Текст книги "Путь Абая. Книга III"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 31 страниц)

Это были сами хозяева ногайского аула – трое из пяти детей покойного Махмута, который возглавлял аул прежде. Ближе всех к тору сидел старший из братьев – Жакып, выделявшийся среди других своим необычайно крупным телосложением. За ним расположился Муса – полный, рослый, с широким лицом, обрамленным рыжими волосами, но с неожиданно черными бровями и бородой. Самый младший, хозяин этой восьмиканатной юрты, также рыжий, с пригожим лицом Мусабай, от своих братьев не отставал по дородности. Он сел на торе третьим. Дальнее место занял Нуртаза, молодой джигит, это был жиен¹⁰10
  Жиен – племянник по женской линии.


[Закрыть]хозяев, и родственная кровь придала ему те же черты, что и братьям – крепкое телосложение, значительный нос и большие черные глаза.

Все хозяева были одеты нарядно и даже щеголевато; не отставали и гости: Акылбай, Магаш и Какитай в своих бешметах и чапанах, сшитых городскими портными, выглядели безукоризненно, а бобровые тымаки еще пуще добавляли им солидности.

Вот принесли большую деревянную чашу кумыса, стали его разливать. Протягивая свои пиалы и устраиваясь поудобнее, хозяева и гости разговорились, начиная знакомство и осторожно расспрашивая друг друга о том о сем. Несмотря на свой внушительный вид, хозяева аула были улыбчивы и приветливы, как дети. Гости, почувствовав к себе достойное уважение, сразу поняли, что в этой семье прежде всего ценятся учтивость и деликатность.

Пришла пора отпустить остывших коней, чтоб те спокойно попаслись, и Алмагамбет с Дарменом вышли наружу. Вернувшись, они принесли новую весть.

– Похоже, здесь нас не просто накормят, но и вряд ли отпустят без ночевки, – тихо сказал Абишу Дармен.

– Там уже закололи молочного жеребенка и разделывают тушу! – добавил Алмагамбет.

Над гостями главенствовал Дармен, а аульными, Мусабаем и остальными, верховодил неугомонный весельчак Утегелды. Он-то и сказал Мусабаю, когда тот вышел из юрты после чаепития:

– Желанных гостей ты привечаешь. Вот бы хорошенько развлечь их!

Мусабай было поколебался, но в это время из юрты вышел его старший брат, богатырь Жакып. Он слышал этот разговор и, уходя домой, наклонился к Мусабаю:

– Утегелды прав. Хорошие джигиты, пусть останутся на ночь.

Утегелды окончательно уговорил Мусабая, сообщив, что Абиш превосходный скрипач. Тут же выяснилось, что весельчак знает, где найти скрипку: оказывается, инструмент есть в ауле Шубара, и можно послать туда человека. Никто не догадывался, в чем была затея Утегелды, а ведь он убивал сразу двух зайцев – ведь именно в близкий аул Шубара жена Мусабая увела сегодня с собой Магрипу!

Весть о скрипке полностью убедила Мусабая, и он немедленно согласился с предложением Утегелды. Дело в том, что Мусабай, который сам не умел ни петь, ни слагать стихов, ни играть на инструментах, чрезвычайно любил тех, кого Аллах наделил разного рода талантами: не только акынов и музыкантов, но и просто искусных рассказчиков, весельчаков, балагуров и шутников. Зимой и летом он собирал подле себя всякого рода людей веселья, с радостью водил с ними дружбу и подолгу не отпускал из своего аула, что, впрочем, радовало и самих весельчаков, таких как, к примеру, Утегелды. Этот последний и младшего брата с собой привел, Баймурына – также человека общительного и охочего до развлечений. Именно Баймурын и оказался, как нельзя кстати, тем самым джигитом, которого и послал Мусабай за скрипкой. Когда Баймурын был уже в седле, Утегелды, как бы вспомнив что-то, сказал Мусабаю:

– Есть у меня дело к одному человеку в том ауле. Пожалуй, пойду, передам через брата.

«Дело», о котором якобы вспомнил Утегелды, было все то же: подбежав к керме, он положил ладонь на колено Баймурыну и тихим голосом передал жене Мусабая послание: пусть вместе с Магрипой побыстрее возвращаются в аул, поскольку сюда прибыли важные гости.

