Текст книги "Продам любовь. Дорого (СИ)"
Автор книги: Натали Рик
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)
33. Границы Матильды
Моя уютная холостяцкая берлога, где раньше пахло только любимым парфюмом, иногда вином и легким пренебрежением к обязательствам, теперь напоминает филиал магазина «Здоровье» и поле боя одновременно.
Центр конфликта – Матильда. Моя кошка, помесь британца с исчадием ада, искренне убеждена, что Давид – это очень крупный и наглый вид паразита, посягнувший на её территорию.
– Саш, я не хочу жаловаться, но она опять это сделала, – доносится из ванной скорбный голос Давида.
Я отрываю взгляд от ноутбука и вздыхаю. Давид выходит, держа на вытянутых руках свои кроссовки. Вид у него такой, будто он держит радиоактивные отходы.
– Она наложила туда проклятье? – сочувственно уточняю я.
– Хуже. Она набила их своими игрушечными мышами, предварительно вымочив их в миске с водой. И теперь она сидит на стиральной машинке и смотрит на меня так, будто ждет, когда я принесу ей свои извинения в виде человеческого жертвоприношения.
Я прыскаю со смеху. Матильда действительно восседает на машинке с мордой типичного аристократа, чей замок захватили варвары.
– Смирись, Давид. Ты в этой иерархии пока где-то между когтеточкой и курьером из доставки еды.
– Ничего, – он решительно ставит мокрые кроссовки в таз и подходит ко мне. – Я завоюю её доверие. Или просто куплю ей целую ферму этих мышей.
Он наклоняется и целует меня в макушку, а затем его рука привычно опускается на мой живот. Пока там ничего не видно, кроме легкого вздутия от съеденных на завтрак блинов, но для Давида это место теперь – центр Вселенной.
– Ты выпила витамины? – его голос становится опасно заботливым. – Я скачал приложение «Твой малыш сегодня», и там сказано, что на этой неделе у него формируются зачатки зубов. Тебе нужно больше кальция. Я купил три вида творога.
– Давид, – я поворачиваюсь к нему, пытаясь сохранить серьезное лицо. – Мне достаточно годиков. Я дожила до этого возраста, не умерев от рахита. Твой «будущий отец-наседка» режим – это очень мило, но я начинаю чувствовать себя инкубатором на ножках.
– Ты – самый красивый инкубатор в мире, – парирует он, ничуть не обидевшись.
Он начинает выставлять на стол баночки с творогом, йогурты и – боже мой, это что, сельдерей?
– Послушай, – я сажусь поудобнее, наблюдая, как он деловито копошится на моей крошечной кухне. – Тебе не кажется, что это... ну, чересчур? Ты живешь тут уже больше недели. Твоя мама наверняка уже наняла поисковую группу, а твои друзья думают, что тебя похитили инопланетяне. Может, ты вернешься домой? Ну, хотя бы поспать на нормальной кровати, а не на моем диване, который помнит еще распад СССР?
Давид замирает с пучком сельдерея в руке. Его взгляд становится серьезным, и на секунду я снова вижу того мужчину из квартиры родителей – решительного и ни капли не «малолетку».
– Кисуль, мы это уже обсуждали. Я не «гощу». Я здесь живу.
– Давид, это гормоны и шок, – я пытаюсь включить голос разума. – Ты молодой парень. У тебя должна быть жизнь, тусовки, сессии, я не знаю там…а не обсуждение консистенции творога с женщиной, которая старше тебя почти на десять лет и у которой кошка-террористка. Ты наиграешься в семью через неделю и поймешь, что совершил ошибку. Давай закончим это сейчас, пока мы еще не успели возненавидеть друг друга.
Он медленно кладет сельдерей на стол, подходит ко мне и садится на корточки прямо перед моим креслом. Его руки ложатся на мои колени.
– Ты всё еще думаешь, что я здесь из-за чувства долга? – тихо спрашивает он.
– Я думаю, ты слишком благороден для своего возраста.
