Текст книги "Путь Абая. Книга III"
Автор книги: Мухтар Ауэзов
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 31 страниц)
Высказав это, Абди сразу поник, плечи его обвисли и вздрогнули, в глазах сверкнули слезы.
Шубар отозвался первым – ткнул в бок кнутовищем камчи сидящего рядом на коне Кокбая и с насмешкой сказал:
– Ты смотри! Как жалобно поет!
Надменно поглядывая на потного жигитека, Шубар брезгливо морщился. Абай метнул на него недовольный взгляд. Он-то воспринял слова Абди совсем по-другому. На минуту тяжело задумался. Потом вскинул голову и произнес резким, жестким голосом:
– Эй, люди! Вы что, не слышите? Совершается произвол, народ безжалостно грабят. Допустимо ли это?
Ему ответил первым опять-таки Шубар:
– Они соседи Такежана. Между соседями чего только ни бывает. Ссорятся, потом мирятся. Пусть и разбираются между собой по-соседски. Не к вам надо им обращаться с жалобой, а к мирзе Такежану, отцу Азимбая.
Абай тяжелым взглядом оглядел Шубара.
– К Такежану, говоришь? К тому, от которого исходит обида? Плохие твои слова, – ведь бедняки обращаются к нам, чтобы мы помогли им и защитили от обид сильного бая.
– Такежан нам тоже родственник, и он тоже может обидеться... А вам зачем это нужно, Абай-ага? Зачем тяжбы, хлопоты, ссоры? Вы лишитесь покоя, не сможете работать над стихами. Боюсь, все это нанесет урон вашим занятиям.
– Апырай! Да пропади они пропадом и стихи, и творчество, если рядом люди проливают слезы! Они будут плакать от горя и страданий, а я – потихоньку писать свои стихи? Что за глупости, Шубар?! – Абай сердито уставился на него. – Ты что, только на это и способен при виде того, как обирают людей и по-злодейски обходятся с ними?
– Воля ваша, поступайте, как знаете! – с недовольным видом буркнул Шубар.
Абай решительно обернулся в седле к Магашу и Дармену.
– Немедленно поезжайте вместе с Абди, – распорядился Абай. – Передайте от меня Азимбаю: пусть прекратит косьбу. Не стоит людей доводить до отчаяния!
Магаш и Дармен тотчас поскакали вместе с Абди, в обратную сторону. Абай с остальными отправились дальше...
Когда Магаш со спутниками подъехал к месту происшествия, восемь косарей Азимбая уже вовсю размахивали косами, подчищая участок семи бедняцких аулов. Покос в этом году сильно запоздал, трава стояла рослая, густая, но перезревшая – уже пожелтевшая, жесткая. Проезжая краем обширного покоса, Дармен заметил:
– Чего же они не скосили раньше? Ведь трава перестояла.
– Мимо наших зимовок проходило на осенние джайлау много караванов. Мы стерегли свои покосы от потравы, днем и ночью сторожили их, не косили, а то ведь сено скошенное могли и унести. Оставили покос на более позднее время, -видишь, что получилось! Так и налетели! Косят вовсю! А ведь сказано было им: подождите, посредников позовем, рассудят нас по справедливости! Но есть ли для Азимбая суд? Он сам для себя суд и расправа!
Маленькой толпой, человек в десять, стояли жигитеки из бедных аулов и молча наблюдали, как лихо работают восемь пришлых косарей. Среди жигитеков, кроме двух-трех караса-калов среднего возраста, с побуревшими бородами, остальной народ был весь молодой – крепкие джигиты, такие, как Сержан, Аскар. Их лица ничего хорошего не обещали. На покосе присутствовал и сам Азимбай – он единственный был верхом на лошади. Кони косарей были, видимо, отогнаны подальше.
Молодой еще бай, отпустив поводья, вольготно распахнув чапан на животе, шагом ехал по краю поля, давая коню время от времени похватать траву на ходу. Приближавшимся путникам Азимбай вначале был виден со спины, широченный распахнутый чапан его надувало ветром, и сзади тучный Азим-бай выглядел поперек себя шире. Такого жирного бая ничем не прошибешь, жалости от него не жди, – думалось каждому, кто глядел на него.