– Скрипку, конечно, тоже не забудь, – добавил Утегелды.

Баймурын привез скрипку после полуденного намаза. К тому времени уже сварилось мясо. Вскоре в аул въехала повозка: в ней сидела жена Мусабая и ее подруги – молодые замужние женщины и девушки. Магрипа была среди них. Гости знали, что Мусабай женат на сестре Азимбая, и рослая молодая женщина, которая быстро вошла в юрту и учтиво поздоровалась с гостями, была удивительно похожа на своего брата: румяные, горящие здоровьем щеки и упрямо вздернутый нос. Следом появилась девушка-прислуга, также приехавшая с нею, она внесла корпе и чапан. Когда служанка на мгновенье распахнула кошму в дверях, Абиш издали увидел Магрипу: она медленно шла к себе, держа ладонь на отлете, будто рвала высокие цветы. Ее большая белая юрта стояла на самом краю аула, красноречиво свидетельствуя о стремлении Сулеймена, отца Магрипы, к уединению и покою.

По традиции не принято сразу уезжать из аула, где специально для гостей режут жеребенка, – следует остаться на ночь. Вдоволь наевшись свежего мяса и напившись чаю, гости вышли наружу. Длинный летний день уже клонился к закату. Керме была пустой: всех коней уже отогнали на пастбище, а упряжь и седла сложили в большую кучу у гостевой юрты, что стояла тут же, по соседству. Обо всем этом позаботились Мусабай, Нурта-за и другие джигиты. Добряк Нуртаза, особо славившийся своим гостеприимством, доводился Мусабаю племянником, но был при этом почти ровесником своего дяди.

В тот поздний час, когда все жители аула закончили вечернюю трапезу и приступили к долгому чаепитию, в совсем уже сгустившихся сумерках зазвучали первые песни: в просторной юрте Мусабая началось веселье. Весь этот большой аул, едва успокоившись после дневного шума, слушал звуки скрипки. Ее нежный, протяжный голос возвещал о начале праздника. Было видно, как от юрты к юрте перебегают молодые джигиты и девушки-служанки, чтобы сообщить о том, что подошло время кюя – пора сладкозвучных песен. Жена Мусабая тотчас послала девушку ко всем своим абысын¹¹11
  Абысын – жена старшего брата или старшего родственника.


[Закрыть], сказав, что их зовет младший из братьев. Приглашение от имени Мусабая было передано и Магрипе.

А скрипка тем временем звала сама по себе: из юрты доносились красивые и нежные, в темноте таинственно звучащие русские вальсы – сначала «Лесная сказка», затем – «Над волнами»... Вот торжественно и бодро взмыл военный марш, а после – поплыла над аулом нежная, чарующая, обворожительная мелодия мазурки.

В чьих же внимательных руках так проникновенно пела скрипка? Музыкантом был, конечно же, Абиш! Он играл, сидя у стены юрты, откинувшись к высоко сложенным стопкам одеял и подушек, так как почел за неучтивость для незнакомого, щедрого на гостеприимство аула играть, стоя в самой середине тора.

Но не только музыкой был полон летний вечер. Четверо джигитов, хранивших общую тайну, слышали снаружи за войлочной стеной звуки, происхождение коих не вызывало сомнения... Это был тонкий, тихий и мелодичный звон, как бы подыгрывающий скрипке Абиша. Так может звенеть только один предмет на земле – девичья шолпа из чистого серебра! Дармен и Магаш, Какитай и Утегелды переглянулись и заговорщически подмигнули друг другу. Вскоре за стеной послышались тихие голоса, сдержанный смех. Джигиты напрягали свой чуткий слух, понимая особое значение всех этих звуков, и часто поглядывали на дверь. И вскоре в юрту стали входить. Сначала появились дети – подростки и совсем маленькие: старшие вели их за руку. Лицо ребенка яснее всего отражает черты нации. Все они были несколько иные, нежели казахские дети – волосы рыжие или русые, глаза большие, лица светлые, веснушчатые, с задорными, вздернутыми носами. Кровь предков дала хорошую молодую поросль, столь же красивую, как и их отцы, столь же стройную и крепкую.

