания.За редкие минуты тишины.За друг друга.Даже когда казалось – больше нет сил.Третья осень войны была уже не такой, как первая.В ней было меньше криков и больше молчания.Меньше надежд вслух – и больше тихой, упрямой веры внутри.Не яркой, не громкой.А такой, что не гаснет.Несмотря ни на что.
Сентябрь только начался, но в воздухе уже чувствовалась прохлада. Утром трава была мокрой от росы, а кедрач за домом шумел глухо, будто знал больше, чем люди.Деревня жила настороженно.То и дело по улице проходил почтальон. Его шаги слышали издалека. И если он сворачивал к чьему-то двору – в доме сразу замирали.Потом – крик.Или тишина.Иногда такая тишина, что становилось страшнее любого крика.Работа и ожиданиеЖенщины почти не отдыхали. Днём – поля, огороды, скотина. Вечером – работа для фронта.В избе Кузнецовых тоже всегда находилось дело.На столе лежали клубки шерсти, спицы тихо постукивали.Настя сидела прямо, сосредоточенно считала петли:– Мам, тут сорок две или сорок четыре надо?Зинаида, не отрываясь от своей работы, ответила:– Сорок две. Чтобы плотнее было. На фронте холодно.Ксения вздохнула:– У меня опять сбилось…Настя посмотрела на её вязание:– Ты пропустила петлю. Вот здесь.Ксения нахмурилась:– Опять распускать?– Опять, – спокойно сказала Настя.С печи донёсся голос Нюрки:– Учись сразу нормально делать, чтоб не распускать!Ксения тихо пробормотала:– Да знаю я…Шерсть и трудШерсти у Кузнецовых было много – хозяйство большое.
Корова, поросёнок, десять овец, коза и куры – целое богатство по тем временам.
Но за этим богатством стоял ежедневный труд.
Овец стригли аккуратно, стараясь не поранить. Шерсть снимали пластами – цельными, мягкими.
Потом начиналась долгая работа.
Сначала шерсть очищали от мусора: вытаскивали травинки, колючки, грязь.
Потом мыли – в тёплой воде, осторожно, чтобы не свалять.
Сушили – раскладывая тонким слоем.
После – расчёсывали, долго, терпеливо, пока она не становилась лёгкой, воздушной.
И только потом пряли нить.
Зинаида часто говорила:
– Каждая нитка – это чьи-то тёплые ноги.
Настя кивала.
– Или руки.
Долгими зимними вечерами в избе не стихал перестук спиц.
Женщины вязали носки. Варежки. Тёплые шарфы.
Работали молча или негромко разговаривали.
Каждая петля ложилась с мыслью о том, что где-то далеко, в снегу и окопах, чей-то сын, муж или отец мёрзнет под ледяным ветром.
Зинаида всегда заканчивала работу, разглаживала ладонью готовые носки и тихо говорила:
– Пусть тому, кто их наденет, тепло будет…
Мария складывала их аккуратно стопочкой.
– И пусть живым домой вернётся.
Когда набиралось несколько пар, женщины доставали большой деревянный ящик.
Осторожно укладывали туда носки, варежки, иногда шерстяные шарфы.
Между вещами клали маленькие мешочки с сушёной мятой или полынью – чтобы одежда не отсырела в дороге.
Но самое главное они оставляли напоследок.
Письмо.
Зинаида брала чистый лист бумаги.
Долго думала.
Потом начинала писать:
«Дорогой солдат!
Мы не знаем, как тебя зовут и из какого ты края. Но знай, эти носки и варежки связаны для тебя с материнской заботой и добрым сердцем.
Береги себя. Береги своих товарищей.
Бейте фашистов так, чтобы они больше никогда не пришли на нашу землю.
А за нас не тревожьтесь. Мы здесь справимся.
Будем работать за двоих. Сохраним дома.
Вырастим детей. Дождёмся вас с Победой.
Возвращайтесь живыми.
