Текст книги "Путь Абая. Книга III"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)

Русского он узнал не сразу: это был семипалатинский часовщик Савельев, весьма поднаторевший в казахском языке. Казахи всегда просили его пособить с заявлениями, поскольку он не только писал гладко, но и знал имена всех высших и низших чиновников в уездных конторах. Помогало делу и то, что Савельев был накоротке со стражниками, урядниками, секретарями и толмачами из этих контор. Говорили, мол, у Савельева легкая рука, под стать настоящему адвокату. Приглашая в защитники, простые степные казахи доверяли только ему.

«Жандарал» с удивлением посмотрел на вошедших. Это были явные жалобщики: у обоих под мышками белели кипы бумаг. Казах выглядел весьма представительно – высокий, стройный, с красивой полуседой бородою и открытым, приветливым лицом.

За ними, за порогом еще мелькали головы: не менее десятка жалобщиков в скромном одеянии, со смиренным видом, то и дело заглядывали в открытую дверь.

– Что это тут творится? – строго вскричал «жандарал». -Кто вы такие? Кто пустил?

– Ваше превосходительство, – тотчас заговорил Савельев, – эти люди – казахи из разных волостей Семипалатинского уезда. Все они пришли к вам с одной просьбой, принесли заявления. Вот эти бумаги... Меня же попросили поведать вам об их содержании, поскольку сами не знают по-русски.

– И чего же они просят?

– Ничего для себя, ваше превосходительство! Они просят вас за казахского акына, уважаемого человека, Ибрагима Кунанбаева.

«Жандарал» молча взмахнул ладонью. Савельев и База-ралы тотчас, торопливо ступая, положили бумаги на стол.

«Жандарал» кинул косой взгляд на Абая: что за уловку приготовил ему этот загадочный казах? Но на лице Абая было написано лишь крайнее, искреннее удивление. Да и База-ралы, проходя мимо, окинул его равнодушным взглядом, как человека совершенно незнакомого, и сразу начал излагать «жандаралу» суть принесенных заявлений. Язык и движения Базаралы показались чиновнику весьма необычными, да и сам Абай в который раз был удивлен его особенной трактовкой русского языка.

– Кыргыз степ слепой, таксыр³³33
  Таксыр – господин.


[Закрыть]!– сказав это, Базаралы затем длинными смуглыми пальцами прикрыл один глаз. – Токмо один глаз ес, он Кунанбаев! Кыргыз степ глухой, таксыр! – он опять теми же пальцами зажал одно ухо, и «жандарал» невольно улыбнулся, подивившись своеобразному остроумию казаха. Базаралы заговорил более уверенно. Приложив пальцы ко второму уху, сказал:

– Токмо один ух ес, он Кунанбаев! Он не будит – степ том-най, глухой будит! – говоря, он, по-прежнему как бы не замечая Абая, опять покачал головой и твердо выпалил: – Не можно!

Савельев, едва сдерживая улыбку, попытался было перевести «жандаралу» слова Базаралы, но тот остановил его, выставив, легким движением холеной руки, свою белую ладонь, и продолжая с любопытством смотреть на Базаралы, который все говорил:

– Таксыр жандарал, нобай шалабек! Наш пригуар много... много степ послал. Много-много степ просит. Наш пригуар пускай пойдот санат, министры, белый сарь. Степ просит пустить нас к министры, Петербур. сарь. все пойдом! Туда пойдом!

Разобрав последние слова, «жандарал» нахмурился и подал обоим жалобщикам, Базаралы и Савельеву, знак, чтоб уходили. Поняв, что «жандарал» больше не желает привечать их, оба, пятясь до самого порога, молча удалились.

Улыбка мигом слетела с губ «жандарала». Его отношение к Абаю, которое не единожды менялось за последний час, вдруг выстроилось совершенно новым образом. Каковы могут быть последствия, если он накажет такого особенного казаха? Ведь Абай был единственным образованным человеком во всей этой невежественной степи. Судя по столбцам подписей в «пригуа-рах», людей, сочувствующих ему, было много. Видимо, у него и авторитета поболее, чем у многих волостных глав. Кто его знает, накажешь его, а жалобы и в самом деле, как говорил этот чудаковатый казах, могут дойти и до сената, до кабинета самого царя. Если в первый же год службы из его губернии поступит так много заявлений-жалоб, то это непременно отрицательно скажется на его карьере. Вот почему последние слова Базаралы заставили «жандарала» задуматься...