Трое путников сравнялись с косарями одновременно с Азимбаем. Тотчас подошли и жигитеки семи аулов. Все тепло поздоровались с Магашем, с Дарменом, косари сдержанно смотрели на жигитека Абди. Жигитеки догадывались, что молодой Абаев сын послан отцом для улаживания их раздора с иргизбаями, с Азимбаем, и потому заметно приободрились.
Магаш начал без предварения, прямо и открыто:
– Что же ты, Азеке, позволяешь себе? Зачем вступил в тяжбу с бедными родичами, притесняешь их? Разве это дело?
– Ничего особенного тут не случилось! Подобрал то, что они сами бросили. Не нужен был им покос, вот я взял да и начал здесь косить! Какие дела, Магаш?
Беднота жигитекская так и взвилась, заполошилась:
– Е! Е! Кому это не нужен?
– Как это – бросили?
– Разве мы вам сказали: не будем косить, давайте косите вы? С чего взяли! И не договаривались ни о чем! – Сержан, Аскар и Абди грудью пошли на Азимбая. Его конь попятился. Широколицый Азимбай уставил свои глазки, в красных узелках распухших вывернутых век, на джигитов, переводя взгляд с одного на другого. Не отвечая жигитекам, Азимбай заговорил с Магашем:
– Ту-у! Да они тут наплетут тебе всякой чепухи! Только тогда, когда я начал косить, они и запричитали: «это наше добро», «не отдадим», «заплатите» – словно последний кусок у них изо рта вырывают. Эти хитрецы хотят продать то, что само выросло в степи. А ведь смотрите, – до сих пор и не думали косить траву, вон, она вся побурела! До осенних холодов трава оставалась стоять некошеной!
– И ты решил сам косить на нашем урочище? Взять чужое? А ведь отлично знаешь, мырза, в чем дело! Знаешь, что мы сберегли траву от проходящих караванов. Для нас, которые без скотины, нет спешки, чтобы скорее заготавливать сено, -и это ты тоже знаешь, мырза! Останови своих косарей! Давай разбираться! – напирал со своей стороны Сержан.
Азимбай начал клокочущим от злости голосом грозить:
– Е! Ты собираешься мне указывать? Шире раскрой глаза: кто перед тобой?
– Стой! Прекращай косить! – протяжно крикнул Абди, мигом спрыгнул с коня. – Не давайте косить! А вы, косари, остановитесь!
– Не останавливаться! Не слушать его! А я посмотрю, что они будут делать! – заорал Азимбай, выпрямившись в седле, угрожающе поднял камчу, крепко сжимая ее в руке.
В эту же секунду Аскар, Сержан и Абди бросились вперед и встали перед косарями.
– Трава выросла на нашей земле, что волосы на нашем теле! Хочешь косить траву, коси наши тела! – крикнул черноусый Абди и, сбросив с себя чапан, предстал перед крайним косарем нагим по пояс, во всей ладной красе своего крепкого молодого тела.
Этим крайним косарем оказался джигит огромного роста, ширококостный, жилистый – сын вдовы Ийс из аула Такежана, имя джигита было – Иса. Он перестал косить, поднял косу, поставил ее концом косовища на землю.
– Не останавливайся! Коси! – рявкнул Азимбай, оскалившись, привставая на стременах, с поднятой камчою в руке...
Высокорослый Иса не послушался приказа бая. Два других косаря, оказавшиеся перед преградившими им путь Аскаром и Сержаном, тоже остались стоять. Продолжал махать косой, испуганно поглядывая на Азимбая, лишь один чернобородый приземистый его табунщик. Все остальные стояли. Азимбай налетел на них, с поднятой камчой, вначале на высокого, широкоплечего Ису. Грязно выматерил его:
– Почему не слушаешь меня? Отца твоего. тещу!
– Эй, мырза, я что, человека должен убивать? Он такой же бедняк, как я! – отвечал Иса, и тогда бай с налету два раза, наперекрест, хлестнул его по плечам камчой.
Глаза Исы словно метнули искры в сторону Азимбая, схватив за косовище, он далеко отбросил косу.
– Не буду косить! Сам убивай человека, кровопийца! – взбунтовался работник и решительными шагами ушел в сторону с покоса.