С уважением и верой, женщины деревни Михайловка.»
Прочитав письмо вслух, Зинаида посмотрела на остальных.
– Может, что добавить?
Ксения тихо сказала:
– Напиши ещё…
Она ненадолго задумалась.
– Напиши, что здесь их любят и ждут.
Зинаида улыбнулась. И вывела внизу ещё одну строчку:
«Помните: дома вас очень любят. И очень ждут.»
Утром женщины закрывали ящик, крепко перевязывали его верёвкой и несли на почту.
Почтальон принимал посылку бережно, словно понимал, что в этом деревянном ящике лежат не просто тёплые вещи.
Там лежала забота. Надежда. Частичка домашнего тепла.
Когда дверь почты закрывалась, женщины ещё несколько минут стояли молча.
Каждая мысленно представляла незнакомого солдата, который однажды откроет этот ящик, наденет связанные их руками носки, прочитает письмо и хоть на миг почувствует, что он не один.
Что за тысячи километров от линии фронта его любят.
Верят в него.
И очень ждут домой.
Тёплая осень
Сентябрь в тот год выдался редкий – щедрый, тёплый, будто сама природа решила перед долгой зимой подарить людям немного света и покоя.
Утро начиналось с лёгкого тумана. Он стелился по земле, обволакивал огороды, прятал в себе заборы и низкие крыши. А потом медленно расступался – и всё вокруг вспыхивало красками.Берёзы стояли золотые, как свечи. Осина горела красным и оранжевым. Кедры оставались тёмно-зелёными, строгими, и на их фоне вся эта осенняя яркость казалась ещё сильнее.Небо – чистое, высокое, синее до прозрачности.Солнце грело мягко, не обжигая, а лаская.Воздух пах землёй, сухой травой, грибами и смолой.
Ксения однажды остановилась посреди двора, посмотрела вокруг и сказала:– Как красиво… будто не война.Настя тихо ответила:– Природе всё равно.Кузнецовы с утра до вечера были в огороде. Надо было успеть всё убрать, пока не ударят первые морозы.
Картошку копали всей семьёй.
Земля легко поддавалась, клубни высыпались крупные, чистые.
Филипп, выкапывая очередной куст, радостно крикнул:
– Мам! Смотри, какая!
Зинаида подошла, улыбнулась:
– Хорошая… Значит, зиму проживём.
Елизар, опираясь на палку, помогал, как мог: собирал картофель в ведро, перебирал, отбрасывал повреждённые клубни.
– Не спешите, – напоминал он. – Лучше аккуратно. Каждая картофелина зимой пригодится.
К вечеру во дворе выросла целая гора мешков.
Филипп с Сашкой переносили их в погреб.
– Ого! – вытер пот со лба Сашка. – Нам до самой весны хватит!
Елизар усмехнулся:
– Если ты половину зимой печёной картошкой не съешь.
Все рассмеялись.
Но картошка была только началом.
Поспели огурцы. Покраснели помидоры.
Налились сладостью морковь и свёкла.
Во дворе появились большие дубовые бочки.
И снова вся семья собралась вместе.
Зинаида укладывала на дно листья хрена, зонтики укропа, чеснок, смородиновый и вишнёвый лист.
– Так вкуснее будут, – объясняла она Ксении.
– Запоминай. Придёт время – сама хозяйкой станешь.
Ксения внимательно смотрела.
Подавала огурцы.
Раскладывала их ровными рядами.
Филипп осторожно прижимал сверху деревянным кружком.
Сашка с важным видом таскал из колодца воду.
– Без меня не начинайте! – кричал он, торопясь обратно с полным ведром.
– Куда ж мы без тебя, помощник? – смеялся Елизар.
Огурцы заливали крепким рассолом.
Следом пришла очередь помидоров.
Их тоже аккуратно укладывали в бочки.
Зинаида перекладывала каждый слой зеленью.