В эту минуту, испросив разрешения войти, на пороге возник советник Лосовский с большой кипой каких-то бумаг под мышкой. Войдя, он учтиво, с заметным поклоном, поздоровался с Абаем. Тот лишь слегка кивнул в ответ.

Бумаги, принесенные Лосовским, тоже напрямую касались Абая. Это были жалобы, обвиняющие письма, поступившие в контору корпуса в Омске. Пока «жандарал» с глазу на глаз разговаривал с Абаем, Лосовский сходил к себе и собрал все заявления в одну папку под названием «Дело Ибрагима Кунанбаева». О том, что сходные документы лежат и в конторе самого «жандарала», Лосовский не знал.

«Жандарал» намеренно не взял Лосовского в помощь по делу Абая, поскольку этот последний был тайным советником, а привлечения такого чиновника к своим делам он бы не потерпел.

Только сейчас сообразив, с чем именно пришел Лосовский, генерал слегка усмехнулся. Едва приподняв голову от бумаг, он кивком дал понять Абаю, что прием окончен.

– Господин советник! – обратился он к Лосовскому сразу же, как только Абай ушел. – Сейчас нет никакой необходимости в этих документах. Забирайте-ка их обратно.

Вскоре губернатор уехал из Карамолы, поручив Лосовско-му и троим уездным главам провести чрезвычайный сход, который открывался назавтра. Относительно Абая также было дано особое распоряжение.

Хотя в душе «жандарал» был и зол на Абая, однако решил в дальнейшем как-то использовать его влияние в разрешении споров-раздоров степи, для чего намеревался в скором времени вызвать Абая в Семипалатинск, чтобы приватно побеседовать с ним.

В этот же вечер Лосовский, уединившись с тремя уездными главами, провел короткое совещание по поводу завтрашнего схода. Чрезвычайный сход должен был, кроме всего прочего, избрать влиятельных в народе людей в качестве биев. На этих последних будут возложены обязанности по проверке работы местных властей. Беседуя с уездными, Лосовский дал им понять, что одним из биев должен быть избран Ибрагим Кунанбаев. Это и было то самое особое поручение, которое дал ему генерал.

Весть о высокой чести, оказанной Абаю «жандаралом», сегодня же облетела всех. На базарной площади только и говорили об этом, причем многие высказывали желание избрать во власть «таких уважаемых, надежных людей, как Абай».

Люди, собравшиеся в Карамоле с самого утра, подали уездному главе Казанцеву свои заявления, в надежде возместить ущерб, получить мзду, вернуть угнанный скот. В тот же вечер стало известно, что одним из биев, проверяющих заявления, как раз и будет Абай. Новость эта исходила от волостных, узнававших заранее всякие слухи-толки благодаря толмачам, которые давно были куплены.

Сам Абай довольно долго оставался в неведении по поводу собственного выдвижения. Лишь после того как его друзья, Ербол и Баймагамбет, побывали на ярмарке и послушали разговоры, ему стало ясно, что он станет бием. Последние новости принес Дармен: оказывается, в эти самые минуты весь съезд радуется и веселится, празднуя победу Абая.

Люди сами начали гулянье, причем никто им не возвещал о начале праздника, не направлял, не организовывал... В толпе

Дармен столкнулся с Базаралы и Байкокше, те сразу наказали ему сейчас же привести на ярмарку Абая: «Пусть порадуется вместе с простыми людьми!»

Абай и вправду был по-настоящему обрадован – и тем, что собрались именно простые люди, и тем, что никто не понукал их к этому. Не долго думая, он вскочил в седло и поехал, взяв с собой Дармена, Баймагамбета и Ербола.

Четверо всадников поднялись на желтый холм с западной стороны Карамолы. Отсюда было хорошо видно всю массу людей, которые веселились внизу, словно гуляя на большом тое. Абай узнал многих: это были самые простые жители разных мест и волостей, приехавшие на чрезвычайный сход в поисках правды.