Бай на его место поставил чернобородого табунщика. Указывая ему на Абди, стоявшего перед ним, с яростным хрипом выкрикнул:
– Секи его по ногам! Тварь поганая, вздумал перечить мне!
Ошалевший, перепуганный табунщик, заворотив черную бороду в сторону бая, не глядя перед собой, завел в сторону косу, собираясь махнуть ею. И тут Магаш и Дармен одновременно подскочили к нему.
– Стой!.. Башка дурная!
– Апырай! Ты что делаешь?
Лезвие косы свистнуло над самой землей, под ногами Абди, он быстро шагнул вперед и придавил стальную косу ногою. Затем, вырвав ее из рук чернобородого работника, разъяренный Абди в два счета переломил косовище и короткий конец его, вместе со стальным лезвием, взял в руки и выставил перед собой, как некое страшное оружие.
Мгновенно Сержан и Аскар, последовав его примеру, отобрали косы еще у двоих косарей и, выставив их наперевес, лезвиями вперед, двинулись на Азимбая.
Теперь уже Магаш и Дармен стали громко кричать на них:
– Эй, неразумные! Что вы делаете? Бойню тут хотите устроить? Придите в себя – обе стороны! Азимбай, останови своих! Абди, брось сейчас же косу!
Абди и его товарищи косы опустили, но бросать их не стали.
Азимбай соскочил с коня и стоял, темнее тучи, словно загнал весь гнев в себя. Приезжие тоже спешились, все стали большим кругом. Магаш намеренно повел разговор самым спокойным образом, в хорошем тоне. Это должно было попридержать, приугасить ярость обеих сторон.
– Сородичи, меня послал к вам отец мой Абай... Он просил передать, чтобы вы разрешили спор мирно, без ссоры, ругани, драки. Азеке, в первую очередь отец имел в виду тебя. Вот его наказ: «Если хочет иметь сено, пусть покупает. Даст цену по обоюдному согласию. Бесчинствовать же ему не стоит! Мы не одобряем всякое его насилие!» Так передал Абай-ага, твой старший родственник. И ты найди понимание его словам и приди с людьми к согласию!
После таких весомых, убедительных слов, высказанных с благородной сдержанностью, Азимбаю ничего не оставалось, – чтобы не выглядеть мелко и подло, – как отвечать в том же духе и тоне. Свою злобу, упрямство и строптивость он вынужден был укрыть приличными словами.
– Раз Абай хочет так думать, пусть себе думает. Я ничего не имею против того, чтобы в наши споры вмешивался, как посредник, мой старший родственник. Но если Абай приходится мне дядей, то его старший брат, Такежан, – мой отец! И что же мне делать? Абай повелевает «не коси!», отец приказывает «коси!» Он ушел в кочевье, оставив мой аул заготавливать сено. Магаш, дорогой, мырза Такежан не только отец мне, – он старший брат Абая, потому и для тебя – отец! И он приказал: косить здесь...
– Повеление неправедное, содержит произвол и бесчинство. Нас с тем и послал Абай, чтобы не допустить бесчинства.
– Так он считает наши действия несправедливыми? Что же, пусть так считает, но тогда он об этом должен сказать не мне, а своему старшему брату, пусть попробует сам остановить его!
– А ты, Азеке? Будешь косить, пока отцы наши станут выяснять дело?
– Конечно, буду косить. Я выполняю приказ, который дал мой отец. Магаш, ты когда-нибудь сам пробовал противиться воле своего отца? Не было ведь такого? Вот и я такой же. То, что Абай послал тебя ко мне со своим приказом, – это он зря! Не ко мне надо было обращаться, а к мырзе Такежану. Вот мои последние слова, и больше я ничего не скажу, знать ничего не хочу! Все, брат! Мои люди будут здесь косить! – Как отрезав на этом, он пришпорил лошадь и ускакал, оставив посланцев Абая стоять рядом с бедняками-жатаками.
