Текст книги "Путь Абая. Книга III"

1

Кое-что в степной жизни давно удивляло Абиша, и сегодня, когда они с отцом отдыхали в уранхае, он решил, наконец, сказать ему об этом.

– Степь располагает человека к праздности, – начал он. -В городе жизнь совсем другая. Я и в себе это чувствую: сам становлюсь праздным...

Абай рассмеялся:

– Это оттого, что здесь иное чувство времени. Степь как песня: ее не измерить в часах и минутах. Она тянется, словно караван верблюдов, движется, словно отара овец. Степь существует сама по себе, ей не нужно никакое измерение временем. Поэтому тебе и кажется, будто твои часы остановились.

– Да здесь не только часы, – сказал Абиш, – сама жизнь замерла без движения, на долгие века!

Но Абай думал иначе о жизни в степи. Он возразил сыну:

– Здесь, как и всюду, есть праздные люди, но ты не из их числа. Не кори себя – ведь ты не работать сюда приехал, а отдохнуть, успокоиться. Вот и не думай зря о своей праздности, лености. Но, в общем-то, вся жизнь здешних людей проходит в постоянном труде. Он почти незаметен, именно потому, что труд кочевников не измеряется часами, как в городе, у оседлых людей. Вот, к примеру, пастух – он просто работает весь день, от восхода до заката. Он живет вместе со своей отарой, заботится о ней. И ночью надо проследить за ней. Его собственный сон, завтрак или обед зависят от того, что надо сейчас овцам.

Возьмем, например, тех, кто пасет лошадей и верблюдов, кормит и поит их. Все эти люди вкладывают много труда в свое кочевническое ремесло. Они всегда настороже, ни на миг не забывают о бедах, грозящих скоту на каждом шагу. Это беспрестанный труд, труд без перерывов, не различающий дня от ночи, тяжкий труд.

Отец и сын уже не в первый раз заводили разговор о жизни кочевников. Однажды они долго говорили о лихих людях, преступниках-барымтачах. Поводом к этому разговору послужило совершенно неожиданное обстоятельство: зашел как-то Абиш к отцу, а у него сидят трое угрюмых людей. Одного из них Абиш, вроде, помнил, да и тот почтительно поздоровался с ним. Одет он был бедно, не носил головного убора и сидел ниже других. С удивлением Абиш узнал в нем матерого барымтача, известного на всю округу вора. Двое других сидели повыше -худой чернявый джигит с впалыми щеками, но видом весьма решительным, и полная его противоположность – бородатый, спокойный старик с маленькими серыми глазками и большим носом. Последние были из рода Мурын в Тарбагатае и приехали сюда издалека, чтобы Абай рассудил их запутавшуюся тяжбу. Оказывается, местный барымтач угнал у людей Мурына целый табун вместе с вожаком-жеребцом. Вот уже месяц, как путники скитаются из аула в аул в поисках пропавшего скота, который они нажили якобы честным трудом, и теперь, наконец, настигли виновника.

По их словам, вор, сидевший здесь, был хорошо известен среди аргынов и найманов. За последние пять лет он трижды угонял скот в Тарбагатае, что привело два рода к усобицам и взаимной барымте: теперь люди Мурын просто обязаны воровать скот тобыктинцев. «Пусть он вернет нам наш скот, – продолжали гости. – Мы обошли здесь многих известных людей, совсем извелись, сетуя перед ними о своей беде, но не нашли ни одного сильного человека из тобыктинцев, который бы сладил с этим шайтаном. И вот, пришли теперь к вам, полагаясь только на вас одного! Кто, как не Абай, может пресечь такую напасть? Если вы не найдете управу на этого пса, мы всем расскажем, что тобыктинцы не могут сладить со своим разбойником. И тогда наши честные люди будут вынуждены стать барымтачами и воровать у тобыктинцев ответно!»

Абай сильно рассердился, услышав такие речи, ему было стыдно и за свой род, и за самого вора, и он только что отругал его. Теперь Абай сидел молча, глядя на крупного, кряжистого барымтача. В тот момент и вошел в юрту Абиш. Отец вдруг улыбнулся и сказал сыну:

– Ты только посмотри на этого неугомонного вора! Его имя -Мынжасар⁹9
  Мын – тысяча, жасар – молодеть, обновляться, а также – жить долго.


[Закрыть]. Назвав его так, родители желали долгих лет жизни своему чаду. Как же они должны быть теперь несчастны! Их недостойный сын даже имя свое предал горькой насмешке. Это позорище на весь наш род, на сам язык наш, если даже благородное слово не могло спасти этого человека от его злодеяний...