– Жалеть ничего нельзя. И чесночку побольше. Тогда зимой откроешь – аромат на всю избу.
Настя записывала в старую тетрадку:
«Одна горсть соли на столько-то воды…»
– Зачем пишешь? – удивился Сашка.
– Чтобы не забыть.
Бабка Нюрка, лежавшая на печи, усмехнулась:
– Хорошая хозяйка не в тетрадке держит, а в голове.
Настя засмеялась.
– А у меня пусть и там, и там будет.
Осень всё больше вступала в свои права.
По утрам серебрился иней.
Воздух становился прозрачным и холодным.
Все ждали первого настоящего мороза.
– Рано капусту не рубят, – говорила Зинаида. – Пусть морозец её сладкой сделает.
И вот однажды утром трава побелела.
Лужицы затянуло тонким льдом.
– Пора! – сказала Зинаида.
Во дворе поставили большое деревянное корыто.
Филипп приносил тяжёлые кочаны.
Ксения снимали верхние листья.
Елизар вырезал кочерыжки.
А Зинаида с быстро шинковали капусту длинными тонкими полосками.
Сашке доверили самое ответственное дело.
– Ну-ка, снимай сапоги, – улыбнулась мать.
Он удивлённо посмотрел на неё.
– Зачем?
– Капусту утаптывать будешь.
Мальчишка просиял.
– Правда?
– Правда. Только ноги хорошенько вымой.
Через несколько минут Сашка уже стоял босыми ногами в большой бочке и старательно притаптывал капусту.
– Вот это работа! – смеялся он.
Все вокруг дружно смеялись.
Даже бабка Нюрка не удержалась:
– Гляди, не съешь больше, чем утопчешь!
Сашка важно ответил:
– Не съем!
Когда работа была закончена, Зинаида накрыла капусту чистым полотном, положила сверху деревянный кружок и тяжёлый камень.
Она оглядела погреб. Мешки картошки. Бочки с огурцами.
Помидоры.Капусту.
Морковь, свёклу, лук, чеснок, аккуратно разложенные по закромам.
И тихо сказала:
– Ну вот… Теперь можно встречать зиму.
Елизар посмотрел на свою семью.
На детей, которые уже устали, но всё равно улыбались.
На Зинаиду, раскрасневшуюся от работы.
На старую мать, внимательно наблюдавшую с печи.
И с теплотой произнёс:
– Богат не тот, у кого сундуки полны. Богат тот, у кого семья дружная да руки работящие.
Он присел на край лавки, положил ладони на колени и вдруг задумался.
Перед глазами всплыли картины далёкого детства.
Тогда был жив отец.
Крепкий, весёлый, с добрыми глазами.
Осенью в их дворе тоже появлялись большие дубовые бочки.
Мать ловко укладывала огурцы, помидоры, капусту.
Отец помогал ей, но спокойно работать не умел.
То ущипнёт жену украдкой.
То огурец в карман ей незаметно сунет.
То скажет с самым серьёзным видом:
– Нюрка, ты смотри, огурцы покрупнее клади. Мелкие зимой сами из бочки разбегутся.
Мать делала сердитое лицо.
– Ох, Егор, не мешай!
А сама едва сдерживала улыбку.
– Я же не мешаю, – смеялся отец. – Я настроение создаю.
Работа спорилась.
Мальчишки крутились рядом.
Елизар, Фёдор и маленький Степан таскали вёдра, подавали овощи, старались помочь, хотя помощи от них было больше шуму.
К вечеру всё было готово.
И словно по заведённому обычаю начали подтягиваться соседи.
Первым пришёл Семён Семёнович.
Под мышкой – гармонь.
В другой руке – бутылка самогона.
Заготовки
Во дворе стояли большие деревянные бочки. Зинаида и Настя солили помидоры и огурцы, грибы. Помидоры – плотные, красные, с огорода. Огурцы – хрустящие, пахнущие свежестью.
Зинаида укладывала их слоями, добавляя укроп, чеснок, листья смородины.
