Текст книги "Путь Абая. Книга III"

4

В тот же день в Карамолу с небольшой группой всадников, незаметно спешившись у коновязи, приехал Абай.

Весь вечер прошел на удивление спокойно. Обычно на сходах немало людей целыми толпами приходили отдать ему салем. Сегодня же все было не так, как раньше. В юрте Абая сидели только несколько близких его друзей. Из простого люда пришли лишь самые отчаявшиеся жалобщики. Из власть имущих – никто.

Последнее время многие просто сторонились Абая, побаиваясь его насмешек, жестких нареканий, беспощадной прямоты... Старшины из других родов прежде не упускали случая поговорить с ним, напомнить о себе: ведь он мог стать бием, если на то будет воля народа, и тогда, возможно, придется зависеть от него.

Теперь над Абаем сгустились тучи, и этот вечер был как затишье перед грозой. Оразбаю, разумеется, донесли и о том, когда и с кем приехал Абай, и о том, как встретила его Кара-мола.

На другое утро площадь Карамолинской ярмарки наполнилась гулом: слышался конский топот, звон колокольчиков и скрип колес. Народу все прибывало, вереница больших повозок, запряженных тройками лошадей, тянулась нескончаемо, их обгоняли сотни верховых, поднимая на дороге пыль. Прибывали многочисленные чиновничьи караваны из уездов.

В толпе встречающих прошел восторженный ропот: никогда прежде не приходилось видеть столько дорожной пыли, каковую мог поднять только значительный, протяженный караван. На сей раз на сход пожаловало грозное чиновничье представительство, люди, сидевшие в повозках, были далеко не из простых. Обычно даже по приезду двух-трех крестьянских начальников или уездного главы в степи случался немалый переполох, а тут едут сразу три уездных главы. У каждого при себе было по пять-шесть крестьянских начальников, а уж сколько приставов да урядников должно сопровождать такое шествие, вообще не счесть...

В окружении больших и малых чиновников трех уездов прибыл сам «жандарал». Этот слишком тщеславный человек очень любил всяческие почести, умел обставить свой выход с особой торжественностью и пышностью. Желая угодить этой его слабости, уездная власть помимо простого пристава, урядника, стражников щедро пополнила его свиту несколькими жандармскими офицерами и специальными полицейскими чинами, отчего в целом и вышла столь внушительная армия.

Значительную группу в караване «жандарала» представляли толмачи, секретари и советники различного толка, да еще тайные советники. Пестрая орда власти нагрянула на маленькую Карамолу, словно сель, все скрыв в потоке пыльной завесы, которая шла по всей длине каравана.

Волостные и аткаминеры, служаки в форменных одеяниях, обвешанные медными бляхами, значками и регалиями, всякие чинуши из числа пожилых-молодых, встречавшие чиновничий караван на базарной площади Карамолы, значились далеко не последними людьми. Каждый из них был также наделен своей небольшой силой и властью, более того, почти каждый имел свои тайные связи с разного рода чиновниками, а то и с самим «жандаралом». Но, несмотря на собственную значимость, а может быть, и благодаря ей, еще издали заслышав приближение грозного каравана, все они искренно залюбовались величественной картиной, иные даже пришли в настоящий восторг.

Люди стекались на базарную площадь, все чаще поглядывая в сторону белых юрт, где остановились чиновники из города. Ближе к полудню собралась значительная толпа: волостные и старшины четырех дуанов стояли, неотрывно и безмолвно глядя на глухо закрытые чиновничьи юрты.

Волостных глав можно было узнать по тускло блестящим на солнце медным цепочкам и бляхам. Иные из тех, кто носил форменные чапаны, потели в каких-то странных шубах с позументами старого образца: эти шубы были пожалованы в дар еще их дедам и накинуты нараспашку, поверх чапанов. Новая поросль, не накопившая собственных заслуг, вынуждена была довольствоваться прежними почестями, и намерено выставляла их напоказ.