Заговорил один из них, седоголовый, худощавый старик Келден:
– Уа, джигиты, мы увидели воочию и услышали своими ушами и теперь точно знаем, чего ожидать от Азимбая. Ма-гаш, жаным, расскажи Абаю все, что ты увидел и услышал. Мы хотим, чтобы он узнал всю правду. А насчет Азимбая мы сами разберемся... Пусть делает, что ему заблагорассудится, пусть косит наше сено. Поставит стога. Ну, и назавтра же мы перевезем сено в свои дворы. Потом возместим Азимбаю расходы на косарей. Что скажете на это, джигиты?
– Тому и быть!
– Верно!
– По-другому не выйдет!
Все возрадовались, найдя такой простой и, главное, достойный выход из унизительного положения. Один лишь разгневанный Абди никак не мог успокоиться:
– Аттен! Жаль! – вскричал он. – Жаль, нет с нами Базара-лы! Нет нашего батыра! Нам бы сейчас засучить рукава и без оглядки ринуться в бой, сойтись с врагом и расквитаться с ним за все многолетние унижения! О, могучий Базаралы, достославный наш джигит! С тобою рядом мы не оробели бы, -пустили кровушку из наших мучителей! Но без тебя дни наши проходят в унижениях и обидах, о, славный азамат наш!
Прокричав все это, словно плач, Абди сел на землю, поставил перед собой на землю косу, уткнулся головою в косовище. В молчаливой скорби, в унынии, он умолк надолго, и джигиты безмолвно стояли рядом с ним. Магаш высказался коротко:
– На Азимбая-агу и Божья воля не подействует, мы видели. Расскажем все Абаю. Передадим и ваше решение. Но очень прошу, – повремените немного, подождите до ответного слова Абая!
Жатаки стояли молча. Они не знали, что сказать.
Магаш и Дармен сели на коней и собирались отправиться в обратный путь. Косари Азимбая толпой пошли на обед. Когда они проходили мимо, Дармен, хорошо знавший Ису, сына вдовы Ийс, приветливо обратился к нему:
– Иса! Ты добрый джигит. Показал себя достойным человеком. Не захотел сделать зла – и хозяину не подчинился, хотя давно работаешь у него...
– А ты как думал? Я не пес дурной, которого он может науськивать на кого хочет. Нет уж, на злое дело не пойду, хоть ты убей меня! Неужели я мог бы нанести хоть какой-нибудь урон уважаемому Абди? Да никогда на свете! – И с этим он удалился вслед за косарями.
Магаш и Дармен тоже направились по тому пути, каким прибыли сюда. Они уносили в душе не самые приятные чувства от встречи с Азимбаем. Джигитам не терпелось скорее обо всем рассказать Абаю.
2
Сегодня осеннее небо столь же пасмурно, как и вчера, – в сплошных переменчивых пестрых облаках. Серая юрта, поставленная Абаем и Айгерим, это осеннее жилье, сильно урезанное в размерах для сохранения тепла. В маленькой юрте размещаются хозяин и хозяйка, вместе с ними верная служанка и наперсница Айгерим – Злиха. Растопив очаг посреди юрты, она варила в казане свежину молодого стригунка, забитого утром.
Убранство юрты было под стать наступившим осенним холодам. На пол, на вышитые кошмы-сырмак, разостланы толстые стеганые корпе, сверху брошены пышные подушки под локоть. Вкруговую по стене, для ее утепления, вывешены вплотную друг к другу теплые, добротные, яркие ковры. На месте тора поверх узорчатого сырмака распластаны шкура архара и подстилки из кудрявой мерлушки.
В тесной, но уютной юрте нижняя часть стены выгорожена войлоками, коврами, пол застелен достаточно плотно и высоко, – так что холодная сырость осени не касалась людей, укрывшихся в надежном кочевом жилище. Ярко пылавший желтоватый огонь кизяка в очаге прогревал юрту по всему ее пространству, снизу и доверху, заставляя забыть о сырой, неуютной погоде.
После утренней трапезы, набросив на плечи легкую накидку-купи, подбитую верблюжьей шерстью, надев на голову шапочку-борик из меха козленка, Абай приступал к чтению книг, привезенных из города. Обычно на столе перед ним лежали книги Пушкина, Лермонтова, переводы на русский Байрона, Гете. Абай в эту пору своей жизни читал книги уже постоянно в очках.