Было ясно, что это люди самого тяжелого труда, о чем с первого взгляда можно судить по виду их коней – худых, изнуренных, будто выцветших под палящим солнцем... Упряжь была старая, седла с рваными подушками, с медными, а то и деревянными стременами на скрученных ремнях, сыромятные поводья выглядели иссохшими, поизносившимися. Ни бархатной попоны, ни серебряных узд, ни одной подпруги, украшенной черненым серебром, здесь не увидишь. Более того, среди старых чепраков не было ни одного, обшитого сыромятиной, покрытого сукном.

Одеты все эти люди были в серого покроя чекмени да обветшавшие чапаны. Тымаки на их головах были сплошь из старых, облезлых шкур, из длинной мерлушки, а с изнанки и вовсе изорваны, истерты или залатаны самым дешевым ситцем. Бесцветные, выгоревшие нити торчали во все стороны из этих, скроенных по древним родовым традициям, тымаков.

Эти бедные, обнищавшие люди, те, кого презрительно называют голодранцами, ждали Абая с радостью и ликованием, как своего кумира. Они приветствовали его со всей искренностью, громко и шумно, сопровождали по пути на желтый холм, окружая полукольцом, двигаясь рядом с ним, они весело подстегивали своих вылинявших коней...

На вершине холма Абай сошел с коня. Здесь его уже ждали Базаралы и Байкокше. Крепко обняв Базаралы, Абай сказал ему:

– Базеке, твои сегодняшние слова перед жандаралом были звучнее речей любых адвокатов! Ты вытащил меня из бездонной пропасти. Мои собственные уловки меня уже не спасали, и я, наоборот, запутался бы еще крепче. Ты сказал лучше любого шешена. Я аж до самых небес вознесся!

Обрадованный Базаралы тотчас обратился к людям с призывом начать праздник:

– Гуляйте, веселитесь! Все видят, что Абай среди нас, на радость всем. Да будет наш той посвящен его счастливому избавлению от беды.

Не успел Базаралы закончить свои речи, как люди разделились на две группы, выпустили на середину здоровенных палванов и устроили борцовские схватки, как это обычно и бывает на тоях. Кто-то уже готовился к кокпару, решив испытать своих коней, начался отбор джигитов, желавших помериться силами в седле, посоревноваться в подхвате монеты – тенге на полном скаку.

Абай меж тем спросил у Базаралы:

– Как ты там оказался, как добился разрешения? Кто пустил тебя к жандаралу?

– Ойбай! – отозвался Базаралы. – Довольно всяких порогов обили с Сабелием в семипалатинском дуане!

Отшутившись, Базаралы все же рассказал о своих приключениях, поскольку Абаю было интересно расспросить его подробно.

Оказывается, у Базаралы поначалу и в мыслях не было попасть в дом к «жандаралу», куда не то что степной казах, но даже не всякий чиновник может запросто зайти. Однако многие дороги, в том числе и дорога в дом «жандарала», открываются при помощи денег. Как честно признался Базаралы, Савельев битый час говорил с начальником охраны. Ему-то они и вложили в руку столько денег, что на них можно купить двух лошадей.

Все заявления-жалобы от имени казахов написал сам Савельев, затем он стал посылать целые толпы к Казанцеву и другим уездным главам. Получалось, что эти отчаянные бедняки, сейчас гуляющие на вершине холма, и высказали предложение включить Абая в работу по расследованию их жалоб...

Но все это будет завтра, а сейчас Абай и его товарищи с интересом смотрели за поединками борцов. Всех радовал и восхищал джигит по имени Абди, владеющий огромной силой и незаурядными борцовскими способностями. Опрокинув оземь троих соперников подряд, он взял призовые деньги в свертке и, улыбаясь во весь рот, подошел к Абаю.

– Абай-ага! – сказал он. – Я все свои силы посвятил вам, чтобы и вы также одолели врагов. Радость за вас ободряла меня, и эту добычу я преподношу вам!

Абди протянул сверток Абаю, тот взял подарок и сказал:

– Благодарю тебя, Абди! Вижу, что люди, обладающие силой, не лишены и ума. Я, пожалуй, впредь буду учиться у тебя, как побеждать недругов.