Люди стояли живым серпом, образовав перед собою просторную площадку, куда из белых юрт вот-вот выйдут именитые гости... Обычно казахи вели разговоры, сидя, но сейчас, ожидая, когда пожалуют чиновники, они стояли на ногах, безропотно храня терпение, словно при читке намаза.

Прошел уже битый час ожидания на ногах, однако среди атшабаров, стражников в фуражках с красным околышем, лениво ходивших вокруг белых юрт, всякой мелкоты из местных биев, что стояла поодаль, все еще не замечалось никакого оживления. Те, что были внутри белых юрт, не торопились выходить – чиновники никогда не торопятся.

Абай выдвинулся в толпе на самую середину живого серпа, готового уже принять торжественный выход чиновников, вышел немного вперед и остановился в ожидании предстоящего. Ни тени от всеобщего ликования не было видно на его спокойном лице.

С час назад, желая узнать обстоятельства своего дела, он через одного толмача передал весточку только что прибывшему Лосовскому: «Будет ли возможность поговорить с вами накоротке?» Лосовский, сразу выскочив из юрты, где остановился, подошел к Абаю и холодно приветствовал его. Это был уже не тот Лосовский, которого Абай знал прежде. Став тайным советником в канцелярии губернского корпуса, он, разумеется, принял сторону уездного главы, к которому поступило немало жалоб на Абая. Теперь Лосовский намеревался обойтись с ним куда как более жестко, чем раньше, однако не мог полностью раскрыть свои намерения, ибо не знал, как к этому делу относится сам губернатор. Не отвечая на вопрос Абая, не удосужившись до конца выслушать его, он проговорил строгим тоном:

– Господин Кунанбаев, на этот раз ваши дела неважны. Очень плохи. Я не стану разъяснять, почему они плохи. Ибо вы человек образованный, много знающий, опытный. Весьма образованный человек! В соответствии с просвещенностью и вина ваша может быть весомей. Более мне нечего вам сказать. До свидания!

Абай даже ничего не успел возразить: юркий Лосовский повернулся и ушел – по-прежнему с холодным, хмурым лицом.

Дело принимало довольно опасный оборот. Абай разыскал в толпе Кокпая и Дармена и рассказал им об этой встрече, добавив:

– Лосовский увиливает, поджав хвост. А я ведь считал его чиновником, не лишенным справедливости. Да и ко мне он был прежде куда как более приветлив. Стало быть, начал портиться, попав в губернский дуан.

После встречи с Лосовским в душе Абая стала медленно вскипать досада. Сейчас, оказавшись в толпе, выстроившейся на площади, он с неудовольствием оглядывал лица рядом стоявших. Вот группа людей, они говорят что-то друг другу, поглядывая на него издали... Оказывается, он пришел сюда позже других, которые что-то коварное устраивают против него.

Многие сделали вид, что не заметили Абая. Иные, узнав, сдержанно поприветствовали его неопределенным движением головы.

Всюду стоял многоголосый ропот, нарастая по мере того, как приближалось явление чиновников. В этом неразборчивом гомоне можно было различить отдельные слова, произносимые с особым подобострастием: «сановник», «жанда-рал», «аким», «тот самый начальник».

Вдруг на лицах застыло какое-то общее счастливое выражение. Все внезапно замолчали. В стороне белых юрт началось какое-то движение, быстро пробежал и скрылся за войлочным пологом белой казенной юрты стражник в фуражке... И тут перед глазами волостных, выстроившихся полукругом на площади, – словно в блеске пламени, засверкали ножны сабель, медные пуговицы, золотые погоны.

Казахские волостные тотчас вытянулись в один ровный ряд, зашумели, загалдели, перебрасываясь накоротке.

– Идут!

– Уездные! Акимы! Уа!

– Сам жандарал!

– Пай-пай! До чего же величав!

– Глаза слепит!

– Аж страх нагоняет! Мурашки бегут по спине!

– Не зря говорят: «властитель подавляет своим величием»!

Так, суетливо и беспокойно, не стесняясь ни чиновников, ни друг друга, загалдели стоявшие в ряду – бии, аткаминеры, привыкшие вечно заискивать, угождать всякому начальству.