Абиш знал, что прошлой зимой Мынжасар обокрал еще несколько аулов, но нынешний волостной глава Оспан отобрал у него весь украденный скот и жестоко наказал вора. Мынжасара избили до полусмерти и бросили голым в степи, и он всю ночь пролежал в беспамятстве. Он мог заболеть или даже умереть от холода и побоев, но ни один человек не подошел, не пожалел его.

Наконец Абай провозгласил свое решение: трое во главе с Баймагамбетом пойдут вместе с людьми из рода Мурын к Мын-жасару и отберут угнанный скот. Услышав слова Абая, Мын-жасар, который только что отпирался, врал, клялся Кораном и самим Всевышним, внезапно притих: он волком глянул на Бай-магамбета и молча вышел из юрты. Путники из рода Мурын невозмутимо покончили с кумысом, который пили все это время, встали и удалились вместе с Баймагамбетом.

Тем же вечером в доме Абая собрались его молодые друзья, и Абиш снова зашел к отцу. Все были изрядно разгорячены кумысом, громко разговаривали, спорили и шутили меж собой. В разгар вечера Абиш по какому-то поводу вспомнил о Ломброзо.

– Кто он, этот Ломброзо, – спросил Абай, – мудрый ли он человек?

Абиш ответил, а затем поведал сидящим одну странную мысль, которую он прочел у Ломброзо: «Если человек украл или убил, то это значит, что он вор или убийца по своей природе, с самого своего рождения».

– Мысль несуразная, но знаменитый врач и ученый говорит, будто у всех разбойников какое-то особое строение черепа, даже телосложение. Выходит, их всех можно угадать заранее, потому что подобный человек рождается уже с явными преступными наклонностями. Ни воспитание, ни семья, ни сама его жизнь, то хорошее или плохое, что он испытал, вовсе не имеют значения... Коль уж он родился злодеем, то неизбежно пройдет путем злодейства и злодеем умрет, – закончил Абиш.

Внимательно выслушав сына, Абай лишь молча покачал головой.

– Что ты об этом думаешь, отец? – спросил Абиш.

– Думаю, твой Ломброзо заблуждается, – не сразу ответил Абай. – Хоть он и ученый, но это его суждение не принесет людям пользы. Да оно просто вредно! Я не буду рассуждать о людях вообще, какие у нас у всех черепа, но даже Мынжасара, которого сегодня я сам и наказал, готов от этого Ломброзо защитить!

Гости даже заерзали на месте – таким интересным казался начинающийся спор. Абай меж тем спокойно продолжал:

– Что заставляет Мынжасара идти на воровство? Разве он такой от природы? Вовсе нет. Все вы знаете, какой он сметливый, а уж храбрости ему не занимать. Кроме того, не по примеру нынешней молодежи, Мынжасар просто отчаянно честолюбив! Вот почему он никогда не будет обивать пороги байского дома, как это делали его родители. Ведь работа на богатеев не просто тяжелый труд. Это, прежде всего, – унижение. Чисто по-человечески ясно, что гордые казахи, бедняки без гроша за душой, терпят великое душевное страдание, когда голод и нищета заставляют их искать работу в чужих домах. Кем бы теперь был Мынжасар, не стань он вором? Таким же, как все его предки до последнего колена, сородичи с гордым огнем в груди, вынужденные принимать это нравственное унижение. Но как ему избавиться от нищеты и насилия, которое всегда сопровождает вековой наемный труд? Никак. Вот и стал Мынжасар вором, как видите, не только из нужды, но также из гордости.

Абай помолчал, отпил кумыса и продолжал, несколько возвысив голос:

– Да такому крепкому, сильном джигиту, как Мынжасар, под стать железо гнуть! Он не ленивец какой-то, не лежебока. Думаете, легко одному целый месяц идти в далекий Тарбагатай к му-рынам? Нет, это не ремесло лентяя – днем и ночью пробираться крадучись, словно голодный волк, узнать холод, усталость и мучения, переживать опасности и, наконец, угнать целый табун лошадей! Так может вести себя только смелый и сильный человек. Где ж еще ему приложить свою силу в наших краях, если тут нет ни торговли, ни земледелия, ни фабрик и заводов? Как ему заработать на хлеб? Разве что и вправду пойти в слуги-малаи или пасти чей-то скот. Мынжасар, как и многие другие казахи, просто задавлен голодом, нищетой.

Слушатели переглянусь: похоже, слова Абая задели их за живое.