– Тогда запомни одну вещь, Александра, – он сжимает мои ладони. – Я уеду отсюда только в одном случае: если ты поедешь со мной. И Матильда тоже. Я не «играю». Я влюбился в тебя в ту самую секунду, когда ты в первую нашу встречу разревелась, как выпускница на первом свидании. И то, что у нас будет ребенок – это не проблема, которую надо решать. Это подарок, который я не заслужил, но ни за что не отдам.
В горле встает комок. Мой цинизм, отшлифованный годами, прожитыми не с теми людьми, дает трещину. Он смотрит на меня с такой нежностью, что мне становится страшно. С ним я чувствую себя не опытной женщиной, которая знает о мужчинах всё, а маленькой, растерянной девочкой, которую наконец-то нашли в лесу и пообещали больше не терять.
– Иди ко мне, – мягко шепчет он.
Парень тянет меня на себя, и я соскальзываю из кресла прямо в его объятия. Мы оказываемся на полу, среди разбросанных игрушек Матильды и запаха свежего творога. Его поцелуи сначала осторожные, почти невесомые, словно он боится, что я рассыплюсь. Но когда я запускаю пальцы в его густые волосы и притягиваю ближе, его дыхание сбивается.
Между нами вспыхивает та самая химия, которая и привела нас к «фасолине» в моем животе. Но сейчас всё иначе. Нет того ощущения «работы» или случайного приключения. Его руки на моей коже – горячие, уверенные – заставляют меня забыть о разнице в возрасте, о куче проблем и о его сумасшедшей матери.
Когда мы перемещаемся в спальню, мир за пределами этой комнаты перестает существовать. В полумраке его тело кажется высеченным из мрамора, но он движется с такой мягкостью, которая доступна только искренне любящему человеку. Каждое его прикосновение – это обещание. Каждое движение – безмолвное «я тебя не брошу».
– Я, наверное, в прошлой жизни перевел сотню бабушек через дорогу, и за это мне подарили тебя, – жарко шепчет мне в шею, мягко придавливая весом своего тела к матрасу.
– Судя по тому, что тебе досталась именно я, на той стороне дороги их ждали мошенники, – сбивчиво шепчу, подаваясь бедрами вверх, следуя за его требовательными крепкими руками.
Близость с ним – это не просто секс, это какой-то запредельный уровень доверия, от которого кружится голова. Я выгибаюсь навстречу его ладоням, чувствуя, как внутри разливается тепло, и впервые за долгое время просто позволяю себе быть. Не сильной, не независимой, а просто его женщиной.
Позже, когда мы лежим, переплетясь ногами, а Матильда, смирившись с поражением, сворачивается клубком в ногах (нагло заняв половину одеяла), Давид уже почти засыпает, уткнувшись носом в изгиб моей шеи
– Я люблю тебя, Саш, – сонно бормочет он.
– Спи уже, герой-любовник, – улыбаюсь я, чувствуя, как по щеке ползет непрошеная слеза счастья.
Я закрываю глаза, думая, что, возможно, жизнь действительно решила выдать мне счастливый билет после всех этих лет в очереди.
Тишину квартиры взрывает резкий, требовательный звонок в дверь. Матильда подпрыгивает, вцепляясь когтями в ногу Давида. Он тут же вскрикивает, просыпаясь.
– Кто это в два часа ночи? – недовольно ворчит парень, натягивая боксеры.
– Если это твоя мама с Омоном, я официально подаю на развод, которого у нас еще нет, – шучу я, накидывая халат.
Давид идет в прихожую, я плетусь следом, потирая заспанные глаза. Он открывает дверь, и я замираю.
На пороге, к моему глубокому сожалению, находится не наша "мамочка". Там стоит высокий, идеально одетый мужчина в дорогом пальто, чье лицо мне определенно знакомо, и чье лицо я бы изо всех сил хотела забыть. Он смотрит не на Давида. Его ледяной взгляд устремлен прямо на меня.