Неизвестно откуда взявшись, на площадь высыпали есаулы, урядники, жандармы и, быстро разделившись на две шеренги, замерли на караул. Этим живым коридором и зашагали долгожданные чиновные гости. Они ступали широким, уверенным шагом, сверкая и звеня своими крестами и медалями.

Впереди всех выступал главный судья – рослый, лысый, широкогрудый и статный, с кругло стриженой рыжеватой бородой. Он весь так и блистал на солнце – и новыми эполетами на плечах, и золотым аксельбантом на груди, и сияющей лысиной. Роскошный пояс с позументами перетягивал довольно вместительный живот. Изящная сабля с рукоятью из черненого серебра свисала на перевязи через плечо.

За судьей шли уездные главы в чине полковников. Далее двигались советники, письмоводители, облаченные в черные штатские фраки и сюртуки.

Вдруг по рядам волостных прошелся суетливый шепот: «Жандарал! Омай, жандарал!» Волна короткого шепота, словно шелест камыша, тотчас пронеслась над всей толпой, обойдя стоявших казахов, будто меж ними пронесся ветер.

– Жандарал!

– Что ни на есть – настоящий жандарал!

– Да он и лицом, смотри-ка, весь белый, представительный! Е, таким и должен быть белый жандарал!

Встречающие все галдели и никак не могли успокоиться...

Тем временем генерал подошел к ряду волостных и, двигаясь справа налево, заранее определив для себя значимость того или иного человека, принялся довольно бодро протягивать волостным свою руку. Рядом с генералом мелко семенил невзрачный курносый человечек, и на его маленьком сморщенном лице ясно читались угодливые желания: «если что, может быть, я того. пригожусь?» Это был, конечно, толмач – низкорослый, кругленький казах.

Волостной Ракыш из кереев оказался в ряду первым – первым и протянул руку жандаралу. Ракыш походил на человека, отжившего свое, хотя и был далеко не старым. Он стоял, крепко прижав к груди остроконечный каракулевый черный тымак. Волостной будто был переломлен пополам – в своем застывшем поклоне. От рукопожатия «жандарала» ноги Ракы-ша затряслись в мелкой дрожи, будто и впрямь ему перебили хребет. Было видно, что этот человек совершенно не в силах совладать с подобострастной трясучкой, его язык заплетался, и Ракыш сумел промямлить только лишь одно: «Здрясити, ваше высокородие!»

Тем временем жандарал уже перешел к следующему волостному, протягивая ему руку, и тот в точности повторил все движения и слова Ракыша, будто бы Ракыш и задал некий должный тон. И третий, и последующие – каждый переминался с ноги на ногу, сучил коленями, не переставая прижимать к груди свой тымак или борик. Никто из них так и не собрался с мыслями, не пришел толком в себя. Переломанные в поясе, скрюченные, они смахивали на каких-то издыхающих существ, корчащихся от боли, взывающих к Аллаху в свой смертный час. Все они повторяли одно и то же, те же жалкие слова, что и Ракыш: «Здрясити, ваше высокородие! Здрясити, ваше высокородие! Здрясити...»

Казалось, никто и не знал других русских слов. Никто не осмелился даже назвать себя, представиться перед сановником. Уездные начальники, идущие вслед за генералом, брезгливо кривили губы. Так продолжалось до самой середины ряда, пока генерал не подошел вплотную к Абаю.

Увидев этого казаха, столь отличного от толпы других, «жандарал» удивленно вскинул брови. Это был какой-то иной казах, нежели все те, которых он уже отметил своей десницей. На этом человеке был длинный бешмет, скромный, но хорошо, на городской манер пошитый, и чапан его был тонкий и серый, а не как у других – грубый форменный. Да и цепочки с большой медной бляхой, тускло блещущим знаком власти, при нем вообще не было.

Перед ним стоял человек весьма представительного вида, и стоял он свободно, с достоинством. Протянув руку, он учтиво склонил голову, как это делают хорошо воспитанные люди, и внятно, звучным голосом произнес по-русски:

– Здравствуйте, ваше превосходительство!

И следом же, пожимая генералу руку, представился:

– Ибрагим Кунанбаев!

Губернатор, до сих пор шедший без остановок, теперь отступил на полшага назад. Сказал, оглядев Абая с головы до ног:

– Кунанбаев! Тот самый смутьян?

Несколько мгновений они молча смотрели в глаза друг другу, затем продолжили говорить на русском языке.

– Да, ваше превосходительство, это я, – чуть заметно улыбнувшись, ответил Абай.

– И отчего же вы сделались таковым?

– Есть на то причины... Я против действий некоторых людей. Если угодно, даже борюсь с ними.

– Вам-то что до них? И зачем непременно бороться?

– Борьба – это закон жизни. Разве не все живое и неживое существует в борьбе? Все мы как-то боремся – и я, и вы, ваше превосходительство.

Щеки и лысина «жандарала» вдруг налились кровью. Да что это такое? Как смеет какой-то степной киргиз дерзить ему! При таком торжественном выходе, да перед уймой народа -так беззастенчиво, безбоязненно вступает с ним в разговоры. Вот арестовать его сейчас же – ведь жалоб на него достаточно, и они дают основание.

Впрочем, гнев тут же отпустил жандарала. Вот так, сейчас арестовать, – а что скажет эта степная публика? Скажут, что арестовал вместо ответа на слова. Будто бы ответить не смог. Нет, надо по-другому действовать. Спросил холодно:

– С кем же вы боретесь и с какой стати?

– Меня вообще тревожит зло, в любом его проявлении.

– А если кто-то считает злом лично вас? Многие так и отзываются, и бумаги на вас приходят.

– Это известно. Чего в жизни больше – зла или добра? По моему разумению, зла и злодеев больше. Потому и закономерно, что их голос преобладает.

Окружающие притихли, было слышно, как поодаль, где стоял Оразбай, кто-то шепчется на казахском языке. Это были Молдабай, Абыралы и Жиренше, они тихо переговаривались меж собой: «Заговорил с жандаралом!» – «А ведь жандарал и не сердит!» – «Может, и общий язык нашли?»

Сгорая от нетерпения, Оразбай подступил к Жиренше, такому же глухому на русский язык, как и он сам: «Он, что – ругает? Допрашивает?» и, озираясь, словно тугой на ухо, замер в ожидании ответа.

«Жандарал» все еще продолжал стоять возле Абая, похоже, не собираясь двигаться дальше.

– Вы так утверждаете?

– Да, именно так, ваше превосходительство!

– Можете доказать ваши слова?

– Вполне уверен.

– Ну... посмотрим! Следуйте за мной! – вдруг сказал «жан-дарал» и, не оглянувшись на Абая, продолжил свой путь. Абай, выйдя из толпы казахов, спокойно последовал за ним.

Ни сам Абай, ни стоявшие рядом казахи, ни даже толмачи, так или иначе владевшие русским языком, – никто не понял внезапной перемены в поведении «жандарала». Ясным было лишь то, что Абаю предлагается какое-то испытание. Не совсем понимая его сути, он двинулся за «жандаралом».

Абай шел с твердой решимостью отстаивать свое, чего бы это ни стоило. На миг ему показалось, будто он понял, что так насторожило «жандарала» в их скорой словесной перепалке. Нет, не отступит он перед этим человеком, какое бы жестокое испытание ни ожидало его!

Эти мысли приободрили Абая: он шел с высоко поднятой головой, отчего даже казался выше ростом. Его взгляд, одухотворенный новой решимостью, можно было принять за высокомерный, особенно это чувствовалось рядом с общим настроением угодливо согнувшихся волостных. Словом, Абай, идущий сразу же за «жандаралом», теперь тоже выглядел как сановник. То, что происходило, было для окружающих совершенно непостижимым, ввергающим в сильнейшую растерянность, – и могло бы вызвать у Абая искренний смех, если бы он сам имел возможность и время понаблюдать.

Несмотря на то что до сих пор еще никто не понял, с каким намерением «жандарал» взял с собой Абая, все волостные и бии принялись выказывать почет и ему. Вот они кланяются «жандаралу», со своим неизменным «Здрясити, ваше высокородие!» Затем, протянув обе руки Абаю, и ему оказывают достойный сановника почет, льстиво лопоча: «Удачи вам, мыр-за!»

Абай молчит, едва сдерживая улыбку. «Жандарал» оглядывается через плечо, косится, видит, что волостные явно оказывают уважение, как достойному из достойных – кому? Человеку, которого он взял с собой от злости!

Выделив из толпы Абая, чтобы припугнуть его для острастки, «жандарал» даже и не думал, что этим самым он сейчас устрашает не его, а всех остальных казахских толстосумов и власть имущих...

Остаток пути вдоль ряда волостных губернатор прошел быстро, повернул назад и возвратился вдоль ряда, не задерживаясь. На обратном пути он оглянулся и, как видели все, завел разговор с Абаем.

По мере того, как «жандарал» и его свита удалялись по базарной площади, Оразбай, Жиренше и другие немо пожирали глазами спину Абая, широкие ладони рук «жандарала», которыми он размахивал, явно увлеченный беседой. Все ждали, чем она закончится: зайдет ли Абай в дом «жандарала» или же нет? Может быть, сановник передаст его у порога кому-то из подчиненных, то есть, сейчас же арестует.

Смысл такого странного поведения сановника должен был выясниться в самый последний момент. Вдруг Жиренше, увидев наконец развязку, в сердцах хлопнул себя по бедру камчой, надвое сжатой в руке. «Жандарал» и Абай вместе вошли в белую восьмиканатную юрту, поставленную для сановника. Никто из свиты вслед за ними не вошел: лишь замелькали спины уездных глав и советников, расходившихся по соседним юртам.

Оразбай был потрясен всем, только что увиденным, пытаясь найти в этом хоть какой-то смысл. Они с Жиренше так и остались стоять, словно два истукана, молча глядя на дверь белой юрты.

Меж тем прошло немало времени... Кто-то подошел и встал справа, двое-трое весело и громко беседующих казахов. Оразбай и Жиренше обернулись и увидели смеющихся людей, причем смеялись они, похоже, именно над ними, Ораз-баем и Жиренше, и были это не кто иные, как друзья Абая -Дармен, Баймагамбет и Серкеш, молодой джигит из жатаков.

Этот последний, прищурив маленькие глазки, широко открыв рот, веселился в полное свое удовольствие:

– Вон, гляди, теперь враги сдохнут от зависти! – говорил Серкеш, показывая Баймагамбету на дом «жандарала», явно подразумевая, что там происходит что-то радостное для них.

Стоявший рядом Баймагамбет тоже увидел это, обрадовался и теперь уже тыкал кулаком в бок Дармена, указывая в сторону белой юрты:

– Дармен, видишь вон того урядника? Не два ли стакана чая несет он на подносе?

Оразбай и Жиренше вытянули шеи, также заметив, как блеснул поднос в руках урядника, который как раз в эту минуту входил в белую юрту. Жиренше с досадой махнул рукой. Ничего не сказав друг другу, они повернулись и отошли.

Им было невдомек, что трое джигитов намеренно встали столь близко и вели свои разговоры столь шумно, чтобы только позлить враждебных баев. Теперь, когда они удалялись, Дармен громко провозгласил новую, смерти подобную весть, словно бы стреляя им в спину:

– Говорили, что жандарал на каторгу сошлет Абая, а он ему вот какой прием оказывает! Одного Абая к себе и пустил, даже полковникам не позволил зайти. Пусть всегда светит удача нашему Абаю-ага! Да сгинет завистливый враг!

Он говорил нараспев, словно читая стихи или же оглашая приговор-проклятье. Оразбай и Жиренше делали вид, что не слышат его, продолжая пристально следить за юртой «жан-дарала». Рядом остановились несколько волостных, со столь рьяной лестью встречавших недавно сановника. Среди них был Ракыш, известный лицемер и словоблуд. Он потерся недолго возле Оразбая, затем подошел к Дармену и его друзьям, принялся выспрашивать:

– Е, ну как? Это куда же забрали Абая?

Дармен и Баймагамбет перемигнулись. Чтобы сговориться о дальнейшем, им не надо было слов: достаточно одного незаметного кивка. Тут же для ушей окружающей публики, которую составляли Ракыш, стоящий рядом, а также Оразбай и Жиренше, остановившиеся чуть поодаль, в кругу волостных, был с ходу сочинен следующий разговор.

Начал Дармен:

– Е, на этот раз жандарал непременно найдет общий язык с Абаем!

– Да и сам советник сказал давеча: «Абай будет чиновником всех волостей»! – подхватил Баймагамбет.

– А еще советник сказал: «Достаточно одного разговора с жандаралом, и Абай даже может стать главным судьей»!

– Это точно! Вот увидишь, Абай сегодня же выйдет из этого дома главным судьей!

Дармен с Баймагамбетом все болтали, изображая людей всезнающих, но чересчур словоохотливых, тех, кому доставляет радость сама болтовня. Не удержавшись, к ним почти вплотную подошел Жиренше. Он глубоко засунул свой подбородок в ворот, словно козел, пригибающий голову при виде собаки. Слушал, выпучив глаза от удивления.

– Разве могут быть ложными новости, что идут прямо из конторы? – говорил Баймагамбет. – Сам же видишь! В доме жандарала один только Абай!

– Жандаралу словно невдомек, что есть и остальные волостные. Для него их медные цепочки – все равно, что собачьи ошейники!..

Сказав так, Дармен обернулся. Сделав вид, что только сейчас заметил Ракыша и остальных, с блестевшими на груди значками, он, будто бы смутившись, замолчал.

Ракыш и еще один волостной помоложе, безбородый, подойдя к джигитам, принялись расспрашивать:

– Уа, голубчики, что вы сказали! – воскликнул безбородый. – Неужели, на самом деле, жандарал так добр к Абаю?!

– Выходит, такого же мнения и сам советник... – задумчиво проговорил Ракыш. – А ведь есть же и те, кто завидует Абаю, замышляют, собаки, всякое зло против него!

Последние слова Ракыш произнес заискивающе, пытаясь искренне угодить Дармену и Баймагамбету.

Дармен прыснул со смеху. Только вчера в юрте Оразбая Ракыш честил Абая на чем свет стоит. А теперь, как ни в чем не бывало, виляет, словно пытаясь уловить носом переменившийся ветер. Зная Дармена как одного из единомышленников Абая, Ракыш намеренно пускает пыль в глаза, с расчетом, чтобы тот выгодно донес о нем Абаю.

Это поняли не только Дармен, но и Оразбай с Жиренше. В досаде махнув руками, оба отвернулись и ушли.

Тем временем между Абаем и «жандаралом» шел упорный разговор, который будто бы и не кончался, продолжаясь в том же духе, что и на площади, при большом скоплении людей. «Жандарал», внимательно глядя на Абая, спросил, с какой целью и с какими людьми он враждует. Вспомнив о своем недавнем гневе, «жандарал» нагнал на себя суровый вид и вдруг начал громко кричать:

– Вы самый первосортный смутьян! Вам не место в степи! Такого, как вы, нужно изгнать отсюда! Против вас написали жалобы почтенные, уважаемые люди со всего края, люди, которым власти доверяют, – известно ли вам это? Говорите правду, что вам нужно в степи? Почему вы вечно ссоритесь, враждуете с теми, кого поставила власть?

Абай молчал, ожидая, пока «жандарал» успокоится. Тот и вправду несколько понизил голос.

– Бороться буду, бороться!.. – ехидно повторил он слова Абая, будто передразнивая его. – У меня в руках имеются вполне веские доказательства, которых достаточно, чтобы сейчас же, с этого места, в течение двенадцати часов – отправить вас в Семипалатинскую тюрьму, а затем сослать на самую дальнюю каторгу Сибири, чтобы впредь в казахской степи не было и слышно вашего имени.

С первых минут встречи Абай не видел на лице «жанда-рала» хоть сколько-нибудь обнадеживающего выражения. Теперь в его словах звучала уже явная угроза. Но Абай не боялся: напротив, сейчас он чувствовал себя намного выше, благороднее «жандарала». Сильнее... Разгневанный сановник выглядел глупым, его суждения – поверхностными.

– Ваше превосходительство! – начал Абай. – Я враждую с этими людьми вовсе не потому, что вы их выдвинули во власть. Я же ведь сказал: борюсь с ними, потому что они злодеи!

– Какое вы имеете право называть злодеями людей, избранных в акимы?

– Если бы вы узнали всю правду, то и сами не только назвали бы их злодеями, но и многих подвергли справедливому наказанию.

– Приведите же доказательства! Либо вы убедительно перечислите преступления этих людей, либо, если ваши слова окажутся клеветой, наветом на наших акимов. В таком случае, сразу при выходе из этого дома я к вам приставлю жандармов, чтобы прямиком сопроводить вас в тюрьму.

Говоря, жандарал звучно постукивал пальцами по столу. Абай все еще не терял самообладания. Спокойно глядя на генерала, сказал:

– Хорошо, ваше превосходительство! Я принимаю ваше условие и со своей стороны посчитаю за гуманность, проявленную ко мне, тот факт, что вы сами пожелали разобраться, а не поручили это какому-то недалекому чиновнику, неспособному вникнуть в суть дела. Только прошу вас позволить мне высказаться, выслушайте меня до конца!

«Жандарал» резко повернулся к Абаю, застыл без движения в глубоком раздумье... Затем принялся безмолвно расхаживать, слушая, что говорил Абай.

Его речь была долгой: он перечислил все крупные споры, раздоры, набеги, беспрерывные случаи барымты, по поводу которых и был созван чрезвычайный сход в Карамоле.

– Если прямо назвать преступления, – говорил Абай, – то вот они: воровство, ложное свидетельство, разбазаривание казны, набеги на соседей, угон чужого скота, создание преступных шаек и, наконец, убийство людей. Со стороны власть имущих все это прикрывается ложными «приговорами», выгораживанием преступника и обвинением невинного – все эти дела творятся благодаря взяткам, беззаконию со стороны властей, угнетению многочисленных смирных и кротких людей, разорению их. Если собрать сотворенные здесь дела, то это и будет настоящее злодейство. Одним словом – напасть, беда народная.

Абай был чрезвычайно рад, что ему выдался такой случай: впервые столкнуться лицом к лицу с большим чиновником, и не задумывался, чем все это может обернуться. Решил от имени простого народа поведать «жандаралу» обо всех тягостях и нуждах степного люда.

Если бы губернатор сумел понять все нарекания, дойти до сути людских заявлений, его горестных слов, то он бы прекрасно представил себе, с кем враждует Абай, который говорил все начистоту, не стремясь обелить себя, тем более, открыто называть чьи-либо имена.

– Вы спросите, и кто же творит все это? – продолжал Абай. – Зачастую это делают известные акимы, сидящие в каждой волости, которые владеют многочисленными стадами скота, имеют при себе немало джигитов, в их распоряжении и казенная печать, контора. Ну а страдающим, ограбленным, ищущим, но не находящим справедливости, после всех таких преступлений, беспредельного злодейства остается простой, смиренный народ. Многочисленный люд вынужден терпеть постоянное насилие и притеснение со стороны этих самых злодеев, у которых развязаны руки, и все им дозволено.

«Жандарал» был уже достаточно хорошо осведомлен об Абае, знал его не только по заявлениям Оразбая и его окружения, но и по многим другим бумагам... Перед самым отъездом сюда ему принесли большой ворох «приговоров», которые привез в контору Алмагамбет. «Приговоры» с многочисленными подписями свидетельствовали об общих пожеланиях не одного, а многих аульных старшин. Во всех этих бумагах постоянно назывался Ибрагим Кунанбаев.