По прибытии Магаша и Дармена из поездки к жигитекам состоялся обстоятельный разговор. Поначалу, выслушав джигитов, Абай даже несколько растерялся. Он не понимал, как ему надлежит теперь действовать.
Невеселые думы одолевали его. Для разума это непостижимо, но всякое насилие, похоже, не руководствуется разумом. Оно служит злу и существует извечно, как сама жизнь. Насилие проявляется сегодня в том же виде, что и пятьдесят, сто лет назад... Сумрак зла, никакого просвета... Вспомнились Абаю могилы Енлик и Кебека, их печальные судьбы. Размышляя об этом, Абай представил тех, от которых исходили жестокость, беспощадность, смерть – суть волчий закон. Меняются имена исполнителей этого закона, стихия зла остается та же. В одном случае это был Кенгирбай, в другом – Кунан-бай, сегодняшним днем исповедует волчий закон Азимбай. Когда-нибудь преодолеется ли в душах людей этот звериный сумрак зла?
Размышляя над этим, Абай пришел к соблазняющей, горькой мысли – покинуть их. Уйти в поисках другой страны, другой жизненной среды, нежели эта степная косность. Уйти? – и тут Абай усмехнулся над самим собой. Куда уйти? Он подумал, разумеется, о русской среде, о русском обществе, представление о котором получил через книги... Уйти... Но это следовало сделать, наверное, в более молодые годы, когда отваги и решимости было намного больше. Однако в годы молодости и мысли не приходило, что где-нибудь найдется страна, в которой тебе будет лучше, чем на милой степной родине! Что вокруг тебя может быть людское окружение – дороже твоих родичей. Ну а теперь что? Разве ты думаешь по-другому? А если бы и думал, – куда ты денешь свои годы, разменянные безвозвратно? Поздновато, дорогой, думать о том, чтобы отбросить все былое и вступать в новую жизнь.
Но, остановившись на этом, Абай вдруг почувствовал, что, – словно огненная искра! – его обожгла одна яркая мысль. Он подумал: вообще-то, уйти – это неплохое решение, но уходить надо не от родной среды, а от тех из этой среды, – даже очень близких, – от которых исходит эта жестокая косность. И одновременно надо искать как можно больше людей, – и среди родичей, и среди дальних, – для которых также невыносима степная тьма души. «К этому поиску ведет меня мое сердце, – оказывается, я всегда был устремлен к этому. Но выходить на этот поиск я должен во всеоружии знаний и духовных сил!»
Магаш и его товарищ молча ждали, не смея нарушить хода мысли Абая. Наконец он заговорил, высказывая всего лишь часть того, о чем он думал:
– Бессмысленно пытаться остановить жестокость, исходящую от чужих людей. Таких мы называем врагами. Но хуже врага тот, кто находится рядом с тобою и называется твоим братом, родичем. И у тебя нет ни силы, ни власти – поставить такого на место. Так и проходят дни нашей жизни – под пятою унижений, под гнетом торжествующего зла. Люди плачут – злодей смеется над ними. А что толку от их страданий и слез?.. Я думаю, правильно решили жатаки: «сено перевезем к себе». Другого решения нет. Пусть делают так – и это будет достойным ответом бесчинствам Азимбая и его приспешников... Но этой же осенью, до возвращения на зимники, мне нужно будет встретиться с Такежаном. Нельзя допустить, чтобы он задушил последнюю надежду бедных людей.
Придя к такому решению, Абай отпустил Магаша и его товарища.
Вечером они, сидя в юрте за чаем в кругу сверстников, с возмущением и досадой рассказывали о «собачьем поступке Азимбая». О том, как расстроился Абай. Какитай тут вспомнил, что Шубар говорил: жатакам надо самим разбираться с Такежаном по делу о покосах.
– Е, какой подвох скрывается за словами Шубара? Хотелось бы понять, что он имел в виду, говоря: «Это помешает Абаю писать стихи. Пусть жатаки сами разбираются с Таке-жаном».
– Ты прав. Здесь – уловка. – подтвердил Магаш.
Молодые, чистые сердца не принимали лжи, притворства, интриги.
Выступил и Акылбай, хорошо знавший Шубара.