34. Незаменимый комод
Если бы у меня был список вещей, которые я хотела бы увидеть в два часа ночи, то на первом месте стоял бы огромный чизкейк, желательно целое ведро, на втором – единорог, танцующий макарену, а на самом последнем, где-то между визитом налоговой и концом света, – физиономия моего бывшего мужа.
В моем кругу общения он проходит под кодовым именем «Тот-Кого-Нельзя-Упоминать». Настоящий Волан-де-Морт местного разлива, только вместо палочки у него платиновая карта, а вместо мантии пальто от какого-то бренда, которое стоит как моя почка.
– Александра, – произносит он чопорно, и этот тон – смесь брезгливости и снисхождения – мгновенно возвращает меня в годы нашего «счастливого» брака. – Выглядишь... специфически.
Я опускаю взгляд на свой розовый махровый халат с ушками (подарок Давида, между прочим) и гнездо на голове. Рядом стоит Давид в одних боксерах, демонстрируя такой рельеф пресса, что этот на его фоне кажется слегка залежалым экспонатом из музея антиквариата.
– Какого ляда? – я часто моргаю, надеясь, что это галлюцинация от избытка творога в организме. – Ты как здесь оказался? Ты что, нанял частного детектива или просто шел на запах чужого счастья?
– Ты сменила номер, – констатирует «Тот-Кого-Нельзя-Упоминать», игнорируя Давида, словно несуществующего персонажа. – И у матери тебя нет... Она любезно поведала, что ты рассталась со своим тем… Что был после меня. Нам нужно поговорить… Я хорошенько всё обдумал и… Я хотел спросить о том антикварном комоде, что ты забрала при переезде, – резко меняет тему на какую-то чушь.
– Серьезно? В два часа ночи? О комоде? – дергаться у меня начинает не только глаз. Все мышцы на лице приходят в движение.
– А это еще что за экспонат из молодежного лагеря? – Артур наконец соизволил перевести взгляд на Давида. – Саша, я знал, что после меня ты пустишься во все тяжкие, но нанимать няньку для самообслуживания – это даже для тебя перебор.
Я чувствую, как Давид рядом со мной напрягается. Его пальцы, только что нежно гладившие мою спину, сжимаются в кулаки. Но вместо того чтобы кинуться в драку (чего я подсознательно ждала и боялась), он делает глубокий вдох и выдает порцию такого ледяного сарказма, что в прихожей становится холоднее, чем в морозилке.
– Простите, – Давид делает шаг вперед, возвышаясь над Артуром на добрую голову. – А вы, собственно, кто? Коллектор из дома престарелых или заблудившийся свидетель Иеговы? У нас сегодня закрытый прием, вход только по пригласительным и со справкой об отсутствии маразма.
Бывший багровеет.
– Мальчик, надень штаны и исчезни в тумане, пока я не вызвал полицию за незаконное проникновение... к моей бывшей жене.
– «Бывшей» – ключевое слово, – парирует Давид, небрежно прислонившись к дверному косяку. – И, судя по тому, что Саша называет вас «Тем-Кого-Нельзя-Упоминать», вы явно не тот человек, которому здесь рады. Кстати, пальто классное. У моего дедушки было похожее, он в нем на рыбалку ходил в девяностых.
Я едва сдерживаю смешок. Давид, мой прекрасный, дерзкий мальчик!
– Александра, – этот неприятный человек снова поворачивается ко мне, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. – Прекрати этот цирк. Ты же знаешь, что ты дефектная. Ни один нормальный мужчина не останется с женщиной, которая не способна продолжить род. Этот юнец поиграет в «спасателя» и сбежит к первой же сверстнице, которая сможет родить ему наследника. Ты просто тратишь его и свое время. Возвращайся в реальность.
Слова про «дефектность» неприятно бьют под дых. Это старая рана, которую муж ковырял годами, убеждая меня, что я – бракованный товар.
Давид меняется в лице. Его глаза вспыхивают таким праведным гневом, что незванный гость невольно делает шаг назад.
– Дефектная? – переспрашивает Давид тихим, звенящим голосом. – Послушай меня, недорогой мой человек. Единственный дефект в этой квартире – это твое присутствие.