Чиновник поначалу думал отпихнуть их, решив, что это привычные степные челобитные. Однако написанные прекрасным русским языком, столь ясно и прилежно, строки заявлений невольно приковали взгляд. Здесь, наряду с поддержкой Абая казахами, был и акт, составленный русскими крестьянами-переселенцами, и последние действия Абая в защиту жатаков. Именно эти обстоятельства крепко обескуражили «жандара-ла» перед самым отъездом сюда, заставили его сильно призадуматься относительно Ибрагима Кунанбаева.

– Бумажное разбирательство требует большого труда, -продолжал Абай. – Уездные главы не в состоянии пресечь многочисленные преступления, соответственно, и судьи не могут наказать настоящих злодеев. А теперь вот, раздоры, стычки – столкновения между волостями трех-четырех дуа-нов дошли и до конторы губернии. Вы сами и приехали сюда, обратив свое внимание на жалобы, именно – чтобы бороться со злом.

«Жандарал» уже давно заметил, что перед ним не рядовой склочник, размахивающий ябедами в свою личную выгоду. В этом киргизе, который явно был не тем человеком, которого он ожидал встретить в степи, проявлялась твердая воля, стремление быть заступником народа – «защитником, глашатаем, борцом». Чем больше он замечал это, тем сильнее вскипал неприязнью к Абаю.

В конце концов он сделал такой предварительный вывод: перед ним некий степной оригинал, превратно воспринимающий окружающие явления и делающий из них весьма вредные заключения. Кроме того, этот несуразный степной адво-катишка с наивностью, присущей многим неопытным людям, не ведает, кому, что и как говорить... Ему захотелось узнать об Абае больше: о его целях и помыслах, разговорить, выведать всю подноготную, вызвать его на откровенность. Он спросил:

– Кунанбаев, но почему же те, о ком вы говорите, все как один представляются уважаемыми и достойными людьми? Вы понимаете, против кого делаете свои выпады? Мы выбираем людей для выдвижения в волостные управители киргизской степи. Всех их вы называете злодеями. Если я правильно понял, то ваши убеждения сильно отличны от наших, разве не так?

Говоря, он наблюдал за Абаем холодным, испытующим взглядом. За его словами чувствовалось намерение обвинить самого Абая: мол, если так уж никудышны акимы степи, выдвинутые нами, то мы тоже должны быть плохими! Вы это хотели сказать?

Истекающая минута представлялась Абаю крайней гранью противостояния, его опасной чертой. Все свои доводы Абай высказал, дальнейшие выводы – воля самого чиновника. С этим эгоистичным, самолюбивым человеком было бесполезно продолжать разговор. Абай рассмеялся, будто генерал только произнес какую-то шутку, и сказал:

– Ваше превосходительство! Обо всех этих грустных обстоятельствах вам может поведать любой человек в степи, конечно, если вы его спросите. Я же говорю об этом только потому, что впервые в своей жизни встретился с таким большим сановником и посчитал своим долгом рассказать обо всех бедах степи, которой вы правите. В ваших руках огромная власть. Если решитесь искоренить вражду, отсюда беды и напасти, то это вам под силу. Я же отнюдь не горю желанием стать акимом. От встречи с вами мне ничего не нужно, кроме справедливости.

«Жандаралу» не понравились эти слова, да и сам казах вызывал у него все большее раздражение. Своими светскими манерами, глубокими мыслями и ладным языком он опровергал устоявшееся понятие «жандарала» о казахах: он считал их тупыми, темными людьми, способными лишь покорно подчиняться властям. А этот, мало того, что в бешмете из дорогого сукна, но и держит себя независимо, на равных с ним и по манерам поведения, и по уму.

– Я думаю, что вы не посвящены в истинное положение дел, – добавил Абай. – Я намеренно рассказал вам о многом, творящемся в степи, чтобы вы знали об этом.

Еще не договорив, Абай заметил, что холодный взгляд «жандарала» вдруг ушел в сторону, стал еще более жестким. Абай, сидевший лицом к тору, обернулся. В дверях, вытянувшись у порога, стояли двое, похоже, они только что вошли. Первый был средних лет русский – скромно одетый, с опрятной бородой, второй – с зажатым под мышкой тымаком – Ба-заралы. Вот уж кого Абай не ожидал здесь увидеть!