Текст книги "Туннель времени (сборник)"

Автор книги: Мюррей Лейнстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Поверхность планеты оказалась невообразимо дикой и впечатляющей. Там были долины, покрытые буйной растительностью. Там нашлись гряды покрытых снегом гор, проходящие через экваториальный пояс, и белые массы, которые, когда корабль снизился, оказались ледниками, надвигавшимися на растительность.

Но по мере того, как корабль опускался все ниже и ниже, а шум ракет становился все более оглушительным, поскольку атмосфера становилась более плотной, вырисовывалось совершенно новое представление о планете.

Она была вулканической. Вершины курились дымом повсюду – на заснеженных полях, среди ледников, между глетчерами, и даже в разбросанных там и сям областях, чья зелень свидетельствовала, что здешняя окружающая среда может представлять опасность, но где, тем не менее, должны были в изобилии процветать все формы жизни. Корабль продолжал спуск к бескрайнему лесу рядом с мореной.

Глава шестая

Джеймисон что–то торжественно вещал в закрепленный на горле микрофон, Белл орудовал камерой, а корабль летел вниз. Это был впечатляющий репортаж. Дюзы ревели. В омывающих корабль воздушных потоках это был не просто грохот. Сопла создавали шум, походивший на раскаты грома, если слушать их, находясь в центре грозового облака. Это был ошеломляющий, почти парализующий шум. Но речь Джеймисона лилась с профессиональной плавностью.

– Эта планета, – рассказывал он, комментируя кадры Белла, идущие к передатчику, – эта планета – первый после Земли мир, на котором приземлился человеческий корабль. Не парадоксально ли, что прежде чем ступить на красные железооксидные равнины Марса и вдохнуть его разреженный холодный воздух, прежде чем бороться за жизнь в формальдегидных бурях Венеры, человек взглянет на мир, который приветствует человечество из бесконечной дали. Мы спускаемся, и все человечество может наблюдать за нашим спуском на планету, чья растительность зелена, чьи ледники доказывают, что здесь в изобилии имеются вода и воздух, чьи дымящиеся вулканы убеждают нас в ее близком родстве с Землей!

Он снял микрофон и одними губами спросил:

– Я еще в эфире?

Кохрейн кивнул. На нем были наушники, в которых он слышал все, что передавала система связи, а этот репортаж шел по угловому полю Дэбни при помощи релейной системы сначала до Луна–Сити, а потом до Земли. Кохрейн зашептал в ухо Джеймисону:

– Продолжай! Если твой голос замрет постепенно, это будет лучшим возможным знаком к окончанию передачи. Это будет держать зрителей в напряжении. Отличная передача!

Джеймисон прижал микрофон обратно к коже. Ракетный рев мог повредить его только тогда, когда его горло вибрировало от звука. Но даже в таком состоянии он будет передавать.

– Я вижу, – сказал Джеймисон, перекрывая грохот двигателей, – леса гигантских деревьев, похожих на секвойи матери–Земли. Я вижу стремительные реки, пенящиеся в своих каменистых руслах, берущие истоки в ледниках. Мы все еще слишком высоко, чтобы можно было разглядеть какие–либо живые существа, но стремительно снижаемся. Сейчас мы находимся на уровне высочайших горных пиков. Вот опустились ниже их дымящихся вершин. Под нами на многие мили в ширину и лиги в длину раскинулась бескрайняя равнина. Здесь вполне можно было бы выстроить город. Над ней вздымается к небу гигантский горный отрог, покрытый зеленью. Так и кажется, что где–то в этой зелени притаился замок.

Он поднял брови, глядя на Кохрейна. Сейчас они уже довольно глубоко опустились в атмосферу, и это был очевидный недостаток, ибо поле Дэбни могло существовать только тогда, когда обе генерирующие пластины находились в вакууме. Но Кохрейн сделал такой жест, который используют в телевизионной практике для того, чтобы дать знать актеру, что время до конца съемки измеряется десятками секунд, и поднял вверх два пальца. Двадцать секунд.

– Мы вглядываемся, – продолжил Джеймисон, – и вы вглядываетесь вместе с нами, – в мир, который будущие поколения будут считать своим домом. Это место, где возникнет первая человеческая колония среди звезд!

Кохрейн начал отбивать время. Десять, девять, восемь…

– Мы почти приземлились, – возвестил Джеймисон. – Неизвестно, что ждет нас внизу… Но что это? – Он сделал драматическую паузу. – Живое существо? Живое существо, промелькнувшее внизу! Мы прощаемся с вами – со звезд!

Он закончил как раз вовремя. Принимая во внимание трехсекундную задержку, с которой сигнал должен был достичь Луны, и приблизительно еще две секунды,

чтобы его передали на Землю, его последнее слово, «звезды», закончилось точно в тот момент, когда начался четырехминутный рекламный ролик «Интерсити Кредит» в Соединенных Штатах, «Ситроена» в Европе, «Фабриканос Унидос» в Южной и Центральной Америке, «Нир–Ист Ойл» – в Средиземноморье. По истечении этих четырех минут еще останется время для позывных канала и сигнала точного времени, а также разнообразных восьмисекундных кадров до того, как другие программы выйдут в эфир.

Ракетные двигатели ревели и грохотали. Корабль опускался все ниже и ниже. Джеймисон сказал:

– Я думал, что мы отключимся, когда войдем в атмосферу!

– Джонс тоже так думал, – утешил его Кохрейн.

Затем, пытаясь перекричать нечеловеческий шум двигателей, он обратился к Беллу:

– Белл! Видите внизу кого–нибудь живого?

Тот покачал головой. Он стоял у камеры, наведенной на планету за выпуклым иллюминатором, снимая кадры, которые можно было бы использовать позже. Теперь появилось ощущение тяжести. На самом деле это было быстрое замедление снижения корабля.

Кохрейн подошел к иллюминатору. Корабль продолжал снижаться.

– Живое существо? Где?

Джеймисон пожал плечами. Он использовал это в качестве эффектного завершающего штриха. Экстраполяция того факта, что планета, на которую они садились, была покрыта растительностью. Он с каким–то отвращением выглянул в иллюминатор на быстро приближающуюся зеленую землю. Он был горожанином. Ему в прямом смысле слова никогда раньше не приходилось видеть такого количества по всем признакам пригодной для обитания территории, на которой не было ни одного дома. На равнине в десять миль длиной и две шириной не было ни одного квадратного дюйма бетона или стекла. И ни единого созданного человеческими руками предмета. Небо было синим, и по нему плыли облака, но один вид растительности сразу же наводил Джеймисона на мысль о крышах. Он невольно поискал парапеты там, где крыши заканчивались, чтобы пропустить свет вниз, к окнам и улицам. Ему никогда прежде не приходилось видеть траву где–либо, кроме надземных зон отдыха, кусты, не отвечающие канонам ландшафтной архитектуры, и уж, разумеется, деревья, за исключением одомашненных видов, пригодных для выращивания на вершинах зданий. Для Джеймисона это была пустыня. Отсутствие строений на Луне понятно – там не было воздуха. Но здесь непременно должен находиться город!

Корабль слегка качнулся, ракеты изменили тягу, чтобы сбалансировать снижающуюся тушу корабля. Бывший марсолет тормозил и тормозил, и вдруг застыл – все окутал ужасный дым, из которого вырывались языки пламени, – и корабль ощутимо обо что–то ударился. Дюзы продолжали изрыгать огонь, но не с такой силой. Грохот стал тише. Еще тише. Потом превратился в еле различимый шорох.

Мир вокруг стал замечательно неподвижным. Это было следствием силы тяжести. Земной силы тяжести или, по крайней мере, очень близкой к ней. Все ощущали отчетливое давление своих ног на пол и тяжесть собственных тел, очень отличавшуюся от ощущения в Луна–Сити, не говоря уже о свободном полете в безвоздушном пространстве.

В иллюминаторах не было видно ничего, кроме кружащихся клубов дыма. Они приземлились в лесу, и факелы ракетного двигателя выжгли на месте приземления все до голой земли. В радиусе сорока ярдов вокруг корабля земля превратилась в массу дымящейся золы. За пределами этого круга бушевало яростное пламя, создавая завесу плотного дыма. Дальше от земли поднимался один лишь дым.