– Настя, соль подай. – Вот. – Не жалей. Зима длинная. Ксения заглянула в бочку:
– А можно попробовать? – Сейчас нельзя, – строго сказала Зинаида.
– Пусть настоятся. С печи, даже не видя, Нюрка крикнула:
– Рано лезешь! Всё бы ей пробовать! Ксения закатила глаза: – Да я просто спросила. Капусту не трогали. Она стояла в огороде, наливалась, становилась плотной, тугой. Настя провела рукой по кочану:
– Ещё рано. Зинаида кивнула:
– До морозца подождём. Тогда самая вкусная будет. В лес теперь ходили часто – за грибами и кедровыми шишками. Утром собирались быстро. Корзины, мешки, палки. Сашка уже крутился у двери: – Я с вами! Зинаида строго:
– Нет. – Почему?! – Потеряешься.
– Не потеряюсь! Филипп усмехнулся: – Ещё как потеряешься. Ты же вечно куда-то бежишь. Сашка нахмурился:
– Я не бежу! Елизар сказал спокойно, но твёрдо:
– Останешься дома. За хозяйством присмотришь. Сашка обиженно сел на лавку:
– Я маленький, да? Настя подошла, погладила его по голове:
– Пока да. Подрастёшь – пойдёшь. Он буркнул: – Быстрее бы… В лесу было особенно красиво. Под ногами – мягкий ковёр из хвои и листьев. Грибы прятались в траве, под кустами. Ксения первой закричала:
– Нашла! Она присела, аккуратно срезала гриб:
– Смотри, какой! Настя подошла:
– Хороший. Только смотри – не бери незнакомые
. – Я знаю! Елизар шёл чуть позади, опираясь на палку, но уверенно.
– Глаз да глаз нужен, – говорил он.
– Лес не любит суеты. Филипп собирал шишки:
– Батя, а много их в этом году? – Урожайный год, – ответил Елизар. – Кедр не обманет. Филипп с Елизаром сбивали шишки длинными шестами или колотили по стволам деревьев деревянными «колодами», девчонки собирали опавшую «падалицу» Ксения подняла голову вверх:
– Какие они высокие…
Настя тихо сказала: – Как будто до неба.
Солнце пробивалось сквозь ветви, свет ложился пятнами на землю. Ксения вдруг спросила:
– А там… на фронте… тоже такая осень? Настя не сразу ответила:
– Не знаю… Елизар сказал тихо: – Там сейчас не до красоты. Филипп сжал в руках шишку:
– Зато мы им орехов отправим. Ксения улыбнулась:
– И носки с рукавицами. Настя добавила: – И всё, что можем. Когда возвращались, домой корзины были полны. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая всё в тёплый золотой цвет. Деревня встречала их тихо. Из трубы Кузнецовых поднимался дым
– Сашка уже подкинул дров. Он выбежал навстречу:
– Принесли?! Филипп поднял корзину:
– Смотри! Сашка ахнул:
– Сколько! Зинаида улыбнулась впервые за день:
– Будет чем зиму встретить.
Осень была красивой. Но за этой красотой стояло главное – спешка, труд и тихое ожидание. Успеть, собрать и сохранить. Тогда легче будет пережить ещё одну зиму.
Время года
Основная работа с шерстью шла зимой. Тогда во дворе дел становилось меньше, и можно было сидеть вечерами у печи – в тепле, в мягком свете огня, когда за окном темно и тихо, а в доме – жизнь.Но вязали – круглый год.Без выходных.Пока есть пряжа – есть работа в доме.Вечером вся семья собиралась в большой комнате. Печь тихо потрескивала, бросая тёплый, живой свет на стены. Воздух был наполнен запахом шерсти, дыма и домашнего уюта – тем самым запахом, который запоминается на всю жизнь.
Зинаида сидела ближе к свету, быстро перебирая спицы.