– Ойбай, разве Шубар когда-нибудь перестанет быть хитрым? Он еще тогда почувствовал, что быть новым распрям между Такежаном и Абаем-ага. И решил держаться в стороне. А когда ссора произойдет, увидите, он скажет: «Я же вас предупреждал! Никто не должен вмешиваться в дела другого». На самом же деле, братцы, я думаю, Шубар почему-то в душе желает ссоры Абая с Такежаном. Находясь за шестью холмами, пытается подливать масла в огонь! Хочет затолкать обоих в ловушку распри.
Все задумались. Здесь и на самом деле была затронута одна из скрытых ран в душе Абая. Если племянник Азимбай был раной с названием «откровенное зло», то брат Шубар был «скрытое зло» – недругом коварным, лицемерным, цепким. От него было трудно избавиться: он сородич, постоянно трется в круге Абая. Абай же, человек добросердечный, удалить Шубара от себя не мог.
Думая об этом, Магаш опечалился. В тускло освещенной юрте повисла грустная тишина, но тут неунывающий Дармен перевел разговор на другую тему, заговорил о прошлом поэтическом состязании на охоте с ловчими ястребами...
Абай всю ночь ворочался без сна, тяжко вздыхал, не находил себе места. Утро настало такое же пасмурное, тусклое, как и его душа в этот час. Ненастная погода словно хотела лишить человека всякой радости, подавляла его. Не оттого ли и хотелось Абаю уйти, перелететь совсем в другой мир, отогреть сердце у очага с иным огнем? Он вновь обратился к Пушкину, как всегда, ища у него поддержки и утешения.
Айгерим сидела близко к огню, и чистое лицо ее, отражавшее беглый свет пламени, разрумянилось, купаясь в его лучах. Полы ее шубки, из шкурок лисьих лапок, покрытой плотным черным шелком, были с подбоем из куньего меха. Роскошность шубы дополняли крупные розовые жемчуга, вкрапленные в витые серебряные пуговицы. Белая женская повязка-кимешек, устроенная на ее голове с особым изяществом, сияла чистотой. Дорогая, нарядная одежда подчеркивала безупречную красоту зрелой, немного располневшей Айгерим. Сидя у очага, она шила мужу зимний тымак из меха красной лисицы.
Занятый чтением, Абай изредка поднимал голову от книги и взглядывал в небо за шаныраком, наблюдая погоду. Дважды он справлялся у Злихи, заходившей в юрту со двора: не расходятся облака? Не проясняется ли небо?
После утренней трапезы, совершенной в молодом очаге, пришли в юрту Магаш и Акылбай с друзьями. Вслед за ними отдельной группой явились привычные в ауле Абая гости, свои люди: Ербол, Кокпай, певец и скрипач Мука, Баймагам-бет и другие. Это были гости самого Абая. Дармен же, Какитай и молодой сэре Алмагамбет были гостями дома Магавьи.
Когда Ербол занял свое привычное место на торе, возле Абая, хозяин и у него спросил о погоде:
– Как там, снаружи? Не проясняется?
Абай снял очки, закрыл и отложил книгу и осмотрел присутствующих в доме. Айгерим, с улыбкой глядя на него, заметила:
– Что-то вы, дорогой, уже с самого утра который раз справляетесь о погоде! Или на дворе – лютая стужа зимнего джута?
Абай с откровенным восхищением посмотрел на жену. Яркий румянец горел на ее щеках, выразительно подчеркивая нежную белизну лица, безмятежно веселого. Ее мелодичный смех, словно звон серебряного колокольчика, высоко вознесся над серой будничностью и унынием осеннего ненастья. Смех Айгерим напоминал непроизвольную радость майского утра. Надолго задерживая свой взгляд на пригожем лице жены, Абай говорил ласково:
– Айналайын, ты точно заметила, что я часто справляюсь о погоде. Вместо этого мне чаще следовало бы поглядывать на тебя, и ни о чем таком не спрашивать! Хоть снаружи и пасмурно, а в доме моем, оказывается, светит солнышко! Посмотри, Ербол, она ведь сияет как радуга! Ну какая там серая осень сможет затмить такой свет!