Следом за детьми вошли девушки. Та, что шла впереди, была самой высокой, самой светлоликой. Настоящая красавица! Серые глаза сияли на ясном румяном лице, в окружении черных волос, а густые брови и длинные косы делали ее еще пленительней. На подбородке обозначалась едва заметная, волнующая ямочка. Длинные пальцы, казалось, были созданы для нежнейших музыкальных инструментов.

Другие, что шли за нею следом, хоть и походили своим родственным обликом на нее, выглядели все же просто-напросто красивыми подростками, обычными девушками на выданье из ногайского аула – терявшимися в тени истинной большой красоты.

Это была Магрипа. Абиш тотчас опустил скрипку, и в юрте воцарилась тишина, нарушаемая лишь мелодичным звоном серебряных шолп. Абиш заметно покраснел, раскланиваясь у стены, неловко задел локтем подушку... Тут же все заговорили, вразнобой приветствуя вошедших. Молодая жена Мусабая и сам хозяин, его жиен Нуртаза, весельчак Утегелды и остальные аульные люди вскочили со своих мест, проводя гостей на тор. Магрипа казалась смущенной оттого, что все глаза были устремлены на нее. Белоснежная улыбка ее сверкала в свете ламп, словно жемчужное ожерелье. Абиш увидел, как гибка и красива ее неторопливая походка, когда она шла на тор, усаживаясь рядом с Мусабаем. Другие девушки не стали проходить к тору и, разделившись на два разноцветных ручейка, сели ниже нее.

Едва девушки успокоились на своих местах, устроившись удобнее, как в юрту вошли четыре немолодых женге – их матери. Гости на торе с готовностью потеснились.

Эти женщины были больше похожи на казашек, чем дети и молодые девушки, – не такие рослые, как они, но все же дородные, круглолицые и крепкие. Черноглазые, чернобровые, лишь некоторые рыжеватые – все как одна повязали на головы белые кимешеки, щедро украшенные позументом с богатой вышивкой. Это были жены, взятые татарами из казахских аулов.

«Ай да зорок был тот ногайский купец! Не скажешь, что не заметил он самых видных казашек, – подумал Магаш, украдкой разглядывая женге и находя в их лицах все больше казахских черт. – Похоже, все здешние торговцы хорошо справились с выбором наших степных красавиц!»

Тут Утегелды, помнящий свою роль шутника и балагура, принялся развлекать вошедших:

– Е, байбише! Вот уж расстроили все наше веселье эти почтенные байбише! Неужто они напугали нас, бесстрашных джигитов, что так хорошо и скромно тут веселились? Даже скрипка наша замолкла! – сказав так, он притворно нахмурил брови и якобы сердито посмотрел на полную, розовощекую Турай, то-кал рыжего Мусы.

Байбише Турай не осталась в долгу и, снисходительно улыбнувшись, чуть показав свои чудесные белоснежные зубы, сказала:

– Айналайын, Утеш, не трепещи от страха! Пусть и скрипка ваша опять наберется храбрости! Ведь ее прекрасная музыка и вела нас сюда через весь аул. В чьих же руках трепетала она? Уж не в твоих ли, голубчик мой, милый Абиш? Что ж – сыграй нам еще! – закончила Турай, одновременно прося и повелевая.

Она имела полное право так по-матерински шутить с гостями, поскольку считала их всех своими торкинами¹²12
  Торкины – родственники по отцовскому роду.


[Закрыть] – ведь она был не кто иная, как дочь Байторе из рода Торгай.

Утегелды, в свою очередь, тоже мог назвать Турай матерью.

– Алакай¹³13
  Алакай – возглас, выражающий радость, восторг, ликование.


[Закрыть], джигиты! Давайте сыграем, коль просит наша апа, – и, сидя на корточках, он прикинулся, будто играет на скрипке, снизу вверх глянув на Абиша, чем изрядно рассмешил и гостей, и хозяев.

Все это вместе – и шутка Утегелды, и последующий всеобщий хохот – окончательно сломило ту неизбежную неловкость, что всегда возникает в первые минуты большого собрания. Абиш, на которого все теперь смотрели с радостным ожиданием, объявил, что музыканту сподручнее играть, стоя в самом центре. Испросив разрешение у почтенной публики, он шагнул на тор и встал прямо напротив Магрипы... Мелодия, которая тут же полилась из его скрипки, была ритмична и трогательна, виртуозна красотой своих переливов и то же время – проста и чувственна, легко проникающая в самые глубины души.