Петля за петлёй – ровно, уверенно, без остановки. Руки её почти не отдыхали.Рядом Настя – аккуратно, сосредоточенно. Она вязала медленнее, но старательно, иногда поглядывая на младших.Ксения сначала тоже бралась за работу, но через минуту уже отвлекалась:– Мам, а если вот так – быстрее будет?– Не быстрее, а хуже, – спокойно отвечала Зинаида, не поднимая глаз.
– Делай как надо.– Ладно… – вздыхала Ксения, но через время всё равно старалась.Филипп сидел у стола. Перед ним – тетрадь, книга. Он хмурился, что-то писал, иногда замирал, думая.– Пап, а вот это правильно? – пододвигал он тетрадь.Елизар наклонялся, внимательно смотрел.– Правильно. Только вот здесь поправь.– Понял, – коротко кивал Филипп и тут же исправлял.Он учился так же, как работал – серьёзно, без лишних слов.А в углу, почти прижавшись к столу, сидел Сашка.Перед ним – лист, карандаш, прописи. Рядом Настя.– Вот так, – тихо говорила она, выводя букву. – Сначала палочка, потом крючок.Сашка высунул язык от усердия, крепко сжал карандаш.– Получится… – бормотал он себе.Линия получалась кривой, буква – неуклюжей.– Не так… – нахмурился он.– Ничего, – мягко сказала Настя. – Ещё раз.Он вздохнул, но снова взялся.– Я научусь, – сказал он вдруг серьёзно.– Конечно, научишься, – улыбнулась Настя.Сашка поднял на неё глаза – серьёзные, почти взрослые.– Мне надо.– Зачем? – тихо спросила она.Он помолчал, потом ответил, как что-то давно решённое:– Читать. Писать.А потом… с Филиппом.– Куда? – спросила Ксения, повернувшись.Сашка выпрямился.– На фронт. Фашистов бить.В комнате на секунду стало тише.Зинаида не остановила рук, но взгляд её стал тяжелее.Елизар медленно выпрямился.Филипп поднял голову.– Мал ты ещё, – сказал он негромко.Сашка упрямо мотнул головой.– Вырасту – пойду.– Сначала буквы выучи, – мягко сказала Настя.– Выучу! – горячо ответил он. – Быстро!И снова склонился над листом, старательно выводя кривую, но такую важную букву.Вечер тянулся тихо.Спицы постукивали. Шерсть мягко шелестела.Карандаш скрипел по бумаге.Кто-то тихо вздыхал, кто-то переворачивал страницу.За окном стояла ночь.А в доме жила работа, забота… и та самая упрямая жизнь, которая не сдаётся – даже в самые тяжёлые времена.
Огонь в печи потрескивал. Свет был мягкий, тёплый.Филипп сидел рядом, строгал палку ножом.– Мам, – спросил он, – а эти носки кому попадут?Зинаида на секунду остановилась:– Кому Бог даст.– Может, дяде Степану?Ксения тихо добавила:– Или дяде Фёдору…Настя не подняла головы, но пальцы её чуть замедлились.Зинаида ответила ровно:– Может… если повезёт.С печи Нюрка пробурчала:– Дойдут… куда им деваться.Но голос её был не таким уверенным, как слова.Маленькая надеждаСашка подошел к Насте, заглянул в вязание:– Это носок?– Да.– Большой…– Для солдата.Он подумал и сказал:– Я тоже солдатом буду.Филипп усмехнулся:– Сначала вырасти.Сашка упрямо:– Вырасту.Настя улыбнулась едва заметно:– Тогда и тебе свяжем.Тишина за окномЗа окном стояла тёмная сибирская ночь.Лес шумел, ветер шёл по верхушкам кедров.А в доме не прекращалось тихое постукивание спиц.Женщины вязали.Не просто носки – надежду.Чтобы где-то, далеко, в холоде и грязи, чей-то сын, чей-то брат, чей-то муж почувствовал тепло.И, может быть, выжил.