Смущенная Айгерим пунцово покраснела. И вновь прозвучал ее негромкий переливчатый смех. И все, глядя на нее, заулыбались. Она же обернулась к Злихе и велела подавать гостям кумысу. Быстро был расстелен новый синий дастархан. Начиная с Абая, служанка стала подавать в желтых чашечках кумыс, наливая его из большой чаши половником, затейливо украшенным узорами из чеканного серебра.
Густой, матово-белесый осенний кумыс сегодня был особенно хорош. Не успевший перебродить за одну прохладную ночь, еще не пенистый, он скорее был по вкусу как саумал, отстоявшееся кобылье молоко. С особенным удовольствием выпив по первой чашке, гости стали нахваливать: «Ай да кумыс! Какой вкус, аромат! Одно удовольствие!» В предвкушении варившегося на ярком огне мяса, попивая кумыс, гости пришли в хорошее расположение духа. Создалась самая непринужденная обстановка, дружеский сход в доме Абая обещал быть интересным и приятным.
Вчерашний разговор о печальной судьбе Енлик и Кебека заставил задуматься всех, каждого по-своему. Старшие, Кок-пай, Ербол, Мука и Баймагамбет, разговаривали об этом еще с утра, до прихода к Абаю, находясь в гостевой юрте. Историю Енлик – Кебека лучше других знал Ербол. Он толковал о жестоком приговоре бия Кенгирбая как о деле, без всякого сомнения, вынужденном, – ибо тобыктинцы были слабы и малочисленны, заступиться за своего, виновного, джигита они все равно бы не смогли. Толкование Ербола ни у кого из старших не вызвало ни сомнения, ни возражения. Событие было воспринято просто как предание старины.
У молодежи, в юрте Магаша, эта тема также горячо обсуждалась с самого раннего утра. Молодые акыны круга Абая -Акылбай и Магаш, его сыновья, а также Какитай и Дармен при обсуждении трагедии Енлик и Кебека пошли в том направлении, которое обозначилось вчера: сострадание, жалость к убитым юным возлюбленным и осуждение тех, кто обрек их на смерть. В молодом кругу было как раз много волнений, споров, страстных высказываний.
Камнем преткновения, который молодежь не смогла обойти, был довод Абая о необходимости «правды жизни» при создании поэтического произведения. Абай-ага наставлял: «Только найдя эту правду, ты придешь к настоящей поэзии». Дармен воспринял это наставление таким образом:
– «Правду» из уст Абая я понимаю как назидание нам. Это по поводу того, как воспринимать нам бия Кенгирбая. Потомкам не надо раболепствовать и возводить в божество своего предка: «был он светочем мира», «мы не достойны и праха с ног его». Об этом и предостерегает Абай-ага. Он указывает: ищи только правду, если были при жизни какие-то пороки у нашего святого предка, говори об этом смело, ничего не утаивай.
Из этих слов Дармена выходило, что в поэме, которую собирался написать, он мог и осудить Кенгирбая. Но тут ему возразил Магаш, стараясь сдерживать свое волнение:
– Прежде всего, надо понять, что есть правда, истина? Можно ли считать истиной все то, о чем твердят люди, повинуясь законам веры и старым обычаям? Если это так, то ничего не остается, как только молиться аруаху Кенгирбая, возжигая ночью на его могиле поминальные огни... и никто не может его осуждать. Но можно ли назвать правдой только то, что одобряется большинством? Вот еще один вопрос. Друзья, часто бывает, что это не так! Истина не совпадает с мнением толпы! Наоборот – истина как раз противостоит заблуждениям этого большинства, и только она способна вывести заблудившуюся толпу на правильный путь! Так что в нашем случае мы должны прежде всего выяснить, в чем правда!
Высказывался и Акылбай, – несмотря на то, что говорил он всегда не очень бойко, тяжеловато, произнося слова хрипловатым, как у его матери Дильды, низким голосом, – мысли простоватого с виду Акылбая всегда были основательны, хорошо выверены и глубоко продуманы.
– Я сейчас буду говорить не о Кебеке и не о Кенгирбае, – неожиданно для всех начал он, – а кое о чем другом. Вот, скажем, что означает понятие хакикат? Вы знаете – это высшая истина. Которая существует для всех времен, для всех людей, для всей вселенной. Но может ли быть такое? Вот и другие понятия – гадилет, справедливость, и шафкат, милосердие, зулмат, вечный мрак, – все они являются ли неизменными раз и навсегда? Одинаково ли понималось все это во все времена, джигиты?