В этот момент Матильда, которая всё это время наблюдала за сценой из-за угла, решает, что пора внести свою лепту. Сигнал с космосом установлен, и кошка с грацией пушистого камикадзе прыгает на дорогое пальто мишени, вцепляется когтями в плечо и начинает интенсивно «делать массаж», сопровождая это утробным рычанием.
– А-а-а! Уберите это чудовище! – орет бывший на всю лестничную клетку, пытаясь стряхнуть одичавшую кошку.
– Матильда, нельзя! – кричу я для проформы, хотя в душе аплодирую стоя.
Давид ловко подхватывает кошку под пузо, отцепляя её от бывшего (вместе с приличным куском неприлично дорогой ткани), и прижимает к себе.
– Видишь, – говорит Давид, почесывая Матильду за ухом. – Даже кошка понимает, что ты несешь какую-то ху*ню. И раз уж ты заговорил о наследниках...
Давид делает театральную паузу, обнимает меня за талию и собственническим жестом кладет руку на мой живот.
– ...спешу тебя огорчить. Твоя теория о «дефектности» провалилась с треском. Через восемь месяцев у нас родится ребенок. И, судя по всему, он уже сейчас не любит антиквариат и зануд в дорогих пальто, это можно судить по лицу Кисы, смотри, её сейчас стошнит…
Тишина, наступившая после этих слов, кажется настолько густой, что в ней уже можно вешать топоры. У Артура отвисает челюсть. Он переводит взгляд с Давида на мой живот, потом на мои уши на халате, и снова на Давида.
– Беременна? – выдавливает он. – Ты? Но врачи... результаты анализов... Она тебя жестко разводит, пацан.
– Врачи иногда ошибаются. А вот карма – никогда, – говорю я, чувствуя невероятную легкость. – Ты пришел за комодом? Забирай. Он в гараже у мамы, в разобранном виде. Можешь поехать и забрать его прямо сейчас. Или подождать, пока Давид приедет и поможет тебе донести его до машины... Одному ж тяжело, наверно.
– Вон, – коротко бросает Давид, указывая на лестничную клетку. – И, если я еще раз увижу твою тень в радиусе километра от Саши, комод станет твоим новым местом жительства. В собранном виде. С тобой внутри.
Всё еще пребывающий в когнитивном диссонансе, гость разворачивается и почти бегом направляется к лифту, страдальчески прикрывая дыру на плече рукой.
Давид закрывает дверь на все замки, прислоняется к ней и выдыхает.
– Ого, – шепчу я, глядя на него с искренним восторгом. – Это было... мощно. «Дед в пальто с рыбалки», серьезно?
– Ну а что он про экспонат из детского лагеря начал? – Давид подхватывает меня на руки, и я снова чувствую себя той самой маленькой девочкой. – Ты в порядке, Саш? Ты не слушай его, он просто обиженный на жизнь Мухомор.
– Я в порядке, – я обнимаю его за горячую крепкую шею. – Только теперь я точно знаю, что ты сумасшедший. Тебе придется терпеть не только меня и кошку, но и еще одного маленького человека, который, скорее всего, будет таким же вредным, как мы оба.
– Я готов, – он целует меня в нос. – Но знаешь, что меня беспокоит больше всего?
– Что?
– Он сказал, что ты забрала комод. Саш, у меня же дома нет места для комода. Нам нужна детская кроватка. И для неё места тоже нет. Блин, по любому надо покупать новую квартиру… Пошли посмотрим объявления.
Я смеюсь, утыкаясь ему в плечо. Но мой смех прерывает странный звук. Как будто что-то скребется... под дверью.
Я замираю. Давид настораживается.
– Что? Ты у него ещё и древние табуретки забрала? Раритетную антресоль? Я его точно пришибу, – ворчит Давид и снова открывает дверь.