– Именно оно – это безысходное, беспросветное существование и толкает кочевников на воровство, – продолжал он. – Что и позволяет обвинить в преступных наклонностях сразу весь наш народ. Бездушные городские чиновники, чьего ума только и хватает на то, чтобы брать взятки, говорят: казах – барымтач, казах -конокрад, казаху только и надо – украсть. И жандарал, и каждый, кто сидит в конторе корпуса, бездумно этому верят. Они хоть раз задумались, отчего так происходит? Могут ли они хотя бы на миг понять горькую правду степи, которой правят? Нет, не посочувствовать, не разделить нашу боль! А просто узнать истинное положение дел. Неужто одним лишь воровством полна казахская степь? Разве его не предостаточно и в других краях, где процветают города, а в городах – ремесла, фабрики и заводы? Разве мало на всем свете тюрем и каторг? Все они, всюду – полны преступниками.

Абиш неотрывно смотрел на отца. Это были сильные, смелые слова. Он сам не раз думал об этом холодными петербургскими вечерами. Что там европейские лекари, мыслители? Что они знают об этой жизни, дороже которой нет ничего на свете?

Меж тем отец продолжал:

– Я не говорю о тех достойных людях, которые жизнь положат, чтобы бороться с этой жадной властью. Но ведь не только они сидят в далеких острогах, а больше – простые воры да разбойники. Не те же ли это самые Мынжасары, если задуматься? Не от тяжести ли жизни, не от ее несправедливости стали они Мынжасарами? Ну а цари да акимы только и знают, что судить и наказывать этих отчаявшихся людей. Нет ни сановника, ни закона, желающего понять, каковы истинные, глубинные причины их преступлений. Вот почему мысль, высказанная Ломбро-зо, будто бы и с научных высот, меня рассердила! Если бы так сказал какой-нибудь бессердечный торе, это было бы ясно. Но к чему сей якобы просвещенный муж, да от имени самой науки, невежество пополняет невежеством, а жестокость – злом?!

Так закончил Абай свою длинную и страстную речь. Пока он говорил, Абиш не раз менялся лицом, ерзал на месте, то ставил свой кумыс на дастархан, то снова брал его в руки, быстро поднося пиалу к губам. И теперь, словно объясняя свои горячие, порывистые движения, он разразился внезапной шуткой:

– Итак, сегодня, на джайлау в ауле Оскенбая знаменитый врачеватель и философ Ломброзо получил самый тяжелый, самый сокрушительный удар в своей жизни. И нанесли ему этот удар двое: казахский акын – Ибрагим Кунанбаев и матерый казахский вор – Мынжасар, – торжественно объявил Абиш.

Абай крепко обнял сына и прижал его к груди – он был рад столь вольной шутке.

Абай давно заметил, как тяжело Абишу сидеть без дела в ауле. Дармен, также понимая это, посоветовал ему отправить сына куда-нибудь на несколько дней: пусть, например, съездит с друзьями посмотреть пещеру Коныр-аулие, что по ту сторону Чингиза. Посещение столь дикого и загадочного места должно бы помочь джигитам развеяться и отвлечься. Перед самым отъездом Абиш зашел к Абаю, попить на дорогу кумыса. Сейчас же, собираясь в путь, он уже был в легком чапане и в тобык-тинском тымаке. Абай с нежностью посмотрел на сына и его душу переполнила отцовская гордость. Тут же вспомнились ему собственные, когда-то давно сочиненные стихи:

Учись, мой сынок, – завет мой таков -Для блага народа, не для чинов...

Видать, не зря он написал тогда эти строки: Абиш – настоящий сын своего отца! Теперь уже ясно, что юноша оправдает его надежды. «Дай Бог ему здравия! Пусть он порадует не только меня, но и станет гордостью всего нашего народа. Как знать, может быть, он будет первой ласточкой нового поколения, сильного и честного, которому суждено принести свет знания в неграмотную степь!» – с такими мыслями Абай ласково посмотрел в лучистое, красивое лицо Абиша, словно благословляя его.

«Я был бы самым счастливым отцом на свете, – продолжал он радоваться про себя, – если мой сын честно станет трудиться на благо своего народа, а мне суждено будет дожить до тех дней, когда он заслужит славу на этом поприще. Вот истинное счастье в жизни – быть отцом такого сына!»

Все эти мысли озарили его душу, словно лучом внезапного света: счастливый и радостный, вышел Абай из юрты, бодро шагая рядом с сыном, чтобы проводить его.