Какитай, еще один любомудр, с удовольствием выслушал Акылбая.
– Аке, я понимаю ваш вопрос как повторение тех вопросов мудрецов, о которых писали они в своих книгах. Но каверзность вашего вопроса в том, что вы его подводите под готовый ответ: «нет хакиката для всех времен». А раз так, то и справедливость, и зло не понимались одинаково в разные времена. И тогда можно допустить, что во времена Кенгирбая убийство несчастных Кебека и Енлик вовсе не посчиталось злом! Гадилет того времени вполне оправдывал их жестокую казнь. Не так ли, брат? – высказался Какитай и выразительно посмотрел на Магаша...
Молодой круг Абая проводил в подобных диспутах много времени. Порой, в горячей состязательности, молодые умы забредали так далеко, что не в силах были сами выбраться из философских дебрей, – тогда они обращались за помощью и советом к своему учителю.
Бывало, как в противостоянии Акылбая и Какитая, что спорщики невольно выходили за пределы мусульманской книжности и начетничества, что и было явлено в иронических словах Какитая. Магаш ответил ему одобрительным взглядом и после некоторого молчания сказал:
– Какитай, ты лучше всех нас освоил русскую грамоту, потому и, наверное, твое толкование слов Акылбая похоже на высказывания некоторых русских мыслителей в их книгах. А у них часто бывают очень глубокие мысли. Но это – если смотреть с их точки зрения. А если посмотреть с мусульманских позиций. – и тут Магаш засмеялся, – вы оба делаете уверенные шаги к вероотступничеству и ереси.
Какитай сразу принял шутку Магаша, также засмеялся в ответ и произнес, нарочито понизив голос:
– Мне можешь говорить что угодно. Но не высказывай этого при Кокпае и Шубаре! Они ведь сразу же скиснут или начнут бушевать, когда толкования канонических книг явно выйдут за пределы дозволенных комментариев!
На Акылбая же произнесенное младшим братом Магашем слово «вероотступничество» произвело сильное впечатление. В отличие от Магаша и Какитая, немногословный Акыл-бай был ретивым исполнителем правоверного устава.
– Магаш, ты к чему меня подталкиваешь, говоря о вероотступничестве? – посуровевшим хрипловатым голосом прогудел он. – Я никогда, кажется, не оступался и не забывал обращаться лицом в сторону Мекки. Чего вздор мелешь?
Улыбнувшись, Магаш поддел брата еще заковыристей:
– Акылбай-ага, у меня нет никаких сомнений насчет того, что вы знаете, где Кааба. Но если то, что высказали вы совсем недавно, соответствует истинному вашему убеждению, то вы, брат мой, далеко в сторону ускакали от Каабы!
Все еще не совсем понимая, Акылбай продолжал молчать, ожидая конца речи Магаша. А тот говорил:
– Я запутался в ваших противоречиях, джигиты. Вы говорили: «разным временам сопутствовали разные истины». Значит, в разные времена справедливость также воспринималась по-разному. Зло тоже определялось по-разному. Но разве так сказано в Коране – в аятах, хадисах? Нам свойственна самоуверенность, наверное, когда говорим: да, мы идем по пути, указанному Пророком. Если истина, зло, справедливость видоизменяются в каждую эпоху, как вы утверждаете, то ведь и вера должна изменяться? А разве такое возможно? Разве может религия, создающая вечные каноны для верующих, видоизменяться? Из ваших слов вытекает, что может – это и является ересью! В таком случае, может статься, в иное время, в ином правоверном обществе и пророк не будет признан пророком! А его дядя Абужахил, язычник и упрямец, так и не принявший мусульманской веры, не будет причислен к язычникам. Вы уж не сердитесь, Акыл-ага, но что-то не получается по-вашему.
Какитай и Дармен защелкали языками от восхищения, пленившись остротой мысли Магаша. Однако неповоротливый, медлительный Акылбай, объединив все выдвинутые против него обвинения, смог против них выставить единый многомудрый ответ:
