Текст книги "Светят окна в ночи"

Автор книги: Наиль Гаитбаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Рабочий, посланный за ломом, не появился.

– Вот чертяка! – ругнулся Гумер, вспомнив о нем, когда все уже было закончено. – Небось твой воспитанник. Ножки побоялся замочить.

– А чего же ему их мочить? – философски заметил Ирек, выливая из ботинка воду. – Вот кабы вы тут не зевали, ничего бы и не было.

– Да? – огрызнулся Гумер. – Твоими бы устами да мед пить.

– А что, неверно говорю? Как дождь посильней, так у вас в сушильном то сверху течет, то снизу подтекает. Не надоело?

– Вот и возьмите со своими комсомольцами шефство над нами, отстающими! – сказал Гумер, остывая. Чего, в самом деле, прицепился к комсоргу, он-то тут при чем? И парня того, наверное, перехватили вместе с ломом – там, наверху, тоже дел хватало. Но с Иреком у него были сложные отношения, и хотя помогал тот, вон и воды набрал в свои шикарные штиблеты, все равно добрых чувств к нему не испытывал.

Был комсорг говорлив и заносчив, до черновой работы неохоч, но как-то сумел держаться на плаву и даже считаться хорошим комсомольским работником. Поговаривали, что собираются забрать его в горком вслед за предшественником, место которого он занял два года назад.

– Надо идти домой переодеваться, – озабоченно проговорил Ирек. – Штаны и носки мокрые…

– А ты почихай! – предложил Гумер. – Бюллетень получишь…

– Слушай, чего ты ко мне цепляешься? – спросил Ирек. – Я тебя не трогаю, в дела твои не лезу, а ты все норовишь меня укусить. Вот и начальник цеха, едва рот открыл, к тебе послал: и его, видать, кусаешь?

Он старался говорить спокойно, добродушно даже, но голос выдавал накипавшее раздражение.

– Кусаю, – согласился Гумер. – Потому что, если вас не кусать, вы на работе скоро спать начнете… Чего приходил-то?

– Велено создавать комсомольско-молодежные бригады. Решили с вас начать.

– Велено? – удивился Гумер. – Кем велено?

– Горкомом, кем же еще!

– А им-то зачем?

– Как зачем? Есть такая форма работы, не слышал, что ли? Очень эффективная, если, конечно, с умом организовать.

– А если без ума? Вот, например, как ты собираешься?

– Не спеши, Гумер, не спеши, – миролюбиво заметил Ирек. – Будет организовано как надо. У тебя десять комсомольцев…

– Я не могу организовать из них бригаду, – прервал комсорга Гумер.

– Почему?

– Разряды у них низкие.

– Ну и что?

– А то, что будет это сплошная фикция. Липа то есть. Да и объединять их нерационально.

– Надо сначала объединить, а там видно будет… В конце концов с тебя не убудет, делу же наверняка поможет. Чего ты сопротивляешься, не пойму? Как работал, так и будешь работать.

– Ты с ребятами говорил?

– А как же! Комсорг ваш готов выступить с инициативой. Только и она на тебя кивает. Ну как, договорились?

– Нет, – сказал Гумер. – Не договорились. Не вижу смысла.

– Смотри, Гумер! – В голосе комсорга послышалась угроза. – Мы ведь можем и прижать… И повыше тебя есть начальство.

– Пугаешь?

– Не пугаю, а предупреждаю. Пока ты в комсомоле, комсомольская дисциплина и на тебя распространяется… Можно ведь и билет на стол положить…

Гумер только усмехнулся в ответ.

– Не веришь?

– Почему же? Очень уж знакомые интонации слышу, Не у Сафарова ли научился? Только вот что я тебе скажу, дорогой наш комсомольский вожак! Уходи ты со своей работы, с поста своего высокого. Сам уходи, а то ведь выгонят с треском. Вредна она для тебя, и ты ей вредишь. Уходи!

– Не к тебе ли? – осклабился Ирек.

– А я тебя и не возьму. У нас тут своих бездельников хватает.

– Ты этот наш разговор не раз еще вспомнишь, – сказал Ирек через паузу.

– Хорошо, – согласился Гумер. – Но и ты мои слова помни.

Ничто, казалось, еще минут десять назад не предвещало ссоры, которая развела их окончательно в разные стороны. Но они шли к ней неизбежно, уже давно разделенные отношением к жизни, комсомолу, к делу, которое от одного требовало полного напряжения сил, а для другого было всего лишь удобной формой комфортабельного существования. Они столкнулись в первые же дни работы Гумера на фабрике, но тогда Ирек только-только входил во вкус своего относительно независимого положения, свободного режима, дающего ему возможность делать то, что считал в данный момент необходимым.

Был он неглуп, легко сходился с людьми, не терялся, когда разговаривал с начальством, умел подать сделанное в лучшем свете, и эти качества помогли ему выдвинуться по комсомольской линии, занять не крупное в общем-то, но перспективное кресло – по собственному, как он шутил, желанию. С молодыми специалистами он старался не ссориться, понимая, что знаниями тягаться с ними не может, да и предложить им что-либо в качестве компенсации за лояльность к себе пока было нечего. Предшественник Ирека, хотя и ушел в горком, оставил хозяйство хуже некуда: в бумагах сплошное вранье, чего ни коснись: спорта ли, художественной самодеятельности или «комсомольского прожектора». Собрания и те проводились нерегулярно, была полная неразбериха с учетом – в списках значилось несколько десятков молодых людей, которых давно уже никто не видел: кто уехал, кто выбыл по возрасту, кто был призван в армию. Человек энергичный, Ирек с этим разобрался, кое-какой порядок навел – выбывших без снятия с учета всех разом открепил (зачем он нужен, балласт?), договорился с отделом кадров, что ни одного комсомольца без подписи его в «бегунке» увольнять не будут, а вновь приходящих обязательно направлять в комитет комсомола. Так Гумер и попал в крохотный кабинет Ирека, где они с первых же слов почувствовали, что мирно им не жить.

То ли биополя оказались разными, то ли взаимная настороженность помешала, но как бы там ни было, разговор у них получился и долгий, и нервный и во многом определил их дальнейшие отношения.

– Что поздно так в комсомол вступил? – спросил Ирек, привычно переходя на «ты».

Гумер сразу окрысился: не в первый раз ему задавали этот вопрос, словно он и вправду перед кем-то виноват:

– Что значит – «поздно»?

– Поздно – значит, не как все, – назидательно пояснил Ирек и ткнул пальцем в листок. – Вот тут сам пишешь, вступил в институте.

– А это что – криминал?

– Не криминал, но все-таки…

– Считаю, что это личное дело каждого.

Рассказывать, как и что было, Гумер не захотел: в конце концов каждый сам решает, готов он вступать или не готов, хочет или не хочет. Но Ирека покоробила агрессивность молодого инженера: едва перешагнул порог, а уже норов показывает!

– Трудно тебе у нас будет, – сказал он многозначительно.

– Это почему же?

– С таким отношением к комсомолу.

– А что ты знаешь о моем к нему отношении? – Гумер тоже соскользнул на «ты», даже не заметив этого.

– И знать не надо! Чувствую, без уважения относишься.

В общем, заклинило их на этой теме, и, как обычно в таких случаях, не столько понять друг друга хотели, сколько мерились характерами, пока Гумер решительно не поставил точку:

– Больше ко мне вопросов нет? – И встал.

– Пока нет, – ответил Ирек сквозь зубы. – Поработаем – появятся. И тогда я их задам.

– Ну, если появятся… – кивнул Гумер.

Полгода они практически не встречались – в отделе главного механика, кроме Гумера, комсомольцев больше не было, а вот в цехе, где работала одна молодежь, им пришлось говорить, и не раз, и не два – наедине и на собраниях.

Ирек за полгода поднаторел в выступлениях, стал гибче и ловчее – сказывалась школа Сафарова, которым он, в самом деле, восхищался. Тут Гумер по всем статьям проигрывал – мешала уверенность в том, что, если ты откровенен и прям, тебя кто угодно поймет – и друг, и недоброжелатель. Друзья, действительно, понимали, а недруги успешно пользовались открытостью Гумера, ловко подставляя его. Восстал, к примеру, против того, что средства от сданного цехом металлолома записывали на комсомольский счет фабрики.

Думал, против иждивенческой позиции Ирека выступает, а оказалось – против генерального директора объединения и горкома комсомола, которые где-то когда-то полюбовно договорились.

Выступил против отвлечения рабочих на различные соревнования, репетиции и другие общественные мероприятия и вызвал всеобщее недовольство, потому что в выходные дни и после работы мало кто хотел защищать честь (или что там еще?) фабрики. И пришлось ему самому драть глотку и ссориться с людьми, обеспечивая их явку.

Схватился и с Иреком, который лучшего его слесаря, на свою беду умеющего рисовать, выговорил у начальства на месяц для оформления клуба, а пострадал сам: ему и поручили этим делом заняться в свободное от работы время. Пришлось того же слесаря просить-уговаривать и чуть ли не за руку водить в клуб по воскресеньям.

Словом, каждый его протест со вниманием выслушивался, меры принимались, но другим концом, что называется, непременно стукало по его, Гумера, голове.

Другой бы, может, задумался наконец – сколько же надо учить уму-разуму? – так, наверное, и считал хитроумный комсорг, хладнокровно расставляя ловушки на дороге у своего противника и терпеливо дожидаясь, когда тот, по крайней мере, перестанет лезть не в свои дела. Но Гумер упрямо гнул свою линию, и скоро Ирек убедился, что и у прямой тактики есть преимущества.

Но это произошло много позднее, а пока Гумеру предстояло еще разобраться с другой историей, которая странным образом соединила два полюса его жизни: возникшую словно бы из небытия Зифу и этого верткого, хитрого демагога Ирека, за спиной которого маячила зловещая тень Сафарова

* * *

…Зифа не выходила из головы Гумера. Клянясь не думать о ней, он и думал, и мучился то тоской, то ревностью, то, взбудораженный нарисованными в воображении картинками ее давней измены, издевался над собой.

Но это было ничто в сравнении с тем, от чего он пытался удержать себя всеми силами: его тянуло на ту улицу, к тому дому, где он однажды увидел вспыхнувшее желтым светом окно! Гумер уже не раз побывал там во сне, как бы проверил самые разные варианты будущей встречи.

По одному выходило, что его не ждали, да и Зифа представилась в образе дежурной в общежитии – крикливой, шумной женщины с необъятным торсом. По другому – никак не мог найти дома и путался в бесконечном лабиринте улиц.

Однажды увидел себя бегущим по крутой лестнице, которая уходила куда-то в небо и там обрывалась на невозможной высоте, и Зифу в черном платье с безжизненно опущенными руками уносил кто-то или некто неразличимый и страшный еще выше – туда, где не было ни лестницы, ни неба… После этого сна Гумер долго не мог прийти в себя и, дав слово забыть о ней навсегда, на другой день же оказался у ее дома.

Окно на втором этаже желто светилось в ночи.

Гумер быстро вошел в подъезд, бегом поднялся по лестнице и нажал на кнопку звонка. Теперь уже поздно что-то делать – ключ в замке щелкнул, и он едва не ослеп от брызнувшего в лицо света.

– Ты?! – Зифа испуганно отступила от порога.

Он молча протянул к ней руки, ткнулся лицом в ее шелковистые пахучие волосы…

Потом она говорила ему, что он стоял так долго.

Он не помнил.

Он помнил только то, как открылась дверь.

Наверное, потому, что это было главное.

И еще, возможно, потому, что это не принесло им счастья.

Он приходил сюда, когда ему было плохо. Так же бесшумно и стремительно открывалась дверь, яркий свет ударял в лицо… Он жмурился, на мгновение замерев на пороге, и молча проходил в комнату, в чужое, ставшее таким привычным тепло, и мучительно искал слова, чтобы разрушить, развеять, уничтожить поселившуюся здесь тревожную тишину. И еще он избегал встречаться глазами со страдающими, виноватыми, молящими глазами Зифы, каждый раз боясь сорваться и высказать ей все, что виделось за ее покорностью. Она это тоже чувствовала и тоже старалась обходиться без слов. Даже близость не приносила им облегчения: он долго не мог заснуть, вслушиваясь в ее тихое дыхание, и глушил в себе обиду, которая накатывалась в эти минуты с особой силой – и за себя, и за нее, и за все, что могло быть и не случилось. И тогда она уже не казалась ни красивой, ни доброй, ни нужной – никакой. Просто рядом лежала женщина, как могла бы лежать другая, если без нее никак уж нельзя обойтись, и вот сейчас он встанет, оденется и уйдет, и забудет, что было.

Зифа тоже не спала, все понимая и давясь невыливающимися слезами, опустошенная и раздавленная своим горьким счастьем, за которое она уже заплатила многим, и готова была платить дальше, только бы он не ушел.

Только бы не ушел, говорила она себе каждый раз, когда он уходил, исчезая порой на две-три недели. Только бы он не ушел, молила она, когда он приходил, молчаливый и неласковый, но требовательный к ласкам, словно в ее исступленной, безоглядной отдаче и искал ответа на терзающие его вопросы.

– Ты меня любишь? – спрашивала она в первые дни.

– Да, – отвечал он таким безжизненным голосом, что у нее перехватывало дыхание.

– Ты меня не любишь, – говорила она спустя день или два, больше утверждая, чем спрашивая, и знала почти наверняка, что он или промолчит, или скажет двусмысленное «нет».

– Нет, – произносил он после недолгого молчания.

– Что – нет? – подбиралась она к нему с другой стороны.

Он пожимал плечами.

Она пыталась рассказать о прежней жизни, как-то объяснить тогдашний свой шаг. Одна встреча, случайная в общем-то, – и туман, ослепление, безумие. Обо всем забыла, от всего отказалась. И такое же пробуждение – открыла словно глаза и увидела вокруг себя пустыню. Выжженную. Черную… Имени Сабира не упоминала, да Гумер и не интересовался. Слушал, смотря в сторону, и молчал.

Иногда она взрывалась, все нутро ее бунтовало против этого одиночества вдвоем, и она становилась прежней Зифой – гордой, сильной, независимой. И тогда она говорила: «Уходи! Навсегда!» – и он уходил навсегда, чтобы вернуться через несколько дней. Открывалась дверь, и все начиналось сначала…

* * *

…Когда Гумер поднял голову и разжал залепленные снегом глаза, он понял, что заблудился. Кругом была только метель – темное, колючее, шелестящее снежное варево. Ни огонька – ни впереди, ни сзади. Ноги уже отказывались идти.

Он постоял несколько мгновений растерянно, не зная, что делать, и шагнул, куда толкнул его порыв ветра.

Скоро он различил в отдалении какой-то темный силуэт и направился к нему.

Это был стог.

Он обошел его со всех сторон, нашел у самого подножья удобную ложбинку и лег в нее. Потом стал зарываться глубже.

Как же он замерз и как устал!

Сено пахло летом и солнцем, а где-то совсем близко метель, упустившая его, неистово кружилась вокруг стога, пытаясь дотянуться до Гумера шершавым языком…

* * *

– Ямиля! – голос Гумера, усиленный многократно, гремит по всему цеху.

Худенькая девушка в большой каске, сваливающейся на лоб, испуганно бежит к переговорному пульту и снимает трубку:

– Я тут. Что случилось?

– Это я у вас, сменный мастер, хочу спросить, что случилось? – рычит Гумер, забыв переключиться на телефон, и динамик пробивает рычанием грохот барабанов. – Останови немедленно первый агрегат. Ты слышишь?

– Зачем? – спрашивает Ямиля и оглядывается на рабочих, которые тоже с недоумением смотрят на нее. – Зачем выключать?

– Ты оглохла, да? Он же сейчас развалится к чертовой матери! Я отсюда слышу, как он дребезжит.

– Это тебе кажется, Гумер, – говорит она.

– Сейчас я приду!

Динамик яростно шипит, словно на горячую сковородку плеснули воды.

Ямиля поправляет волосы под каской и ждет.

– Ну? – грозно спрашивает Гумер, появляясь вскоре перед ней. – Не слышишь?

– Не слышу! – возражает Ямиля. – Он и вчера так дребезжал. И позавчера. И месяц назад. Тебе показалось, Гумер.

Он подходит к агрегату, слушает, наклонив голову, потом поворачивается к Ямиле.

– Все равно надо останавливать и смотреть.

– Сейчас у меня некому смотреть… – говорит она и добавляет: – Тебе надо отдохнуть…

– А какое тебе дело до того? – обрывает ее Гумер, не желая, чтобы его жалели.

– Тогда не будет ничего казаться, и ты не будешь разговаривать со мной грубо, – поясняет Ямиля, нисколько не обижаясь.

Она давно уже работает в цехе и устает не меньше, а может быть, и больше других: все-таки не женская эта работа – возиться с тяжелыми машинами! Но Гумера понимает и по-бабьи его жалеет. И все прощает, даже грубость. Неприютный он какой-то, хмурый всегда, а характер горячий, неудержимый просто. С Сафаровым ругается, с Иреком отношения испортил окончательно, директор фабрики тоже его недолюбливает. И все из-за машин. Вернее, из-за того, что они постоянно ломаются. Была бы ее воля, она закрыла бы цех на полгода и заменила эти древние агрегаты, чтобы только люди не мучились. Не рвали друг другу нервы. А то не работа, а настоящая каторга.

Вообще-то для нее многое здесь сложно – и сама работа, и люди, и споры вокруг технических проблем, и неувязки разные, за которыми она ничего, кроме привычной бестолковщины, не видела. Говорил Сафаров – слушала с открытым ртом, удивляясь и эрудиции его, и масштабности мышления, и умению подмечать такие мелочи, о которых она и представления не имела, хотя только и делала, что увязала в них. Говорил Гумер, и Ямиля так же искренне принимала его сторону и смотрела на Сафарова уже иными глазами.

С Иреком было проще. Она его сразу раскусила – мелкий человечек, ничем, кроме собственной карьеры, не интересующийся. Знала она о нем и еще кое-что – среди девушек и женщин фабрики ходил неприличный слушок – но держала при себе, считая ниже своего достоинства опускаться до сплетен. А ведь поговаривали и о том, что метит Ирек на пост главного инженера фабрики, если Сафарова двинут дальше. И если это правда, то понятно, почему они объединились в своем неприятии Гумера, характер у которого и впрямь не золотой, но он честнее и лучше их, вместе взятых.

Она боялась признаться самой себе, что Гумер ей просто нравится, и в любом случае, даже если бы Сафаров с Иреком оказались кругом правы, она была бы на его стороне… Интересно, а что он о ней думает? Вот ведь накричал на нее ни за что ни про что и не знает, наверное, как теперь из этого положения выйти. Глупый, рассмеялся бы, и все! Неужели не понимает, что девушкам надо чаще улыбаться?

Но Гумер, досадуя на себя за эту дурацкую выходку, кивает Ямиле и уходит назад в свою кабину. Она, конечно, права – незачем пороть горячку, видно, ему и вправду померещилось… Пора, пора отдыхать, а то кидаться начал на всех. Вот и Ямиля под горячую руку подвернулась… Хорошая девчонка, есть в ней что-то такое… как бы это сказать? Ну, надежность, что ли, несуетливость… Каска смешная – как ведро на голове сидит! А волосы красивые, да и вообще она ничего, как ни смотри…

Затрещал телефон, он поднял трубку, узнал голос Сафарова, и Ямиля тотчас же вылетела из головы вместе со своей каской и красивыми волосами. Но вечером он столкнулся с ней в проходной, и они пошли по улице вместе.

Впервые он увидел ее не в комбинезоне, а в светлом, модном плаще с ярким шарфом поверх воротника.

Волосы, аккуратно причесанные, очень шли к ее молодому, свежему лицу. Он же был в своей старенькой, изрядно изношенной курточке, в мятых брюках и в давно не чищенных ботинках.

– Ничего, что я рядом такой? – спросил насмешливо.

Она взглянула на него удивленно, но сразу поняла, что он имеет в виду, и засмеялась:

– Вам, мужчинам, можно.

– Давно в зеркало себя не видел, – сказал он, проводя рукой по подбородку.

Она снова посмотрела, смешно наклоняя голову из стороны в сторону, и успокоила:

– Вроде нормально…

И обмолвились, казалось бы, ничего не значащими фразами, а словно ближе друг другу стали. И уже расставаться просто так не хотелось.

– Может, зайдем? – Гумер кивнул на двери ресторана, мимо которого они проходили.

– Туда? Мы? – удивилась Ямиля.

– А что? Разве мы не заслужили с тобой ужина?

Еще минуту назад и не думавший ни о каком ресторане и тем более ужине с девушкой наедине, теперь он уговаривал Ямилю и был бы огорчен, если бы она отказалась.

– Только не надолго, ладно?

К счастью, им повезло: день был будничный, очереди не было и их хорошо посадили – недалеко от небольшой эстрады, где бородатый парень возился с микрофоном…

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

– Знаешь, когда я сюда приехала, думала, умру от тоски, – говорила Ямиля, морщась от громкой музыки. – Я ведь выросла в большом городе и никуда из него не выезжала. Даже в деревне не была. А тут и городишко крохотный, и люди незнакомые… В общежитие я не пошла – не люблю общежитий! Круглые сутки на людях – бр-р! Живу у одной старушки, почти в самом центре. Она хотя и ворчливая, а добрая. Мы с ней хорошо живем.

– А замуж почему не выходишь? – спросил Гумер, думая о своем.

– Замуж? – переспросила она и взглянула на него внимательно. – Просто так не хотела, а… В общем, не получилось. Правда, сейчас сватается – смешное слово, да? – один человек ко мне… Цветы приносит, говорит, что любит, жить без меня не может. Только думаю, ничего у нас не получится.

– Почему?

– Не люблю я его – потому.

– Принца, наверное, ждешь? – усмехнулся Гумер, вдруг вспомнив Зифу. Голос у него, наверное, изменился, и Ямиля тут же это почувствовала.

– Ну, какого уж там принца в мои-то годы! – неловко пошутила она и, чтобы скрыть эту неловкость, засмеялась: – Мне теперь и разведенный какой сойдет. Хотя, конечно, можно и так… – Произнесла и смутилась: – Можно не выходить замуж совсем.

– Я понял, – сказал Гумер, и внимания не обративший на ее поправку. – Только одному трудно. Нельзя человеку одному.

– А ты почему всегда один? Даже в цехе ночуешь.

– Я не один, – сказал Гумер, продолжая думать о Зифе и уже жалея, что пошел в ресторан. Сегодня ему надо было быть у нее. Именно сегодня она его ждала. И еще ждет. И будет ждать, пока он не придет.

Они помолчали. Маленький оркестрик вновь заиграл, заглушая все остальные звуки. Бородач терзал в руках гитару, держа ее на уровне бедер. Ладонь у гитариста была большая и широкая, как лопата.

Ямиля подняла глаза на Гумера.

– За что ты не любишь Сафарова?

– Тебе надо это обязательно знать?

– Да.

– Зачем?

– Затем, что я хочу тебе помочь.

– А ты мне уже помогаешь, – сказал Гумер.

– Чем? – удивилась Ямиля.

– Тем, что ты есть. И вообще, и в цехе.

Ямиля опустила голову, чтобы скрыть мгновенно зардевшееся лицо.

– Знаешь, ты хорошая девушка, – добавил Гумер и незаметно посмотрел на часы: девять часов. Если сейчас они уйдут, через полчаса он будет у Зифы.

– Ты торопишься? – спросила Ямиля.

– Да.

– Но ты не ответил на мой вопрос.

– О Сафарове?

– Конечно.

– Я его не не люблю. Это не то слово. Такой человек, если ему дать большую власть, может принести много зла… Подобное у нас уже было.

– Сафаров?

– Да, Сафаров. О таких людях мой отец говорил: у них нет в душе бога. Отец мой – неверующий, не думай. Он имел в виду другое. Эти люди могут переступить через все. И через человека – тоже. Ради сиюминутной выгоды. Ради карьеры. Ради себя. Понимаешь?

– Я думаю, ты преувеличиваешь, – мягко возразила Ямиля. – Я ведь тоже знаю Сафарова.

– Ты смотришь на него как женщина.

– Нет, я не смотрю так! Он – инженер. Он умнее многих из тех, кого я знаю. И он умеет работать. Ирек мне кажется куда опаснее…

– Нет, он – глупее и примитивнее. И потому не опаснее. Но именно такие нужны Сафаровым. Ты правильно объединила их вместе: иреков производят сафаровы, а те расчищают им дорогу. Они так научились врать, что им почти всегда верят. Сафарову будут верить даже тогда, когда он развалит завод.

– Господи! – воскликнула Ямиля. – Он такой маленький, такой рыженький, такой смешной, а ты рассказываешь о нем, как о каком-то ужасном злодее. Чего он может, твой Сафаров? Какая у него власть, даже смешно!

– Маленькие становятся большими. И тогда их уже не остановишь.

– Ты хочешь его остановить?

– Конечно.

– Один?

– Почему – один? Если бы я был один, они бы меня давно убрали.

– Как убрали?

– Ну, уволили бы. Я им мешаю. И ты – тоже.

– Я? Как я могу им мешать? Я просто работаю.

– А тем, что не с ними. И просто работаешь.

– Ты меня совсем запутал, Гумер!

– Ничего, разберешься, – успокоил он. – Ты же умная.

– Нам пора?

– Да.

Они дождались официанта, и Гумер рассчитался с ним. Официант, брезгливо оттопырив нижнюю губу, сунул деньги в карман.

– А сдачу? – спросил Гумер.

– Какую сдачу?

– Пересчитайте еще раз.

Официант, усмехаясь, вынул смятую рублевку и положил на стол.

– Бедный, да?

– Ага, бедный! – сказал Гумер, глядя ему прямо в лицо. – А ты хам.

– Но-но! – протянул официант угрожающе и чуть отодвинулся назад.

Гумер пропустил вперед Ямилю и пошел следом.

– А если бы он полез драться? – спросила она на улице.

– Зачем? – пожал плечами Гумер. – Ему надо было меня унизить. И больше ничего.

– И ты ответил тем же?

– Хаму надо говорить, что он хам.

– Всегда?

– Всегда! Иначе они сядут нам на шею.

Они дошли до угла и остановились.

– Дальше меня не надо провожать, – сказала Ямиля. – Тут светло, и я добегу. Спасибо за вечер.

– Не за что, Ямиля, – Гумер взял ее руку и пожал пальцы. – Это тебе спасибо. Извини, что мы не потанцевали.

– Ну, что ты! Мне было и так хорошо… – Она заглянула ему в глаза и, поколебавшись, спросила: – А почему ты меня пригласил сегодня в ресторан?

– Отпраздновать мой день рождения.

– Правда?

– Да. Двадцать шесть лет. Уже.

– Теперь я понимаю, почему тебе так трудно живется! – медленно проговорила Ямиля, пряча подбородок в шарф. – Ты никому не веришь. Кроме самого себя. И поэтому ты никогда не победишь Сафарова. Никогда!

Она осторожно высвободила свои пальцы из его руки, грустно взглянула на него, повернулась и быстро пошла через улицу.

– Это неправда! – крикнул Гумер. – Ничего ты не поняла.

На углу она обернулась, но Гумера уже не было.

Сунув руки глубоко в карманы куртки, он шел по мокрой мостовой к автобусной остановке…

* * *

А потом было комсомольское собрание. Никто не думал, что оно получится таким бурным, да и ничего, казалось, не предвещало бури.

Ирек быстро отбарабанил доклад и сел на свое место в президиуме. Представитель горкома с сонным лицом что-то записывал в блокнот, изредка посматривая в зал, который тоже жил своей привычной и в общем-то независимой от президиума жизнью: кто украдкой читал, кто лениво переговаривался с соседом, двое рядом с Гумером играли в «Морской бой»…

Выступающие сменяли друг друга: председательствующий через каждые пять – семь минут, держа перед собой листок, называл следующего оратора. Читал он плохо, коверкал фамилии, и от этого было еще тошнее. Гумер не выдержал.

– Дайте мне слово! – крикнул он, вставая.

Зал всколыхнулся: дремавшие проснулись, читавшие – подняли головы… Представитель горкома нагнулся к Иреку, и тот, смотря на Гумера, что-то начал ему быстро объяснять.

– Тебя же нет в списке выступающих! – растерялся председательствующий.

– Мне никто не говорил, что надо записываться! – так же громко сказал Гумер и зашагал к трибуне.

– Постой! – вскочил Ирек. – Тебе же еще не дали слова.

– Не дали, так дайте!

Гумер уже стоял на трибуне и поправлял микрофон. В зале вспыхнуло веселое оживление.

– Пусть говорит! – крикнул кто-то, и его поддержали аплодисментами.

– Вот я сидел и думал, – начал Гумер. – А думал я о том, для чего созывают наши комсомольские вожаки в рабочее время столько рабочих, техников, инженеров? Видимо, для того, чтобы или сообщить нам нечто важное, или послушать нас о таком же важном. О чем же говорил комсорг? О том, что мы хорошо работаем. Правда, он забыл сказать, что лично он к этой стороне нашей жизни не имеет никакого отношения. Далее. В отчете в числе комсомольско-молодежных бригад названы три, якобы созданные в нашем сушильном цехе. Ответственно заявляю, что они не только никогда не были созданы, но и не могли быть созданы, поскольку нет в том нужды. Он говорил, что экономический эффект от внедрения рацпредложений по сушильному цеху составил пятьдесят тысяч рублей. Ответственно заявляю, что за последний год у нас не внедрено ни одного предложения, а следовательно, эффект равен нулю. Далее. Комитет комсомола якобы добился важных результатов в борьбе с пьянством. Я не знаю, откуда он брал данные по нашему цеху. Но вот то, что пятеро из моих слесарей-комсомольцев в этом году побывало в вытрезвителе, знаю точно. Примерно такие же уточнения я мог бы сделать и по другой работе комитета комсомола в отчетный период. Спрашивается, зачем Иреку Фахрутдинову понадобилось вводить в заблуждение собрание? Только для того, чтобы мы с вами признали его работу удовлетворительной и снова избрали его комсоргом. Весь этот спектакль, участниками, а не просто зрителями которого мы все с вами являемся, и рассчитан на то, чтобы дать возможность Иреку Фахрутдинову еще два года посидеть в руководящем кресле. И теперь я спрошу вас: зачем вам нужно такое собрание? Книги лучше читать дома или в библиотеке, разговаривать удобнее лицом к лицу… Может, мы быстренько поднимем руки «за» да и разойдемся по своим рабочим местам? Чего же обсуждать то, чего не было? И намечать то, чего никогда не будет сделано? Приписок у нас и без того хватает, чтобы приписывать еще себе и бурную комсомольскую деятельность…

Зал несколько мгновений оглушенно молчал, потом загудел: кто-то засмеялся, несколько человек захлопали в ладоши. Представитель горкома наклонился теперь к секретарю парткома, который, побурев лицом, смотрел отсутствующе в зал. Ирек дергал за руку совсем растерявшегося председательствующего и что-то ему подсказывал. Наконец тот встал:

– Товарищи! Продолжаем собрание… Слово предоставляется…

– Пусть выступает, кто хочет! – крикнули из зала.

– Товарищи! – представитель горкома постучал карандашом по графину и строго сказал: – Есть определенный порядок, его надо соблюдать…

– Не нужен список! – потребовал чей-то голос.

– Ставь на голосование! – поддержал его другой.

Собрание почти единогласно приняло решение отменить список. Первым к трибуне вышел молодой слесарь.

– Хабиров прав, – проговорил он скороговоркой. – Ничего у нас комсомол не делает. Видимость одна. Вот я плачу взносы, и все. И пьют у нас в общежитии. Нечем заняться.

– А сам-то пьешь? – спросил из зала ехидный голос.

– И я пью… Когда деньги есть! – добавил он под сочувствующий смех. – Вот тут Фахрутдинов наговорил разного, а я слушаю и не узнаю: вроде бы и не о нас это все… Значит, врет? А если врет, зачем он нам нужен? У нас вот слесарей не хватает – пусть приходит к нам. Все делом займется. И врать тут отучим. Значит, и будет воспитание…

Зал с восторгом принял путаную, обрывистую речь слесаря – ему долго аплодировали.

– А я считаю – неправильный тон задал Хабиров, – сказал инженер из отдела снабжения. – Ему надо было сначала сказать, что он сам как комсомолец сделал, а потом уж критиковать комитет комсомола и лично Ирека Фахрутдинова. Мне, например, доклад понравился. Если есть там неточности, их надо поправить. А компрометировать комитет комсомола мы не позволим. Так что предлагаю работу комитета комсомола признать удовлетворительной. И Фахрутдинова надо поддержать. Он парень неплохой, а то, что комсомолом не занимается, это дело поправимое. Надо только сказать ему, что делать…