Был самый полдень хорошего, солнечного дня. Невдалеке уже стояли джигиты, Магаш и другие, – каждый возле своего коня. Прекрасно объезженные скакуны нетерпеливо перебирали ногами, остро поблескивали стремена. Увидев Абиша, юноши разом запрыгнули в седла, и вот уже кони тронулись скорым шагом, быстро переходя на укороченную рысь. Абай долго смотрел вслед быстрым всадникам, исчезающим в белой пыли.

Прошло часа два или больше – пестрая группа верховых джигитов скакала на запад, в сторону Коныр-аулие.

Выходя на ровное место, юноши не упускали случая посоревноваться в скачке, с криками подстегивая коней. Вскоре перед глазами поднялось каменистое взгорье, заросшее арчой. Достигнув его гребня, путники увидели далеко внизу большой аул, его многочисленные юрты рассыпались на просторном густом разнотравье.

Едва почуяв вдали при ауле других лошадей, своих полудиких собратьев, холеные кони под джигитами тотчас навострили уши. Самые молодые, еще не забывшие табун, даже тоскливо заржали. Конь Абиша, золотистой масти, выделялся своей необычной, черной как смоль гривой, он шел грациозно, то становясь поперек дороги, то переступая ногами и закусывая удила. Голову юноши покрывал легкий черный тымак, какие носят юноши-джигиты, на плечах красовался просторный серый чапан из дорогой, тонкой материи, с воротом, обшитым широкой полосой коричневого бархата. По совету отца Абиш уже снял и спрятал в сумку шинель и картуз, а белый китель юнкера не был виден под чапаном, но его все равно выдавали блестящие хромовые сапоги и звонкие шпоры, часто мелькавшие на солнце.

Абиш невольно замешкался, когда перед его взором открылся чужой аул, но по всему было видно, что Акылбай и Кокпай, возглавлявшие группу, уже решили не объезжать его. Абиш оглянулся на джигитов, подстегнул коня и крикнул через плечо:

– Едем дальше!

Магаш, Дармен и Какитай отозвались одновременно: похоже, они еще раньше сговорились насчет незнакомого аула.

– Давайте-ка и мы спешимся тут, да попьем кумыса, а там и поедем! – услышал Абиш.

То, что они видели перед собой, трудно было назвать единым аулом: слишком уж он был большой и необычный, прежде всего, тем, что здесь стояло великое множество просторных белых юрт.

В тех аулах, что прежде видывал Абиш на джайлау, богатые белые юрты можно было по пальцам сосчитать, а жилища простых казахов – все сплошь серые или даже черные, убогие. Здесь же эти печальные лачуги скотников и пастухов были разбросаны по окраинам аула, растянувшегося вдоль реки на расстояние целого перехода жеребенка-стригунка. В середине селения красовались большие белоснежные юрты, их было много – семи-восьмиканатных, стоящих близкими рядами, а то и вперемежку, чистые, будто накрытые недавно, в один и тот же день, одним и тем же дорогим войлоком. Казалось, все эти юрты состязаются в своей белизне, то ли друг с другом, то ли с самими облаками. К тому же, все они, словно брачные отау, были украшены по боковине разноцветным сукном и бархатом. Странный, доселе не виданный аул!

Приблизившись к аулу, джигиты заметили про себя, что был он как-то по-особому гостеприимен. На каждой коновязи стояли по пять-десять коней под седлами. Ясно, что в ауле гостит множество людей, со всех сторон света прибывших разными группами, и теперь они сидят где-то в белых юртах, трапезничают и пьют кумыс.

Абиш так и не смог понять, куда они прибыли, пока, наконец, его не нагнал Дармен и тихо, будто бы кто-то чужой мог услышать, сообщил:

– Это ногайский аул, Абиш, аул самого Махмута!

Абиш удивился: зачем же тогда спешиваться в этом ауле?

– Здесь живет Магрипа, та самая, о ком говорила Дильда-апа! – сказал Дармен, с лукавой улыбкой глядя на него.

Абиш покраснел и ничего не сказал в ответ; он заметил, что в глазах Дармена мелькнула легкая зависть.

Знал бы он, на какую затею пошли его друзья! Вся их поездка, якобы к пещере Коныр-аулие, была лишь поводом для того, чтобы завлечь Абиша сюда. Именно Дармен и придумал это Коныр-аулие, он же и посоветовал Абаю отправить сына посмотреть пещеру.