Все слушали, затаив дыхание, многие с трудом сдерживали возгласы восторга, завороженные музыкой, словно колдовством. Тишина продолжалась несколько мгновений после того, как мелодия смолкла, оставляя томное эхо, и вдруг весь этот круглый зал взорвался благодарственными возгласами:

– Вот так мастерство! Неслыханное чудо! Сказочная игра! -шептали девушки, с восхищением глядя на Абиша, а со стороны, где сидели старшие, донеслось:

– Вот так и надо играть! Долгих лет жизни тебе, сынок!

Абиша просили играть еще и еще. Он знал наизусть достаточно мелодий, и теперь решил сменить темп. Вместо спокойных и торжественных мотивов, с продолжительными припевами и глубоким смыслом, которые все слышали прежде, его скрипка принялась петь игривые, танцевальные темы, простые и понятные для всех. Быстрые, искрометные ритмы сменяли друг друга, словно сами звуки, став видимыми, танцевали в воздухе. Порой, сильно увлекшись, Абиш забывал обо всем и словно улетал куда-то. Возвращаясь, мгновенным взглядом окидывая все вокруг себя, внезапно весь заливался пламенным румянцем. Он играл красиво, искусно, ловко перебирая самые трудные аккорды. Его длинные пальцы плясали на струнах, мелькая в желтом свете лампы, будто олицетворяя здесь и сейчас те самые слова, что говорят люди о мастерах, – золотые руки! И все как-то разом увидели, насколько этот юноша красив... Чистый высокий лоб, гладкие волосы, прямой нос, тонкие губы и черные, как у Абая, брови несли память его рода и в то же время делали Абиша совершенным его представителем. Он был высок ростом и строен, в нем чувствовалась сила, но выглядел он, видимо, от утонченности костей, хрупким и нежным.

Слушая скрипку, люди вскрикивали от радости и не могли сдержать счастливого смеха, когда очередная мелодия заканчивалась. Но тотчас звучала новая.

Вместе со всеми радовалась и порой хлопала в ладоши Ма-грипа. С тех пор, как она вошла, Абиш все чаще с волнением поглядывал на эту большеглазую, стройную девушку. Он давно заметил, как вспыхивали различными оттенками и ее румяные щеки, то сгущаясь до красноты, то нежно рдея светло-розовым, словно подчиняясь тем властным звукам, которые исторгали его вдохновенные струны.

Сам же Абиш то краснел, то бледнел, когда его взгляд падал на Магрипу. Раз, когда одна мелодия закончилась, Дармен, сидевший с нею рядом, спросил:

– Хороша музыка?

Быстрый взгляд ее серых, лучистых глаз и смущенная улыбка сказали Дармену о многом: музыка, безусловно, нравилась Магрипе, но и не только музыка...

– И музыкант тоже хорош, – сказал Дармен, заметив, как долго и пристально девушка смотрит на Абиша.

Сказал и сразу пожалел об этом, потому что Магрипа нахмурилась, и щеки ее запылали смущением. Это была неуместная шутка, и вряд ли он заслужит благодарность за нее... Дармен положил руки на грудь и виновато склонил голову в знак того, что просит прощения.

«До чего же дивные глаза!» – подумал он, досадуя на себя. Наверное, эта скромная красавица еще ни перед кем не раскрывалась, и дерзкий вопрос так смутил ее, что теперь она и вовсе не глядела на Абиша. А тот тем временем принялся за казахские песни. Все оживились, едва узнав знакомые наигрыши «Бурылтай», недавно появившейся в здешних краях, а Алма-гамбет тут же подошел к скрипачу и звонким, молодым голосом запел слова новой песни, которые он знал наизусть.

Теперь слушатели были заворожены не только музыкой, но и пением: голос Алмагамбета был на удивление звонок и чист. В сопровождении скрипки юный сэре исполнил еще несколько казахских песен. Наконец, хозяин аула попросил сыграть песни Абая. Маленький, плотный певец с радостью спел «Я знаю, ты мне послан богом...», а затем – второе письмо Татьяны.

– Что же это за такие необыкновенно красивые слова? -спросил Дармен Магрипу.