Все вокруг одобрительно засмеялись. Затем джигиты многочисленных родов, подхватившие тенге на скаку, одержавшие верх в аударыспак³⁴34
  Аударыспак – борьба всадников.


[Закрыть], победившие в кокпаре, получившие в джигитовке призы, как и Абди, – все преподнесли свои награды Абаю, и сам этот праздник стал триумфом Абая, его всеобщим признанием, которое можно выразить в словах Абди и в других словах, с которым джигиты вручили ему свои подарки:

– Я все свои силы посвятил вам.

В конце праздника Байкокше, стоявший среди старших по возрасту, рядом с Абаем и Базаралы, обратился к народу со своим искренним словом:

– Уа, люди, хороший праздник вышел у нас, просто радость для всех! С одной стороны, мы чествуем Абая, с другой – и себя не забываем. Надеюсь, что теперь мы оставим раздоры и распри, и жить будем дружнее. Пусть этот путь и станет истинным путем всех и каждого. Аминь!

– Аминь, аминь! – отозвалось со всех сторон. По всему было видно, что люди довольны и праздником, и речью Байкокше. Как бы благословляя слова старого акына, многие провели руками по лицу, и долго еще не смолкали радостные возгласы, смех, шум и всеобщее веселье...

Во время вечернего чаепития на пороге юрты, где остановился Абай, стали появляться люди, которых здесь никто не ждал. Для Абая и его друзей это были весьма странные гости – волостные с цепочками на шее, те самые, что угодливо суетились на базарной площади в ожидании «жандарала».

– Вот, приехал выказать вам свое почтение! – говорил один.

– Пришел пожелать вам удачи! – вторил другой.

– Вчера никак не мог найти время, – оправдывался третий, – встречал сановника, ждал удобного случая.

Волостные Семипалатинского уезда с Ракышем во главе, волостные и торе из Усть-Каменогорска, Зайсана. Все они еще вчера, сидя в доме Оразбая, всячески насмехались над Абаем, теперь же, когда положение его дел изменилось, они пришли отдать Абаю салем.

– Очень большая честь.

– Поприветствовать, пообщаться с таким уважаемым человеком.

– Потрапезничать за одним дастарханом.

Выраженные разными устами, по форме разные, все слова этих людей были одного окраса, двуличной лестью, плохо скрываемым, а то и вовсе не скрываемым угодничеством.

Это были взяточники и властолюбцы, снедаемые черной завистью. До сих пор они не могли объяснить себе то, что собственными глазами увидели днем: «жандарал» говорил с Абаем и пригласил его в свою юрту. Будучи сами отъявленными плутами, они всерьез полагали, что между Абаем и «жан-даралом» налажена крепкая, корыстная дружба. И теперь советник – не советник, и уездный – не уездный, а всем в округе негласно заправляет Абай, как некий полуцарь: он может любого облагодетельствовать своей милостью, а может в землю по уши загнать и даже огласить проклятье...

Ни с кем из них Абай не стал заводить личных бесед. Когда гостям был подан кумыс, он, словно бы в глубоком раздумье, ни на кого не глядя, высоко подняв свое задумчивое лицо, заговорил:

– Не счесть нужд и горестей, бед и несчастий казахскому народу! Разве не толстосумы были одной из главных бед его? Разве не аткаминеры, волостные, беки и бии, ханы и судьи? В городе его унижает чиновник, со стороны притесняет аким, здесь, в своей среде, не дают покоя взяточники, словно собаки, лающие на дворе. Найдется ли кто-нибудь, способный подумать о нуждах, тяготах собственного народа? Не о своей шкуре, богатстве и власти?..

Все это Абай говорил с горячим гневом, с явным укором для своих слушателей, прямо задевая их честолюбие. Казалось, он был на самой вершине душевного волнения, какого-то даже особо гневного вдохновения. Эти жаркие искры не могли не породить настоящего, чистого пламени – и глубину мысли, и особенные, поэтические слова, которые рождаются только в душе настоящего акына:

– Благие деяния возвышают человека, как бы высоко он ни взлетел прежде! Не всякое высокое положение достигается неправедным путем. Если ты человек изначально – не станешь пробивать себе путь собачьим унижением, облизывать пятки хозяину. Достойная должность сама найдет тебя, если ты добьешься уважения людей.

Сказав это, Абай обвел волостных, рассевшихся в круг, острым, горящим взглядом. Дальше он продолжал уже стихами, поскольку именно язык акына мог выразить столь бурно кипящую мысль:

Высокое стремление – высокая скала. И сокол, и змея взобраться на вершину, Решившись, смогут оба:

Один – крылом взмахнув, другая же – ползком.

Но кем же станешь ты, вершину покорив?

Змеей ли, соколом народ тебя запомнит?³⁵35
  Перевод А. Кима.


[Закрыть]

Сказав так, Абай надолго умолк. Молчали и акимы: хитрые, коварные, обычно охочие до всяких наговоров, не жадные на хулу, теперь они не знали, что и ответить перед таким строгим судьей. Все без исключения ощутили одно: его слова были, как удар камчи, удар наотмашь, удар по голове. Нечего им было сказать в ответ – они могли только сидеть с мрачным, кичливым видом, надутые, всем своим существом выражая обиду.

Абай был далек от мысли вступать с ними в препирательства, равно как и оказывать им дальнейшее гостеприимство. Накинув чапан, он поманил ладонью Баймагамбета. Тот встал, и вскоре оба они вышли наружу. Посидев еще недолго в молчании, разошлись и остальные.

На следующий день по Карамоле поползли слухи: мол, волостные приехали проведать Абая, а тот опозорил их, надерзил, наговорил всяческих обидных речений им прямо в лицо! Несколько человек, среди них вездесущий Ракыш, зашли к Оразбаю, чтоб нажаловаться ему. Тот немедленно дал им свой ответ:

– Нечего было вам унижаться перед ним! Так вам и надо, все получили по заслугам. Это вам в награду за то, что преклонялись перед Абаем. Попомните мои слова: еще немало настрадаетесь от него. Только не говорите потом, что Ораз-бай не предостерегал вас.

Говоря все это, Оразбай не скрывал язвительной улыбки, впрочем, к концу своей речи он, будто бы тяготясь собственными словами, опустил голову и замолчал.

Было о чем подумать... Одним ударом Абай разрубил все сети, столь тщательно сплетенные, все оковы, возведенные хитроумными уловками, коварными наговорами и нападками, в пух и в прах единым взмахом разнес. Вот о чем сожалел, чем терзался Оразбай! Но все ли потеряно? Не может быть! Должен найтись какой-то иной способ свалить Абая.

Размышляя про себя, мало-помалу Оразбай ясно представил себе, как он это сделает: ведь не даром он якшался со всеми, кому Абай был ненавистен, – волостными и богатыми старшинами, воротилами края, выстроил с ними самое теплое, самое доверительное приятельство. Тем самым Ораз-бай будто бы уже выкопал глубокий ров, куда в конце концов он и свалит Абая – пусть это и не вышло здесь и теперь, в Карамоле.

Утешив себя такой мыслью, он ждал окончания чрезвычайного схода уже без волнения и суеты.

5

Нынешняя зима, похоже, выдалась теплой, что радовало и людей, и скот. В середине декабря еще стояли ясные, безоблачные дни. Лишь рыхлые сугробы, редкими пятнами наметенные на джайлау, да легкий мороз указывали на то, что пора приступать к согыму.

Дело это аул Абая в Акшокы начал неспешно, без суеты. За последние три-четыре дня забили лошадей, яловых коров, баранов – все сплошь недойный, нестельный скот. Айгерим распорядилась засыпать зимним кормом клети, навесы, заездные постройки, что аульные и делали с утра до вечера. Кое-что тревожило ее, и Айгерим сказала об этом Злихе и Баймагамбету.

– Только бы гостей Бог не послал! – говорила она, смеясь. – Разве наш Абай-ага посмотрит, что всюду такой бедлам? Пусть даже сорок человек приедет, без дастархана не отпустит. А где мясо хранится, где его варят, – поди сейчас разбери!

Айгерим не в укор Абаю говорила, не просто тревожилась о гостях, которых, впрочем, пока и не было, а всего лишь хотела напомнить аульным о будущих днях, полных забот. Чтобы все ее помощники, джигиты да молодые келин, работали хорошо и споро.

Но, как чувствовала, будто как раз и накликала гостей на свою беду. Именно сегодня они и нагрянули – с низины, с гор, со всех сторон!

Приехал Акылбай из Байгабыла, захватив с собой еще и целую ватагу товарищей. Словно сговорившись с ними, приехали Уайс из кереев и Бейсембай из топаев, уже несколько лет как названные Абаем акынами. Все группы спешились почти в одно и то же время, около полудня, тотчас вкусили обеденной трапезы, попили дневного чая. На ночлег их определили в гостевых и соседских юртах и даже в одном очаге молодых.

– И зачем я только сказала, чтобы не было гостей! Вот и вышло все наоборот... – призналась Айгерим Злихе, все же радуясь тому, что в дом, хоть и нежданно, пришло большое веселье. – Теперь уж принимайте, как полагается! Скажите соседям, невесткам, да и тем, кто возле казана стоит, – пусть побольше кладут туда мяса. И обязательно напомните, чтоб хорошенько проваривали!

Айгерим хотела получше накормить гостей, ведь сегодня в Акшокы приехало немало джигитов, каждый со своими песнями, а что за песни на голодный желудок?

Она не знала, и Абай не сказал ей, что сегодняшняя встреча вынашивалась достаточно давно... Вернувшись из Кара-молы, Абай передал всем своим молодым друзьям-акынам, чтоб помнили советы Павлова, призывы Абиша, прозвучавшие нынешним летом. Собрав их вместе, Абай предложил всем выступить в большом поэтическом состязании. Поговорив с каждым, узнав его планы и увлечения, поставил задачи, достичь каковых можно было только упорным, ежедневным трудом. Тогда и срок наметил, именно эти дни: «Завершайте свои поэмы к нынешнему согыму и все приезжайте ко мне в Акшокы».

Весь день Абай не переставал беседовать с молодыми акынами. Удачно потрудившись, все они привезли с собой стихи и песни. Так, Магаш работал всю долгую осень и сочинил поэму, события которой разворачивались на берегах Нила. В этих искусно сплетенных строфах юный раб проучил могущественного фараона, и всем было ясно, что тут имеется в виду обыкновенный джигит, который попросту наказал богатого бая. Вот почему поэма эта заучивалась и пелась во всех окрестных аулах – Акшокы и Корык, Киндикти и Шолпан. Поэма Магаша, названная им «Медгат – Касым», была созвучна поэме «Енлик – Кебек» Дармена, родившейся раньше нее в Акшокы. Была у Дармена и еще одна поэма, никому не читанная. Он собирался представить ее в самом конце, когда Абай выслушает всех.

К вечеру гости должны были собраться у Абая и Айгерим. Кое-кто из акынов еще не приехал. Разбредясь по аулу, джигиты весь день читали друг другу свои стихи, затем выступали с ними перед Абаем. Иные поэмы, как «Енлик – Кебек», «Мед-гат – Касым», «Козы – Корпеш», Абай послушал во второй раз, но никому еще не высказал своего суждения.

В час вечерней трапезы прибыли новые гости – Базаралы и Кокпай. Приехали они по отдельности, но пришли вместе: неожиданно встретились у коновязи на окраине аула. Абай не смог скрыть свою радость от встречи с Базаралы...

На сей раз он приехал без приглашения друга, но вовсе не по каким-то важным делам: просто хотел побыть возле Абая. Узнал от Ербола, что Абай собирает акынов, и приехал послушать их.

Базаралы будто принес с собой некий веселый дух: дом сразу наполнился смехом и возбужденными голосами. Абай усадил его по правую сторону, повыше себя. Рядом стояла кровать, отделанная костью, на ней – горка подушек. Абай взял две верхних и собственноручно положил Базаралы, и еще распорядился, чтобы постелили ему толстое корпе. Все видели, какой почет оказывает ему Абай, к тому же Базаралы был самым старшим среди присутствующих... Все замолчали, приготовившись слушать, что он скажет с дороги.