На пороге никого нет. Только недовольная Матильда, скривившая морду, которую, очевидно, забыли в подъезде…
– Пу – пу – пу, – выдыхает это чудо, пропуская кошку. – Детей мне из сада нельзя доверять забирать…
35. Неспокойной ночи
– Дыши, Кисуль! Дыши так, будто ты задуваешь свечи на торте, который заслужила за все эти мучения! – голос Давида звучит подозрительно бодро для человека, который последние шесть часов наблюдает, как я превращаюсь в разъяренную фурию.
– Какой… к черту… торт?! – я выдавливаю слова сквозь стиснутые зубы, вцепляясь в поручни кровати-трансформера так, что металл, кажется, начинает стонать. – Давид, если ты еще раз скажешь слово «дыши», я клянусь, я выпишусь отсюда, найду твою маму и соглашусь на её план свадьбы в стиле «викторианское чаепитие», лишь бы ты замолчал!
Очередная схватка накатывает, как девятый вал. Я искренне, глубоко и страстно проклинаю тот вечер, ту вспыхнувшую страсть, гребаный случай и лично Давида с его гиперреактивными сперматозоидами.
– Господи, за что мне это?! – воплю я на всё родовое отделение. – Я старая женщина! Я должна была пить апероль на террасе, а не выталкивать из себя арбуз через замочную скважину!
Врачи – пожилая акушерка с невозмутимым лицом и молодой анестезиолог – переглядываются с улыбками. Кажется, мы стали их любимым реалити-шоу за эту ночную смену.
– Ну, Александра, – ласково говорит акушерка, проверяя показатели. – Процесс идет отлично. Вы – просто эталон экспрессии.
– Она у меня такая, – Давид аккуратно вытирает мой лоб влажной салфеткой. – Огненная женщина. Кстати, Саш, раз уж у нас минутка передышки… Ты заметила, что в графе «отец» в приемном покое я записан, а в графе «муж» – прочерк? Может, исправим это недоразумение прямо сейчас? У меня и кольцо в кармане стерильного халата завалялось.
Я смотрю на него взглядом, которым обычно уничтожают целые цивилизации.
– Ты… издеваешься? Я сейчас похожа на потную помидорину, из которой лезет другая помидорина, а ты предлагаешь мне замуж?!
– Вообще, я давно предлагаю, а не конкретно сейчас. Ну а что? Зато точно не сбежишь, – весело хихикает этот негодяй.
– Я же сказала: никакой свадьбы, пока я пузатая! – я срываюсь на крик, потому что новая волна боли заставляет меня выгнуться дугой. – Я хотела влезть в платье размера S и пить шампанское литрами, а не стоять у алтаря с изжогой и отеками, как у Шрека! Давид, я тебя ненавижу! Слышишь? Не-на-ви-жу!
– Конечно, дорогая. Я тоже тебя люблю, – он абсолютно спокоен. Он берет мою руку и прижимает к своей щеке. – Давай, еще чуть-чуть. Врачи говорят, уже видна макушка. Судя по всему, он такой же кудрявый и упрямый, как я.
– Если он… в тебя… я потребую… возврат по гарантии! – хриплю я надрывно.
– Тужимся! – командует акушерка. – Сашенька, на счет «три»!
Мир сужается до одной крохотной точки. Я больше не Александра, успешный хореограф и любительница кошек. Я – сгусток боли, мата и первобытной силы. Я кричу так, что, кажется, в соседнем здании лопаются стекла. Давид не отпускает мою руку, и я чувствую, как его пальцы хрустят под моим захватом, но он даже не морщится.
И вдруг – тишина. А потом…
Странный, тонкий, возмущенный всхлип, переходящий в полноценный ор.
– Мальчик! – объявляет врач, поднимая над собой розовый, сморщенный и очень недовольный комочек. – 3800, 54 сантиметра. Настоящий богатырь.
Я обессиленно откидываюсь на подушки. Мои мышцы превращаются в кисель, а в голове – звенящая пустота. Весь мой гнев, весь мат, вся ненависть к миру испаряются в одну секунду.
Давид замирает. Я вижу, как на его голубые чистые глаза наворачиваются слезы – те самые, которые он так тщательно скрывал весь этот безумный период. Он смотрит на сына с таким благоговением, будто перед ним не младенец в первородной смазке, а как минимум спаситель человечества.
– Кис… – шепчет он рвано, голос дрожит. – Посмотри на него. Он… он идеальный.
Мне на грудь кладут это теплое, пахнущее жизнью чудо. Малыш тут же перестает орать, смешно морщит носик и пытается найти что-то съедобное. Я смотрю на его крошечные пальчики, на этот смешной хохолок на голове и чувствую, как мое сердце, которое я так долго считала «дефектным», просто взрывается от любви.
– Ну привет, человек, – тихо говорю я, и слезы всё-таки накрывают меня. – Ты в курсе, что твоя мать только что прошла через ад из-за тебя? Ты мне теперь по гроб жизни обязан хорошим поведением и отличными оценками.
Давид наклоняется, целуя меня сначала в лоб, а потом осторожно касается пальцем щечки сына.
– Ну всё, – выдыхает он. – Теперь-то ты точно от меня не отвертишься.
– Ладно, – сдаюсь я, слабо улыбаясь. – Можешь приносить свои бумаги. Но при одном условии.
– Каком? – Давид готов пообещать мне луну с неба.
– На свадьбе вместо торта будет огромный таз с селедкой под шубой и бутылка самого дорогого вина. И я буду пить её прямо из горла, сидя на троне.
– Договорились, – радостно смеется Давид.
В этот момент малыш открывает один глаз, внимательно смотрит на отца, а затем… выдает порцию мекония прямо на стерильную пеленку и руку Давида.
– О, – акушерка усмехается. – Кажется, наследник официально вступил в права владения имуществом.
– Добро пожаловать в реальность, папочка, – хихикаю я сквозь усталость. – Привыкай. Это твой первый серьезный проект в «консалтинге»...
Эпилог
Если вы наивно полагаете, что свадьба – это торжественные клятвы, вальс и вежливое поглощение канапе, то вы никогда не были в моей шкуре. Для меня свадьба – это когда ты пытаешься не запутаться в пяти метрах шелка и кружева, пока твой законный (уже сорок минут) муж вжимает тебя в стену винного погреба старинной усадьбы, а ты молишься только об одном: чтобы шпильки в прическе выдержали этот шторм.
– Давид, боже... мы отсутствуем уже пятнадцать минут, – выстанываю я, когда его горячие ладони бесцеремонно задирают подол моего платья, сминая дорогую ткань. – Нас хватятся. Твоя мама... она же ищейка, – сбивчиво шепчу, пока горячие губы торопливо посасывают кожу на моей шее.
– Пусть ищут, – хрипит он мне в изгиб, и я чувствую, как его зубы осторожно прихватывают это местечко после очередного поцелуя. – Я не прикасался к тебе по-нормальному с тех пор, как Северин решил, что спать – это занятие для слабаков. Я сейчас сойду с ума, Саш.
Я сама на грани. Полгода в режиме «мать-наседка» превратили либидо в спящий вулкан, который сейчас решил устроить Помпеи. Я обхватываю его ногами за талию, плевать на прическу, плевать на этикет. Давид рвет пуговицы на своей рубашке – чертов смокинг, кто вообще придумал столько слоев одежды?!
Когда он бесцеремонно отодвигает бельё и входит в меня на всю длину– резко, глубоко, заполняя до краев – я едва не вскрикиваю, закусывая зубами губу. Это не просто секс, это манифест нашего выживания. Каждое движение – будто электрический разряд. Мы двигаемся в такт этой безумной, рваной страсти среди стеллажей с пыльными бутылками «Шато Марго». Его пальцы впиваются в мои бедра, оставляя вполне заметные отметки владения. Я чувствую каждую мышцу его тела, его жар, его отчаянную потребность во мне, и отвечаю с той же первобытной жадностью.
– Быстрее... – шепчу я, задыхаясь от удовольствия, которое искрится внизу живота, словно горячий бенгальский огонь.