– Второе письмо Татьяны к Онегину, – серьезно ответила Ма-грипа, еще не понимая, что джигит проверяет ее.

– И кто же написал такое хорошее письмо? – не унимался Дармен.

– Пушкин, неужто не знаете? – с недоверием спросила Ма-грипа и вдруг рассмеялась: – Не можете не знать, ведь на казахский язык эти стихи перевел наш Абай-ага!

– Как? – вновь притворно удивился Дармен. – Вы и самого Абая читали?

– Читала, – сухо ответила Магрипа, больше не желая поддерживать чужую шутку. – У меня есть стихи Абая-ага, и я знаю их наизусть.

Дармен, хоть и понимал, что выглядит глупо со своей проверкой, в глубине души ликовал: в этой степи у Абая есть не только благодарные слушатели, но и замечательные ученицы!

Абиш давно заметил, что Дармен беседует с Магрипой, порой заставляя ее смеяться. Делая вид, что кивает в такт музыке, он подмигнул Дармену, радуясь, что его друг развлекает девушку. Самому ему уже давно казалось, что он играет только для нее одной.

Исполнив последнюю мелодию, Абиш низко поклонился публике, скромно принимая ее шумную благодарность.

– Молодец, Абиш! Славно потрудился! – доносилось со всех сторон, но особенно было приятно услышать слова, которые сказала мать Магрипы, высокая светлолицая байбише:

– Спасибо тебе, сынок, ведь такая музыка – большая честь для всех нас, старых и молодых!

Эти слова услышал и Мусабай.

– Честь оказать – тоже труд нелегкий. Иди к нам, Абиш, сядь повыше, отдохни, – сказал он, отодвигаясь и освобождая место подле себя, но проворная Магрипа невольно опередила его, также отодвинувшись. Абиш почел неудобным занять место девушки, в то время как сам хозяин аула первым предложил ему сидеть рядом с собой.

– Нет, нет... спасибо, не беспокойтесь! – обратился он к Ма-грипе. – Я, пожалуй, сяду возле Мусабая.

Передвигаясь по тору, Абиш вдруг оказался лицом к лицу с девушкой, ощутив легкий запах цветов. Тут он увидел на ее губах короткую улыбку, адресованную ему одному... Что это -простая благодарность или знак? В этот миг будто горячий ветер обдул его лицо – так взволновало его столь близкое дыхание нежности и красоты. Абиш чувствовал себя настолько взволнованным, что, может быть, даже изменился лицом, побледнел, и теперь она и все остальные увидят. Вот Дармен наклонился и что-то шепнул ему на ухо, какую-то шутку. Абиш даже и не понял, что сказал его друг.

Всю ночь шло веселье в большой юрте Мусабая, и лишь с первыми лучами нарождающегося дня гости начали расходиться.

Абиш и Дармен также вышли на воздух. Странное смятенное чувство, переполнявшее Абиша, не давало его ногам покоя. Дармен вскоре отстал и опустился на камень у самой воды, чтобы на месте подождать разогнавшегося друга, но Абиша влекло и влекло вдоль берега, он шел один в утренних сумерках и никак не мог остановиться. Вода в реке была чиста и прозрачна. Изредка на пути попадались молодые березки и кусты черемухи. Эта маленькая река, петляя, огибала невысокое, но обширное зеленое взгорье. На другом, низком берегу, словно поставленные в честь ярмарки, нескончаемой вереницей тянулись ногайские аулы. Ветер доносил оттуда блеяние ягнят, уже проснувшихся с первыми лучами солнца, и ленивый, неохотный лай собак, которые как раз к рассвету только и решили утихомириться. Все эти звуки были едва слышны, словно кто-то большой и далекий пробовал скрипичную гамму. Это было само дыхание степи, тихая музыка ее обычной жизни.

И душа Абиша отозвалась навстречу этой мелодии. То, что происходило в груди юноши, было неизвестным, доселе не ведомым. Что это за безымянное чувство? Будто меняется, превращаясь во что-то другое, сама его душа. Одно он знал твердо: то, что с ним сегодня случилось, – это надолго, навсегда! Он шел с открытыми глазами, ничего не видел перед собой, будто не идет он берегом реки, а спит, и снится ему – Магрипа. То не прозрачные струи бегут навстречу, а колышутся длинные волосы Магрипы. То не гладкие камешки поблескивают под водой, а розовые ноготки Магрипы. То не солнечные лучи показались из-за холма, а светлые глаза и алые губы. И звенит где-то вдали, в сизой дымке над ногайскими аулами ее смех, складываясь в слова, что говорила она.

Абиш верил и не верил тому, что происходило с ним. Эх, броситься бы, как в воды бурной реки, в это удивительное чувство! «Но где же выдержка? Надо обуздать это, если ты настоящий мужчина! Здесь нужно не что-нибудь, а простое терпение. Чтобы многое понять, о многом просто-напросто узнать. Что она за создание? Думает ли она о нем так же, как и он о ней? А он сам – хочет ли он жениться вообще? А если жениться – захочет ли девушка степи стать избранницей Абиша?»

Но не эта мысль более всего мучила его! С некоторых пор у Абиша появилась одна тяжелая тайна, которую он не мог раскрыть никому, даже родным и, может быть – прежде всего, родным! Это была страшная тайна о его собственной жизни, зловещее чувство, знакомое только больным да глубоким старикам, мысль о возможно близком ее конце. С нынешней весны, еще в сыром и холодном Петербурге, Абиш почувствовал, будто что-то странное происходит с его телом. Что-то менялось глубоко внутри, будто разъедало его незаметное сердцевинное тление, совсем не видимое снаружи.

Один столичный доктор рассказал ему все начистоту. Именно он нашел у Абиша некие признаки малокровия, но это было далеко не главным, поскольку с малокровием живут. Настоящей слабостью его тела была болезнь легких, грозя перерасти в чахотку. «Если не будете заботиться о себе, ограждать себя от легкомысленных поступков, присущих юности, полностью не отречетесь от спиртного, не будете разборчивы в пище, то дни ваши сочтены», – сказал врач. Абиш спросил, а можно ли ему жениться? – вспомнив, что в своих письмах Магаш и Какитай затрагивали эту тему. Доктор пожал плечами, ничего не сказал прямо, но осторожно намекнул: «Женитьба ваша в таком состоянии невозможна, это может быть опасно и для вас, и для вашей будущей супруги».

Думая об этих словах, Абиш чувствовал смертельную тоску. Последнее время она всегда нападала на него, едва он оставался один.

Вот и сейчас, бредя вдоль реки и любуясь цветущим, здоровым ликом Магрипы, который плыл перед его глазами, он вдруг остановился на полушаге, вспомнив свою скрытую печаль. Кровь отлила от его лица, он как-то осунулся и будто постарел в один миг.

«Нет! – подумал Абиш. – Все эти мечты напрасны». Он повернулся и пошел обратно, быстро, решительно ступая по прибрежным камням.

Увидев на пути Дармена, который так и сидел у реки, ожидая его, Абиш не остановился, а лишь тихо бросил на ходу:

– Пойдем-ка спать!

До гостевой юрты они дошли молча, не сказав друг другу ни слова, улеглись.

Проснувшись поздно, все гости, отобедав на дорогу, покинули ногайский аул и двинулись дальше...

Теперь они ехали гораздо быстрее, нежели вчера, стремясь наверстать день, проведенный в праздности, и поскорее попасть к своей цели – пещере Коныр-аулие.

Как всегда, соревнуясь, едва открывалась ровная местность, ко времени малого бесина¹⁴14
  Малый бесин – первая (малая) молитва.


[Закрыть] они проехали значительное расстояние, пока не оказались на берегу большого озера с темной водой. Здесь стоял богатый аул, где было немало больших белых юрт, а вокруг плотными табунами паслись лошади.

Казалось бы, ничто не мешало спешиться здесь, чтобы попить кумысу, несмотря на то что аул не был знаком Абишу. Он не сомневался, что Магаш обрадуется такому предложению, но его младший брат вдруг нахмурился.

– Мы не будем здесь спешиваться, даже умирая от жажды! -сказал он и подстегнул коня, будто укрепляя этим жестом свои слова. – Это аул Оразбая из рода Есболат, – пояснил он. – Нынешней весной он поставил его здесь, у озера Карасу.

Не мешкая, всадники проехали вдоль протяженного жели, где было привязано с полсотни жеребят, и вскоре миновали аул. Абиш понял, что в общей смуте, захвативший теперь казахскую степь, этот Оразбай стоит на враждебной стороне, и спросил брата, виден ли у смуты какой-то конец.