– Устал, как я погляжу, Базеке! Отдохни, будь как дома, -говорил Абай, подкладывая под локоть Базаралы белоснежную подушку.

Гость сощурился, точно вспомнив о чем-то, улыбнулся и сказал:

– И мог бы устать, да случай один не позволил! То, что я видел сегодня утром, заставило позабыть об усталости, и всю дорогу служило пищей для раздумий.

Все в доме, джигиты и Айгерим, затаив дыхание, уставились на Базаралы. Абай, тоже исполненный внимания, оперся локтем о большой круглый стол, стоявший перед ним, всем своим дородным телом повернулся к гостю и сказал:

– Базым, ну чего же ты медлишь, рассказывай! – и, посмотрев по сторонам, добавил: – Вон и молодежь сгорает от нетерпения.

Базаралы поднял голову. В юрте был уютный полумрак, желтое пламя единственной лампы, стоявшей на столе, озаряло лицо гостя – с мороза румяное, по природе же своей матово-светлое. Он не стал долго тянуть с рассказом, и начал вскорости со смиренным лукавым видом:

– Хочется мне рассказать об одном событии, но вижу, что сход этот всецело отдан акынам... Я же приехал, чтобы только послушать вас, да посидеть рядом со старым другом.

Магаш пододвинулся ближе, проговорил с веселым воодушевлением.

– Оу, Базеке, акыны не будут роптать, если вы первым заведете речь!

– Ну, так и быть, слушайте. – начал Базаралы. – Сегодня я выехал со склона Чингиза. Дорога предстояла дальняя, и собрался я спозаранок. Ближе к обеду подъезжаю к Колькайна-ру, еду среди холмов возле аула Жумана. И. Такое даже во сне не приснится! Спросите, и что же? Стоят четыре козла и Жуман. Привязав всех козлов накоротке к кусту караганника, размахивая палкой, сам Жуман сидит прямо перед ними на камне, словно их мулла.

Все уже начали смеяться, не дожидаясь конца рассказа, предвкушая, что дальше будет еще интереснее. Так и вышло: Базаралы продолжал говорить, каждое слово оживляя взмахом руки:

– Я ехал с подветренной стороны, меж тем, как день сегодня был ветреный. Поэтому Жуман и не услышал, как я приблизился. Тут он махнул палкой и вдруг заговорил с этими козлами. Е! – думаю, похоже, здесь идет некий важный совет рода Иргизбай.

Взрыв хохота перебил рассказчика, заставив его замолчать. Базаралы, торжествуя, обвел слушателей довольным взглядом. Абай хохотал неудержимо, сотрясаясь всем телом. Смеялась и Айгерим, правда, сама устыдилась своего слишком звонкого, переливистого смеха и густо покраснела. Сам же Базаралы был весьма серьезен, продолжая свой рассказ:

– Нет, подумал я, негоже оставлять его здесь, обойти своим вниманием, мне, Базаралы, грешно будет. Он же ведь тоже из старших Иргизбаев! Вот стреножил я коня, тихо подкрался поближе и сел позади Жумана...

Вот что произошло на самом деле, о чем и поведал База-ралы своим слушателям, которые уже еле разбирали за собственным смехом его слова.

Утром сын Жумана Мескара возится со скотом, тут к нему и подходит Жуман. Мескара говорит: «Отец, посмотри на этих бесстыжих теке!» Тут Жуман и видит: козлы покоя не дают овцам, явно надеясь на случку. Поймал Жуман четырех козлов, привязал их к караганнику. Козлы стоят, низко опустив головы, наставив на Жумана рога, глядя ему в бороду, как бы говоря: «Боднуть бы тебя!» В глазах у них нет и тени вины. Раздосадованный Жуман сидит перед ними, выговаривая, стыдя козлов: каждого по отдельности и всех вместе. Тут подкрадывается Базаралы и видит: длинная палка Жумана как раз обходит подряд всех четырех козлов. Жуман бьет прямо по рогам, бьет и приговаривает: «Уа, теке, скажете, что не гоняли невинных овец? Говорю вам, бросайте это срамное дело, а вы разве слушаете? И не стыдно вам перед Богом, перед святыми?..» – сказав так, Жуман начинает распаляться, словно при большом скандале. Звучно ударив палкой по рогам молодого черного козла, говорит: «Кара теке! Ты самый злостный нарушитель спокойствия из всех молодых джигитов!» Но черный козел, помахивая бородкой, встает на дыбы, перебирает копытцами, якобы намереваясь ринуться на Жумана. Это еще больше задевает хозяина: «Только поглядите на него, да он же задира, упрямец, ишь ты! Молодой, а борода уже до колен, как у Азимбая!» – произнеся это имя, Жуман смеется над собственной шуткой, весьма довольный своим остроумием. И тут ему на ум приходит новая мысль: стоило сказать об Азимбае, как козлы в его глазах уже превращаются в людей. Если черный козел – Азимбай, то отец его, рыжий козел – кто? Конечно же – Такежан! Серого козла, стоящего за ним, Жуман, стало быть, нарекает Жиренше, а последнего крупного козла с толстой шеей и внушительными рогами – Оразбаем.