Давид ускоряется, его движения становятся жесткими, ритмичными, доводящими меня до того самого пика, когда мир зажмуривается и взрывается сверхновой. Мы оба замираем в финальном, судорожном экстазе, Давид издает довольный хриплый стон, когда...
Дверь погреба распахивается с таким грохотом, будто её вышиб спецназ.
– Давид! Александра! Торт уже привезли, и, если вы думаете, что я позволю ему растаять, пока вы... – голос маменьки обрывается на самой высокой ноте.
Я замираю, уткнувшись лицом в плечо Давида. Подол платья накрывает его бедра, но общая диспозиция более чем красноречива. Давид медленно, с достоинством, которое доступно только человеку, только что испытавшему лучший оргазм в жизни, поворачивает голову через плечо.
– Мам, – произносит он абсолютно ровным голосом. – Мы как раз проверяли акустику помещения. Северин подрастет – отдадим в музыкальную школу, нужно было убедиться, что здесь правильное эхо для вокала.
Минута неловкости затягивается на вечность. Мать моего жениха краснеет, бледнеет, а потом выдает:
– У Александры тушь размазалась. И поправь бабочку, «вокалист». Пять минут. И чтобы были в зале!
Она исчезает, хлопнув дверью. Я сползаю по стене, истерически хихикая.
– Ну всё, Давид. Теперь она точно меня ненавидит.
– Завидует, Кис. Просто завидует.
Спустя двадцать минут мы, подозрительно сияющие и слегка растрепанные, выходим к гостям. Зал небольшой, залитый светом свечей и ароматом пионов. Здесь только «свои». Лика, моя лучшая подруга, уже вовсю дегустирует шампанское, её муж пытается удержать их пятилетнего сорванца от попытки залезть в фонтан. Коллеги и близкие знакомые подмигивают мне, а друзья Давида смотрят на него с нескрываемым уважением – еще бы, милфы, оказывается, сейчас в цене.
Моей мамы здесь нет. Она осталась на «боевом посту» с нашим сыном. Она так и не приняла Давида – мол, «слишком молодой, еще наплачешься», – но, когда увидела внука, растаяла, аки пломбир на солнце.
Кстати, о сыне. Мы назвали его Северин. Потому что это звучит как имя человека, который когда-нибудь возглавит корпорацию или, как минимум, будет очень пафосно требовать добавку каши. Сейчас Северин, скорее всего, мирно спит на руках у бабушки, пока мы здесь празднуем окончательное крушение нашей холостяцкой жизни.
– Внимание! – Давид поднимает бокал. – Я обещал жене, что на этой свадьбе будет всё, что она хочет.
Официанты выносят на середину стола... огромный, величественный салатник с «селедкой под шубой», украшенной веточкой петрушки, и ставят его прямо перед моим местом. Рядом водружают тяжелую бутылку красного вина.
Гости впадают в легкий ступор, но я лично чувствую себя королевой. Я беру вилку, зачерпываю добрую порцию свеклы с майонезом и запиваю её вином прямо под одобрительный хохот свёкра, который шепчет жене: «Смотри, Евгения, вот это масштаб! Наша порода!».
– Знаешь, – шепчу я Давиду, пока Лика кричит «Горько!», – я ведь была уверена, что моя жизнь – это драма с элементами эротического триллера.
– А оказалось? – он обнимает меня за талию, притягивая к себе.
– А оказалось, что это комедия. Причем очень высокобюджетная.
Давид целует меня – долго, по-настоящему, под крики гостей и звон бокалов. Матильда, которую мы всё-таки привезли с собой (в специальном нарядном ошейнике), в этот момент с грацией тигра прыгает на стол и начинает методично воровать селедку прямо из-под моей вилки.
Мать Давида истерично вскрикивает, сам он смеется, я пытаюсь спасти салат, а где-то на другом конце города мой шестимесячный сын Северин, вполне возможно, именно сейчас решает проснуться и заявить о своих правах на этот мир.
Жизнь – хаос. Но, черт возьми, это лучший хаос, который я могла себе представить.