– Все наши беды от аткаминеров, – сказал Магаш. – Ладно бы они между собой грызлись, так ведь все их проблемы становятся бедой простого народа. Никак не сорваться с этого аркана, даже если откочевать подальше. Вот и наш ага связан по рукам и ногам нынешней безысходностью. Я же вижу, как часто он хмурит лоб от горьких дум!

Абиш удивился: кого-кого, а Абая уж можно бы как-то оградить от этой напасти! Магаш с грустью покачал головой, сказав брату, что тот не видит всей глубины этой вражды. Чтобы объяснить суть происходящего, он повернулся в седле к Абишу и начал рассказывать о том, что происходило вокруг родного аула последнее время:

– Вот этот аул Оразбая – один из очагов беспрестанной вражды против нашего отца. Именно Оразбай был тайным подстрекателем жигитеков, еще в тот год, когда они угнали и забили лошадей Такежана. Наши иргизбаи поняли, что именно он натравил на нас жигитеков, и словно связал хвосты двух коней. Сам же Оразбай выскользнул, как змея, сбежал, ввергнув жигитеков в бесконечную вражду с нами. Теперь тот давний спор утих, но Оразбай снова вместе с Жиренше. Ясно, что он готов не пить, не есть, только бы как-то навредить нашему отцу. Пусть бы он воевал только с одним Такежаном, таким же охочим на всякие напасти, как и он сам! Так нет, думает, что разделался с ним сполна, когда забил его табун. Теперь говорит, что его злейший враг – наш ага, и покоя себе не находит, чтобы только насолить отцу. Все знают, что главный враг Оразбая -это Оспан-ага, но он не смеет действовать против него, так как Оспан – волостной глава. Оразбай не может пойти на него прямо, вот и строит козни нашему отцу, родственнику Оспана. В годы открытой вражды, когда Кунту успел улизнуть в другую волость, Оразбая удалось удержать за ногу. Дети Кунанбая не дали ему уйти, понимая, что в чужих краях он вполне может окрепнуть, и тогда с ним не справиться...

Абиш мало что знал обо всех этих причудливых деталях давней вражды, дерзких поступках и хитрых кознях. Магаш меж тем продолжал:

– Как только Оразбай понял, что не сможет откочевать подальше, он договорился с Жиренше, и они замыслили новые козни, чтобы столкнуть людей в наших краях, поселить междоусобицу среди детей Кунанбая. Ведь Такежан теперь во вражде с нашим ага. Он не может простить отцу, что тот не поддержал его, не вышел с соилом и не расправился с жигитеками, с Ба-заралы. Хотя Такежан потерял свои табуны по наущению Ораз-бая, в последнее время он пытается найти с ним общий язык. Теперь Такежан и его сын Азимбай все свое зло направили на нашего ага.

Слово за слово, ровно держа своих коней рядом в ритме дорожной рыси, братья перешли от разговора о давней вражде к нынешнему положению дел в степи.

– Теперь врагами нашего отца стали как власть имущие, так и толстосумы, – продолжал Магаш. – В этой компании выделяется Такежан, он говорит: «Власть вершить буду только я сам, и никто не может воспротивиться моему владычеству. Я и есть вчерашний хан, правитель этих людей, избранный Богом». Добавляет: «Все должно быть по мне. Кто согласен с моим правлением, тот мне самый близкий друг. Меня не беспокоит, кем будет мой человек, только бы использовать его!» Оразбай же пытается надавить другим способом, он не рвется в акимы, но верит в силу своего богатства: «Все нуждаются в деньгах, в них и есть моя власть! Чем больше у меня денег, тем легче мне гнуть свое». Оразбаю все равно: нужно будет хотя бы на день – заплатит власть имущему или даже вору, но все равно купит их. Он всеяден. Ему нужна пища, только пища. Сегодня Ораз-бай самый богатый человек в степи. Если кто-то пойдет поперек него, уличит в неправедных делах, он тут же попытается его уничтожить – назовет безбожником, изгоем, злейшим врагом. На этом пути он безжалостен, да и нет таких средств, чтобы остановить его. И Такежану, и Оразбаю не дает покоя слава нашего отца среди тобыктинцев, оба они сгорают от черной зависти. Ненавистно им и то, что наш ага пишет с сочувствием к простым людям. Не могут они простить ему, что Абай-ага открыто выводит их на чистую воду, безжалостно разоблачая их коварные уловки. Они жалуются и сановнику, и аткаминеру, науськивая: «Абай – опасный человек, Абай – подлый человек, он и есть самый страшный из ваших врагов, вам не видать хорошей жизни, пока не покончите с ним». Еще они говорят, будто Абай грубо нарушает обычаи, традиции наших предков, отдаляет нас от веры, от наших наставников – святых покровителей. Говорят: «Он хочет извратить и нынешнее, и подрастающее поколение, сделать нас всех русскими...»