Базаралы сидит позади Жумана, тот его не видит и все продолжает беседовать с козлами. Названные Азимбаем, Такежаном, Жиренше, Оразбаем – все козлы обвиняются в несдержанности, алчности и похоти. «Вы зачем задираете кротких коз и невинных овец? Покоя им не даете, с утра до ночи страх нагоняете!» Тут Жуман так увлекается воспитанием оборотившихся в людей козлов, что начинает отчитывать их уже и за то, что они всю округу возмутили, всех натаскивают против Абая, эти несносные Такежан и Азимбай, Ораз-бай и Жиренше! Дальше – больше, Жуман уже и себя самого представляет Абаем и, подражая его голосу, принимается обвинять всех четырех козлов: «На вас проклятье людей... Не измывайтесь над бедным, смирным народом, не пакостите. Но придет время, и все получите по заслугам, отзовутся вам слезы людские!»

Базаралы рассказал выразительно, артистично, столь искусно подражая различным голосам, что все без исключения смеялись от души, безудержно хохотали, не в силах остановиться..

Одни смеялись беззвучно, всем телом трясясь, другие падали набок, третьи посинели, застыв в смеховой судороге. Абай смеялся до слез и, вытирая их рукавом, едва сумел переглянуться с Айгерим, и ее восхищение рассказчиком снова возвратилось к нему – новыми слезами безудержного смеха.

Базаралы меж тем сказал, в завершение своего рассказа:

– Вот так мне и пришлось повидать сегодня Жумана, который до своих семидесяти пяти лет все молол языком, пока не пришел к достаточно умным рассуждениям! Скажите, ради Аллаха, кто из иргизбаев способен на такое?..

Акылбай спросил, решив, что рассказ еще не окончен:

– А Жуман-то вас видел?

– Не уверен, – сказал Базаралы. – То есть, когда я кашлянул, чтобы обнаружить себя, он поначалу смутился, но потом... Сначала сказал: «Е-е, хитрый сын Каумена, а тебя кто звал?.. Ты откуда?» Апырай, глядит на меня, словно я ему примерещился. А потом вдруг опять переменился к старому и начал свою обычную болтовню. Вдруг взял да и ляпнул: «Уай! Ты много видел, о многом размышлял! Скажи-ка мне, мудрый человек, сколько пудов, по-твоему, весит вон та каменная вершина горы Догалан?» Я говорю: «Ой, Жумеке, на это моего ума не хватает! Не знаю. Разве что сами вы скажете». А он и говорит: «Глаза же – весы, а душа – судья, если бы по мне, то эта самая скала потянет где-то на пять тысяч пудов». На том мы с ним и расстались.

Конец рассказа Базаралы был столь же потешным, как и его начало: молодежь не переставала хохотать – ведь кому ж это могла прийти такая мысль, взвесить вершину горы Дога-лан и непременно определить, что тянет она именно на пять тысяч пудов!

Гостей сегодня было так много, что все они не смогли уместиться за столом. Абай велел вынести стол и расстелить длинный дастархан прямо на ковре. В юрте стало гораздо просторнее, Айгерим и Злиха приготовили чай, и гости свободно расселись вокруг большого дастархана.

Назад к карточке книги "Путь Абая. Книга III"