Едва они вернулись из аула Дильды, Дармен замыслил некую уловку. Посоветовавшись с Магашем и Какитаем, он понял, как добиться того, чтобы Абиш, вроде бы случайно, встретил Магрипу. С этой мыслью он разыскал своего ровесника, балагура и весельчака Утегелды из ногайского аула. Сказал ему по секрету, как джигит джигиту:

– Давай-ка сделаем с тобой одно доброе дело... Мы скоро будем проезжать твой аул вместе с Абишем. Ты обязательно будь там в эти дни. Без тебя мы вряд ли сможем разыскать Ма-грипу в столь многочисленном ауле. А ты постарайся нас задержать, найди повод, чтобы мы заночевали. Пусть Абиш поглядит на Магрипу! Я сам видел ее и скажу откровенно: среди казахских девушек нет равной ей по красоте. Ну а кроме Абиша, разве найдется в этих войлочных юртах джигит, достойный ее? Нет еще такого, да, видимо, и никогда не родится!

Утегелды, на всю округу известный весельчак и балагур, свой человек в ногайском ауле, мог устроить все как нельзя лучше. Верный привычке любое дело превращать в шутку, он переменился лицом и смачно чмокнул и выпятил губу, изображая острую на язычок женге из аула, где сватали девушку.

– Ойбай! Это что же? Кто здесь джигит, кто драгоценное чадо истинно великого казаха? Не этот ли несуразный солдат, похожий на стриженого серкеша? И ты хочешь сказать, что вот он -сын самого Абая? Да за десять заходов ему не подойти к нашей Магыш! О, моя Магыш, кровь с молоком, луноликая красавица, – он не стоит ее!.. Так тебе скажут тетушки, помяни мое слово, Дармен, еще наступит день, и сам убедишься! Но коли без шуток, то подарок от каде теперь мне причитается, ибо свахой являюсь теперь я! Запомни, Дармен-посредник, сполна получу от тебя! Погоди, еще заставлю взвыть, за ноги буду таскать, в огонь и в воду кидать! – наконец закончил свои не совсем уместные шутки Утегелды.

Несмотря на то что он всячески шутил и балагурил, да и сам Дармен вдоволь потешался над его ужимками, Утегелды в конце концов согласился, говоря языком женге, быть «подружкой» невесты в этом деле – ее посредником.

И вот сейчас Дармен, который верховодил в сегодняшней поездке, как бы случайно привел Абиша в аул Магрипы. На самом деле, он заранее повернул джигитов на то поросшее арчой взгорье, за которым открывался большой аул белоснежных юрт. Подле одной восьмиканатной юрты, почти в самой середине аула стояла группа рослых и крупных, красиво одетых мужчин. Среди них у длинной керме хитро улыбался не кто иной, как весельчак Утегелды.

Дармен обогнал Абиша и сам повел всадников по краю длинного аула, вдоль берега реки.

– Держитесь за мной! Сюда поворачивайте! – командовал он, коротко оглядываясь, ловко направляя своего коня в узкие проходы между белыми юртами, пока, наконец, вся группа не достигла тех стоявших людей, что ждали у коновязи.

Абиш и его друзья учтиво поприветствовали их – чернобородых карасакалов средних лет и юных джигитов с едва пробивающимися усами. Последние тотчас подскочили к гостям и переняли поводья их коней. Путники спешились.

Краем глаза Абиш заметил, что к коню Дармена подскочил Утегелды. Помогая Дармену сойти с седла, весельчак шутил, изображая старую сваху:

– Е, долгожданный деверь мой! Вижу, сдержал свое слово, приехал! Но что поделаешь, у нас незадача, – золовка моя луноликая сегодня уехала в гости!

Дармена насторожили эти слова.

– Правда? – растерянно спросил он, разглядывая смеющегося балагура, чьи постоянные шутки всегда было трудно отличить от дельных слов. – Тогда скачи, позови ее! Пусть возвращается домой!

Восьмиканатная юрта, куда проводили гостей, изнутри казалась еще больше, чем снаружи, – настоящий круглый просторный зал, высокий, прохладный, и в то же время достаточно уютный. Здесь царил спокойный, торжественный, красно-коричневый полумрак. Пол был с порога до тора застелен коврами, а стены украшены тонкими шелковыми занавесками, отделаны шкурками бобра, обвешаны тускиизами. Всюду были расстелены толстые шелковые корпе, по всему кругу лежали большие белые подушки с городским узором. Гостям предложили почетное место на торе, а хозяева расположились ниже – они сели по обе стороны, перед двумя кроватями, украшенными разноцветным орнаментом из кости.