– И все это, несмотря на то, что они сами ненавидят русский народ да и саму Россию! – воскликнул Абиш.

– Правду говоришь, брат! – согласился Магаш. – Они спят и видят, как бы посадить отца в тюрьму или сослать его за тридевять земель, а для этого им все средства хороши. Они называют Абая врагом казахов, не понимая, что можно взять у русских много хорошего. Они оба – ненасытные хищники, которые творят всякие напасти и враки! Ни дня не знают покоя, науськивая, натравливая жалобщиков, скандалистов на нашего ага. Вот, в последнее время хотят перетянуть на свою сторону Такежана, им кажется, что с его помощью они легко возьмут верх над Абаем. А перетянуть Такежана на свою сторону им ничего не стоит: достаточно дать ему побольше скота, вот и весь разговор.

Оразбай все посылает к Такежану своих людей, хочет стать его сватом. Будто бы хочет сосватать одному из своих внуков дочь Азимбая, которая еще в колыбели. Вроде бы пообещал дать сто голов верховых лошадей!

Здесь Абиш не удержался и перебил брата:

– Вот подлые пройдохи! А что говорит об этом Оспан-ага?

– Уловок Такежана он пока что не замечает, – проговорил Ма-гаш, – но о том, что Оразбай и есть настоящий подстрекатель нескончаемой вражды с жигитеками, хорошо знает и, верно, разобраться с ним решил напоследок. Ты же знаешь его: если руками ухватится, то готов даже рук лишиться, зубами вгрызется, то и зубы потерять ему не жалко! Пока что не выпускает Оразбая, сделал его зависимым, не дает бумагу об отделении в другую волость. Оспан все еще рассчитывает на Такежана, не думает, что тот может отложиться от него и тем самым уронить свою честь. Узнав о том, что Оразбай накрепко опутал Такежа-на, Оспан понял, что, если они сойдутся, то границы злодеяний только расширятся. Волостной для кочевников – беда известная, но Оспан-ага пока еще не был замечен на лихоимстве и взятках. Думаю, что именно он может одолеть Оразбая, если, конечно, захочет! – завершил Магаш.

То, что он говорил, покачиваясь в седле, было сущей правдой, но джигит, по молодости своей, знал ее не до конца. Например, о том, что Оспан собирался насильно изъять у разбогатевших баев их долги перед бедным людом. Или о том, что Оразбай, уже давно стоявший во главе межродовых интриг, не желал подчиняться воле прежних волостных глав. Его воры пригнали ему более тысячи лошадей, от родов Керей, Сыбан, Уак, Бура и Каракесек. И ни один из обворованных родов не мог поднять руку на него, в надежде когда-нибудь вернуть свое добро. Не мог Магаш знать и о замысле Оспана, который намеревался в ближайшее время созвать волостной съезд старшин, чтобы судить Оразбая.

Оспан, хотя и имел тяжелый характер, никогда не причинял зла другим. Слыша сетования людей на Оразбая, решил волостной голова, пока еще тайно, созвать всех биев, задержать в среде тобыктинцев людей, прибывших в поисках украденного скота, и созвать съезд аткаминеров. Конечно, на этом съезде Оразбаю пришлось бы вернуть значительную часть наворованного. Он прекрасно знал, насколько силен Оспан, как крепка его хватка. Поэтому и решил перехитрить Оспана. Когда люди уже начали собираться на съезд, Оразбай, передав: «Не могу быть на съезде», сбежал в город. Узнав об этом, Оспан принял этот поступок как сигнал к открытой вражде.