В наушниках Кохрейна зазвенел громкий голос Бэбс, почти визг:

– Мистер Кохрейн! Мы приземлились! Я хочу взглянуть на это!

Кохрейн нажал на кнопку прикрепленного к руке микрофона.

– Есть ли связь с Луна–Сити? – осведомился он. – Ее быть не может, но тем не менее?

– Да, – к его удивлению, отозвалась Бэбс. – Передача прошла нормально. Они хотят поговорить с вами. Все хотят поговорить с вами.

– Скажите им, чтобы вышли на связь позже, – велел Кохрейн. – Потом оставьте луч, не отключая, и поднимайтесь сюда, если хотите. Скажите оператору на Луне, что отойдете минут на десять.

Он продолжил смотреть в окно. Ал, пилот, оставался в своем кресле перед пультом управления. Корабль стоял так же, как приземлился, вертикально, на тройном хвостовом стабилизаторе. Кохрейн сказал Джонсу:

– Похоже, стоим твердо. Не перевернемся! Джонс кивнул. Шум ракетных двигателей затих…

Ничего не произошло.

– Думаю, мы могли сэкономить топливо на этой посадке, – сказал Джонс. Затем, довольный, добавил: – Отлично! Поле Дэбни все еще работает! Генерировать его нужно в вакууме, но, похоже, после возникновения оно само отталкивает воздух. Отлично!

По лестнице метеором взлетела Бэбс. Она подскочила к иллюминатору и восторженно выглянула наружу. Потом разочарованно сказала:

– Это похоже на…

– Это похоже на ад, – сказал Кохрейн. – Один дым, копоть и сажа. Хотя можно надеяться, что мы не устроили лесной пожар, а всего лишь выжгли посадочную площадку.

Они снова уставились в иллюминатор. Через некоторое время перешли к другому и стали смотреть оттуда. Дым раздражал, но все же его можно было предусмотреть. Лунолет, приземляясь в космопорте на Земле, раскалял бетонную плиту взлетного поля докрасна, так что автобусам наземной службы приходилось дожидаться, пока она остынет, прежде чем подъезжать. Здесь же корабль приземлился в лесистой местности. Естественно, его выхлоп превратил в выжженную пустошь то место, куда сел. Вдобавок, деревья, которые легко загорались, тут же охватил огонь. Так что корабль оказался в ситуации сказочного феникса, гнездящегося только в пламени. Везде, где бы он ни сел, случилось бы то же самое, разве что они решили бы приземлиться на леднике. Но в таком случае корабль оказался бы в озере кипящей воды и пара, и замерз бы сразу же, как только его посадочная площадка охладилась.

Теперь им было совершенно нечего делать. Приходилось ждать. Один раз корабль легонько затрясся, как будто земля под ним слегка вздрогнула. Но не было ничего такого, о чем стоило бы тревожиться.

Путешественники разглядели, что этот лес состоял в основном из двух видов деревьев, которые горели по–разному. У деревьев первого вида был один ствол, который давал смолистое пламя и густой черный или черно–серый дым. Второй вид выглядел очень необычно – плотный, массивный ствол вовсе не касался земли, крепясь на воздушных корнях, поддерживавших его посредством множества широко раскинувшихся отростков. Возможно, более тяжелая часть формировалась на земле, а потом поднималась в воздух по мере того, как росли его корни.

Очень досадно, что огонь и дым не давали разглядеть почти ничего. Завеса дыма очень долго не рассеивалась. Через три часа сильно горящих участков уже не осталось, но угли все еще тлели, и над ними поднимался дым. Через три с половиной часа местное солнце начало заходить за горизонт, и закат окрасил небо в невиданно яркие тона. Что казалось достаточно логичным. Когда дома, на далекой Земле, в девятнадцатом столетии вулкан Кракатау взорвался, он выбросил в воздух такое количество пыли, что на три следующих года закаты по всему земному шару стали значительно живописнее. На этой планете дымящиеся сопки виднелись буквально на каждом шагу, и именно вулканическая пыль сделала сумерки столь изумительно прекрасными. Не только запад окрасился золотом и багрянцем, но и сам зенит засиял малиновым и желтым, и все до последнего пассажиры космического корабля глядели в небеса, каких никто из них не мог видеть даже в своем воображении.

Цвета по всему небу изменялись и изменялись, перетекая один в другой, становясь из желтых вдруг золотыми, но ослепительная картина так и не меркла. Через некоторое время небо стало темно–красным, и на нем замерцали бледно–голубые звезды, сложившиеся в новые незнакомые созвездия, некоторые очень яркие, а корабль опоясывало кольцо серого пепла с рдеющими там и сям углями, от которого вниз по долине все еще тянулась тонкая пелена белого дыма.

Закат уже отгорел, когда Кохрейн поднялся из–за видеофона. Связь с Землей, наконец, прервалась. Там, где–то в космосе, парил воздушный шар с атомной батареей, превращавшей всю его поверхность в генерирующую пластину поля Дэбни. Корабль создавал поле между собой и этой пластиной. Воздушный шар генерировал другое поле между собой и другим шаром всего лишь в 178,3 световых годах от Солнечной системы. Но вещество этой планеты находилось между ближайшим воздушным шаром и кораблем. Джонс провел испытания и обнаружил, что поле все еще продолжало существовать, но заглушалось материей этого нового для них мира. Завтра, когда не будет каменной помехи прохождению излучения, они снова смогут связаться с Землей.

Но Кохрейн очень устал и был обескуражен. Пока не прервалась связь с Землей, он занимался переговорами. Ему надо было обговорить очень многое. Но от передатчика он отошел неудовлетворенным.

Он обнаружил, что Билл Холден и Бэбс ужинают в обеденном салоне. Очень много из недавнего разговора осталось непонятным для Кохрейна. Он чувствовал себя оскорбленным возмущением ученых. Они не смогли сказать ему то, что он хотел знать, не получив предварительной информации, которой он не обладал.

Усталый и подавленный, Джед подошел к столу. Бэбс внимательно взглянула на него и тут же вскочила, чтобы положить еды. Кто–то снова разглядывал через иллюминаторы этот новый, незнакомый мир, хотя почти ничего не было видно.

– Билл, – раздраженно начал Кохрейн, – я только что получил самую большую нахлобучку в своей жизни! Ты считаешь, что завтра с утра мы выйдем из шлюза и пойдем на прогулку? Как бы не так! Я только что поговорил с Землей. Мне намылили шею за то, что мы приземлились на неизвестной планете без специалистов по бактериологии, органической химии, экологии и эпидемиологии, и без полной лаборатории, где можно было бы все проверить, прежде чем осмелиться дышать здешним воздухом. Меня предупредили, чтобы мы не смели открывать ни один иллюминатор!

– Похоже, ты поговорил с каким–нибудь биологом с громким именем, – сказал Холден. – Думать надо было!

– Я хотел поговорить с кем–нибудь, кто знает больше, чем я, – возразил Кохрейн. – А с кем еще я должен был говорить?

Холден покачал головой.

– Мы, психиатры, – заметил он, – только и делаем, что заглядываем в убежища, где люди пытаются скрыться от самих себя. Мы видим человечество с изнанки, и никогда не обращаемся с трудной проблемой к человеку с громким именем! Они все слишком трепетно относятся к собственной репутации. Как и Дэбни, они впадают в панику при одной мысли о том, что кто–то может поймать их на ошибке. Ни одно светило медицины или биологии не осмелится сказать тебе, что все, разумеется, будет в порядке, если мы пойдем прогуляемся по довольно симпатичной местности за иллюминаторами.

– А кто осмелится? – осведомился Кохрейн.

– Мы проведем все возможные анализы, – успокаивающе сказал Холден, – а потом сами примем решение. Мы можем рискнуть. В конце концов, на кону стоят всего лишь наши жизни!

Бэбс принесла Кохрейну тарелку с едой. Тот прожевал что–то и проглотил, не чувствуя вкуса.

– Они говорят, что мы не должны дышать местным воздухом до тех пор, пока не узнаем, нет ли там опасных бактерий, что мы не должны ни к чему прикасаться, пока не проверим это на возможные аллергены, мы не должны, не должны, не должны.

– Ну и что те же самые авторитеты сказали бы твоему другу Колумбу? – хмыкнул Холден. – На незнакомом континенте, он, разумеется, должен был обнаружить незнакомые растения и незнакомых животных. Он должен был найти незнакомые народности и никуда не делся бы от незнакомых заболеваний. Они предостерегли бы его, чтобы не рисковал, будь у них такая возможность.

Кохрейн сердито накинулся на еду. Потом фыркнул:

– Если хочешь знать, мы должны туда выйти! Если мы не выйдем и не осмотримся, то понесем убытки! Сюжетная линия будет испорчена. Это самый лучший приключенческий сериал, который когда–либо смотрели на Земле! Если мы пойдем на попятный и откажемся от исследования, зрители будут возмущены и разочарованы, и выместят это на наших рекламодателях!

Бэбс тихонько сказала Холдену:

– Вот какой у меня босс!

Кохрейн кинул на нее сердитый взгляд, не зная, как ему воспринимать этот комментарий.

– Завтра попробуем провести кое–какие анализы и сделаем пробы воздуха. Я выйду из корабля в скафандре и приоткрою щиток. Я смогу снова закрыть его до того, как что–нибудь опасное попадет внутрь. Но нет никакого смысла выходить сегодня и бродить по горячим углям. Это может подождать до завтра.

Холден улыбнулся ему, а Бэбс одарила пристальным загадочным взглядом.

Ни один из них больше ничего не сказал. Кохрейн доел свой ужин и обнаружил, что больше ему заняться нечем. Сила тяжести на этой планете очень близка к земной, но казалась большей: все они за три недели пребывания на Луне привыкли к ее уменьшенной гравитации. А Джонс и пилот провели в одной шестой земной гравитации намного больше время. Их мускулы потеряли тонус, как если бы они пролежали то же время на больничной койке. Все чувствовали себя физически изнуренными.

Тем не менее это была здоровая усталость, и их мышцы должны прийти в норму так же быстро, как выздоровевший человек восстанавливает силы после болезни, а возможно, даже быстрее. Но ночная жизнь в тот вечер на корабле была бы невозможна. Джонни Симмз исчез в своей каюте после того, как несколько часов капризничал точь–в–точь как переутомленный маленький мальчик. Сдались и Джеймисон, и Белл, и даже пилот Ал заснул прямо во время разговора с Джонсом, который пытался обсудить с ним какой–то технический вопрос. Да и сам Джонс поминутно зевал и, когда Ал бесстыдно захрапел прямо ему в лицо, сдался тоже. Они разошлись по своим койкам.

Выставлять часовых было бессмысленно. Если дымящееся пепелище не смогло бы послужить им защитой, то человек, сидящий и смотрящий в иллюминаторы, вряд ли бы чем–то изменил ситуацию. Время от времени корабль сотрясала легкая, практически неощутимая дрожь. Скорее всего, это признаки надвигающегося вулканического землетрясения. Разумеется, дрожь не беспокоила путешественников, а окружавший их густой лес служил залогом того, что ничего страшного здесь не случалось. Деревья стояли крепкие и высокие. Корабль был в безопасности. Оставалось просто потушить свет и лечь спать.

Но Кохрейн не мог расслабиться. Ноющая боль в мышцах раздражала его. Не давала заснуть и мысль, в каком свете представили на Земле их экспедицию, сочтя ее группкой невежд, пустившихся в путь без звездных карт и бактериологического оборудования. Да что там, даже без прибора, позволявшего сделать пробы воздуха на планетах, на которых они могли приземлиться! Их строго предупредили не слишком–то использовать свое достижение. Кохрейн чувствовал, что не ошеломлен и самим этим достижением, хотя менее чем восемнадцать часов назад корабль и его пассажиры находились еще на Луне, а сейчас уже совершили посадку на новой планете, в два раза более удаленном от Земли, чем Полярная Звезда.

Возможно, Кохрейн не испытывал благоговейного трепета потому, что смотрел на все с точки зрения телевизионного продюсера. Он рассматривал всю затею как свой очередной телевизионный проект, с головой уйдя в мелкие детали его воплощения. Он оценивал его со своей собственной, довольно узкой, точки зрения. Его не беспокоило то, что их со всех сторон окружала дикая природа дикого мира. Он считал эту природу лишь декорацией, на фоне которой разворачивалось действие его сериала, хотя был точно таким же горожанином, как и его товарищи. Он вернулся в командную рубку, которая находилась в носу корабля, и когда тот стоял вертикально на хвостовых стабилизаторах, она была самым высоким местом. Угли дотлели, а дым рассеялся настолько, что можно было смотреть через иллюминаторы в ночь.

Кохрейн взглянул на смутно видимую черную массу деревьев там, где заканчивалось пепелище, и темные очертания гор, заслоняющих звезды. Он, сам не вполне это осознавая, оценивал их с точки зрения того, как они выглядели бы на телеэкране. Огоньки в рубке периодически легонько помаргивали, но он не обращал на это никакого внимания. В его репетиционной студии дома все выглядело примерно так же.

Бэбс, казалось, тоже мучила бессонница. В рубке было почти темно, лишь ободряющее свечение контрольных индикаторов уверяло, что поле Дэбни все еще существует, хотя и заглушённое веществом планеты. Бэбс вошла в темную комнату чуть позже Кохрейна. Тот беспокойно переходил от одного иллюминатора к другому, выглядывая наружу.

– Я подумала, что надо вам сказать, – решилась, наконец, Бэбс, – что доктор Холден положил немного водорослей из водоочистительных резервуаров в шлюз, а потом открыл внешний люк.

– Зачем? – спросил Кохрейн.

– Водоросли – земные растения, – пояснила Бэбс. – Если воздух ядовитый, к утру они погибнут. Мы сможем закрыть внешний люк, откачать воздух, который проник в шлюз с планеты, а потом запустить туда воздух из корабля. Так что посмотрим, что произойдет.

– А–а–а, – сказал Кохрейн.

– А потом я не могла уснуть, – простодушно добавила Бэбс. – Не возражаете, если я побуду здесь? Все уже легли.

– Конечно, нет, – сказал Кохрейн. – Оставайтесь, если хотите.

Он снова выглянул во тьму, потом перешел к другому иллюминатору.

– Там в небе что–то светится, – кратко сказал он.

Она взглянула туда, куда он показывал. Там, за огромным черным пятном, закрывающим звезды, виднелось красноватое зарево, как будто горело что–то огромное. Но цвет был не похож на пламя. Не совсем похож.

– Там город? – шепотом спросила Бэбс.

– Вулкан, – сказал ей Кохрейн. – Я ставил сериалы про разумных существ с других планет – забавно, как мы все на Земле мечтали о таких вещах, но это маловероятно. Маловероятно с тех пор, как мы на самом деле долетели до звезд.

– Почему именно с этих пор?

– Потому, – наполовину иронично сказал ей Кохрейн, – что человек получил господство над прочими созданиями. Не думаю, чтобы мы нашли тех, кто стал бы соперничать с нами за это господство. Я не могу представить, что мы найдем другую расу существ, которые могут быть… людьми. Видит бог, мы пытаемся лишить друг друга достоинства, но не думаю, что существует другая раса, способная унизить нас, когда мы найдем их!

Через миг он добавил:

– И так не слишком–то хорошо, что мы оказались здесь лишь потому, что на свете существуют дезодоранты, косметика, собачий корм и прочая ерунда, которую люди жаждут рекламировать друг другу! Мы бы здесь не оказались, если бы не реклама да не тот факт, что некоторые люди страдают неврозами, другие не любят свое начальство, а третьи сходят с ума другими способами.

– Ну, сумасшествие сумасшествию рознь, – возразила Бэбс. – Не все они опасны.

– Да, за счет некоторых его видов я неплохо подзаработал, – кисло согласился Кохрейн. – Но мне они не нравятся. У меня такое чувство, что я мог бы устроить все и получше. Знаю, что не мог бы, но хотелось бы попробовать. Некоторым образом, я сейчас и пытаюсь.

Бэбс прыснула.

– Это потому, что вы мужчина. Женщины не настолько глупы. Мы реалистки. Нам все – даже мужчины – нравится таким, как оно есть.

– А мне нет, – сердито сказал Кохрейн. – Мы совершили нечто невообразимое, а мне от этого никакой радости! У меня голова трещит от всяких деловых мелочей, которыми надо будет заняться завтра. Я должен быть в приподнятом настроении. Я должен торжествовать! Я должен быть счастлив! Но я до смерти боюсь, что эта планета разочарует наших зрителей!

Бэбс снова прыснула и, встав, направилась к лестнице, ведущей вниз.

– Что случилось? – удивился Кохрейн.

– Пожалуй, я все–таки оставлю вас в покое, – весело сказала девушка. – Вы всегда тщательно избегаете разговаривать со мной на личные темы. Думаю, вы боитесь, что я скажу вам что–нибудь ради вашего же блага. Останься я здесь, я, пожалуй, вполне могла бы. Спокойной ночи!

Она начала спускаться.

– Погодите! – с досадой сказал Кохрейн. – Черт побери, я и не знал, что настолько прозрачен! Простите, Бэбс! Скажите мне что–нибудь ради моего же блага!

Та поколебалась, потом очень весело сказала:

– Вы видите все только так, как их видят мужчины. Эта программа, это путешествие – все это не восхищает вас, потому что вы не можете посмотреть на это взглядом женщины.

– Как, например? Что. такого видит женщина, чего я не вижу?

– Женщина, – сообщила Бэбс, – видит в этой планете место, где будут жить мужчины и женщины. Жить! А вы не видите. Вы упускаете все, связанное с тем, что здесь на самом деле будут жить люди. А именно такие вещи женщина видит в первую очередь.

Кохрейн нахмурился.

– Я не так заносчив, чтобы вообще ни к кому не прислушиваться. Если у вас есть какие–нибудь мысли…

– Не мысли, – перебила его Бэбс. – Просто реакция. Нельзя объяснить реакцию тому, у кого ее нет. Спокойной ночи!

Она убежала по лестнице. Через несколько минут до Кохрейна донесся едва слышный стук закрывшейся двери одной из кают на три палубы ниже.

Он вернулся к своей беспокойной вахте у иллюминаторов, пытаясь осмыслить то, что сказала ему Бэбс. У него ничего не вышло. Под конец Кохрейн устроился в одном из чересчур мягких кресел, сделавших этот корабль столь привлекательным для доверчивых инвесторов. Он намеревался обдумать то, что могла иметь в виду Бэбс. В конце концов, она была самой толковой секретаршей, когда–либо работавшей у него, и он понимал, что без нее он как без рук. Теперь он мучительно пытался представить, какое изменение мировоззрения принесет то, что среди первооткрывателей женщины. Ему пришло на ум несколько действительно стоящих мыслей. Но такие размышления были не слишком приятными. Он не помнил, когда заснул, а проснулся от шума голосов. Наступило утро, и Джонни Симмз по–мальчишески радовался чему–то, что происходило за иллюминаторами.

– Давай, догоняй, парень, – вдохновенно кричал он. – Хватай его! Вот…

Кохрейн разлепил глаза. Джонни Симмз глазел из выпуклого иллюминатора куда–то вниз, размахивая руками. Алисия, его жена, смотрела из того же иллюминатора, но, казалось, совершенно не разделяя его одобрения. Белл перетащил свою камеру в другой конец рубки и пытался сфокусировать ее у какого–то окна.

– В чем дело? – осведомился Кохрейн, выбираясь из кресла. Веселье Джонни Симмза внезапно испарилось. Он грязно выругался. Алисия, коснувшись его руки, начала тихо ему выговаривать. Он злобно накинулся на нее, изрыгая непристойности.

Кохрейн грозно приблизился к Симмзу, и ярость плейбоя вдруг как рукой сняло. Он дружелюбно и весело улыбнулся.

– Драчка закончилась, – непринужденно объяснил он. – Неплохая была драчка. Но одна из тварей не захотела остаться и смылась.

Алиса спокойно пояснила:

– Здесь были какие–то животные. Они очень походили на медведей, только с огромными ушами.

Кохрейн с бешеными глазами взглянул на Джонни. Пожалуй, рыцарское отношение здесь излишне, но он был просто вне себя. Через миг Джед развернулся и подошел к иллюминатору. Выгоревшая площадка была покрыта пеплом, по краям виднелись угли. Теперь деревья и подлесок проглядывались хорошо. Деревья не казались странными, потому что знакомым показалось бы их отсутствие. Кустарники не произвели на него впечатления экзотических, поскольку весь его опыт с растениями был ограничен искусственными растениями телевизионных декораций да искусственно выведенной зеленью на крышах зданий. Он вообще едва ли удостаивал какую–либо растительность своим взглядом. Джед поискал, нет ли где какого–нибудь движения, и увидел стремительно удаляющиеся меховые огузки полудюжины неизвестных созданий, юркнувших в укрытие, как будто их сильно напугали. Взглянув вниз, он разглядел корпус корабля и два из трех хвостовых стабилизаторов, на которых покоился звездолет.

Люк шлюза раскрывался. Распахнувшись до конца, он отскочил от корпуса.

– Холден проводит что–то вроде анализов воздуха, – отрывисто сказал Кохрейн. – Животные испугались, когда распахнулась внешняя дверь. Пойду посмотрю, что он обнаружит.

Он поспешил вниз и встретил Бэбс, стоящую перед внутренним люком шлюза. Она была какой–то бледной. У ее ног стояли две плошки омерзительной на вид зеленоватой жижи. Это, разумеется, были водоросли из резервуаров воздухоочистительной системы.

– Водоросли остались живы, – сказала Бэбс. – Доктор Холден вышел в шлюз, чтобы самому попробовать воздух. Он сказал, что будет очень осторожен.

Кохрейну почему–то стало стыдно. Ожидание тянулось отчаянно долго. Затем раздался шум гидроприводов, это закрылся внешний люк. Легкий шорох, и в шлюз хлынул сжатый воздух.

Внутренний люк раскрылся. Из шлюза вышел Билл Холден с выражением веселого изумления на лице.

– Привет, Джед! Я попробовал воздух. Все в порядке. Предположительно, чуть–чуть высоковато содержание кислорода. Но до чего же чудесно здесь дышится! Могу доложить, что деревья здесь такие же, как и на Земле, в их зелени присутствует хлорофилл, и вообще это планета земного типа. Легкий запах дыма совершенно знакомый, и я считаю, что этого хватит для анализа. Я собираюсь пойти на прогулку.

Кохрейн обнаружил, что пристально смотрит на лицо Бэбс. На нем отражалось огромное облегчение, но даже Кохрейн, который, не отдавая себе отчета, ожидал чего–то в этом роде, не мог бы принять ее выражение за что–нибудь другое. Например, за восхищение.

– Я одолжу у Джонни Симмза одно из его ружей, – сказал Холден, – и огляжусь. – Или это совершенно безопасно, или все мы так и так мертвецы. Честно говоря, я думаю, что это безопасно. Там хорошо, Джед! Честно, там очень хорошо!

– Я пойду с тобой, – сказал Кохрейн. – Без Джонса и пилота корабль не сможет возвратиться обратно. Но мы с тобой не столь незаменимы.

Он вернулся в рубку. Джонни Симмз с радостью снабдил их оружием и даже вызвался сопровождать их. Примерно через двадцать минут Кохрейн с Холденом вошли в шлюз, и люк за ними захлопнулся. Свет включился автоматически, точь–в–точь как в холодильнике. Кохрейн обнаружил, что его губы искривились в ухмылке, когда на ум ему пришла эта аналогия. Через несколько секунд внешний люк распахнулся, и им открылся вид сверху на кроны деревьев. Кохрейн вздрогнул. Поручней не было, и высота пугала его. Но Холден вывесил строп, и они, раскачиваясь, спустились вниз на пятьдесят метров вдоль гладкого блестящего металлического корпуса.