Текст книги "Путь Абая. Книга III"

5

В тот день, когда у подножия горы Шолпан жатаки напали на Азимбая, сына Такежана, чтобы захватить и угнать их табуны, -недалеко от тех мест, а точнее, на расстоянии дневного перегона стригунка, младшие братья Абая, его сыновья и акыны его круга увлеченно вели разговор о поэзии. Абай рассказывал о Лермонтове.

Речь шла о повести «Вадим», которую очень ценил Абай.

– Я хотел бы, чтобы казахи узнали о такой благородной, отважной душе, как Вадим,– сказал Абай-ага. – Мне даже захотелось рассказать о нем в стихотворной форме. С вашего великодушного соизволения, я хочу вам прочитать начало...

Темнеет свод неба. На западном крае Пожар уходящих лучей догорает, И на алеющем шелке заката

Дальняя башня, как сон, возникает...

Из всех присутствующих «Вадима» читал один Какитай. По просьбе Абая он рассказал собравшимся об этой повести. После чего Абай-ага продолжил:

– Будет полезно для вашего творчества, если вы будете знать поэзию Лермонтова. Формы его поэм близки к дастану, и они также могут обогатить дастан. Какитай, Магаш, вы двое читали Лермонтова на русском, а Дармен, Кокпай и старшие не знают русского, да и Акылбай не знает. Так что, друзья мои, просвещайте друг друга, рассказывайте о творчестве Лермонтова.

После этого молодежь, перейдя в угловую комнату, до самого вечера просидела над лермонтовским «Демоном». Поэму читали по очереди то Какитай, то Магаш, тут же на месте устно переводя ее на казахский. Небывалый интерес, страстные споры вызвало это необыкновенное чтение. Акыны горячо высказывались о Демоне, Тамаре.

– Какие необыкновенные, смелые мысли высказаны ими!

– Но ведь это мысли самого поэта! Великие образы рождены его душой, похожи на него.

При этих словах Какитай, словно потрясенный внезапным озарением, воскликнул:

– Так это как же?.. Поэт не хочет преклонить голову даже перед Создателем? Спорит с Провидением?

До вечернего чая молодые акыны разгоряченно говорили о поэме, о самом Лермонтове, и не беспокоили уединившегося в своей комнате Абая-ага. Только за вечерним дастарханом все вновь увиделись с ним и захотели продолжить разговор о Лермонтове.

И тут вошел к ним одинокий путник, поздний гость. Это был Акылбай, живший к тому времени отдельным аулом и владевший собственным зимником в урочище Аралтобе, возле Мия-лы, недалеко от аулов жатаков на Байбала. Его зимник отстоял от отцовского на расстоянии полудневного конного перехода. Акылбай молча, быстро разделся и присел ко всем, как всегда, немногословный и сдержанный. На вопрос отца: «Живы ли, здоровы люди у подножия Шолпан?» – Акылбай невозмутимым, будничным голосом вдруг сообщил ошеломившую всех весть:

– Какой-то большой вражеский отряд напал на табуны дяди Такежана у горы Шолпан. Угнали всех коней, всех до одного.

– Когда?

– Что за враги?

– Откуда?

– Куда угнали лошадей?

Вопросы так и посыпались со всех сторон на вестника.

Чай остался нетронутым. Айгерим и служанка Злиха, сидевшие у самовара за низеньким столом, тоже придвинулись к Акылбаю и стали слушать его. Он, по своему обыкновению, неторопливо и обстоятельно рассказал все, что знал. Джигиты примолкли и слушали, нахмурившись.

Акылбай поведал, что напали сегодня рано утром, что, жестоко избитые, в крови, остались лежать на земле Азимбай и его люди, около двадцати человек. Угнаны восемьсот коней из табуна и лошади под седлами. Не оставили ни одного, даже самого хилого стригунка. Говорят, что лошадей угнали в сторону Чингиза.

Сам Акылбай в час набега сидел в шалаше табунщиков, на временной их стоянке. Раненый Азимбай с двумя уцелевшими табунщиками смогли добраться туда, и один из них воспользовался конем Акылбая, чтобы доскакать до ближайшего аула родственников и привести оттуда коней для остальных.

Когда Акылбай добрался в своем рассказе до этого места, Абай неожиданно прервал сына, спросив у него:

– Ну а ты почему остался на стоянке? Что ты там делал?

– Меня Азимбай пригласил, с утра звал с собой к табуну. А что мне было делать при табуне? Я остался на стоянке, чтобы покушать куырдак, который готовил поваренок.

– Ну и что, покушал?

– Только начал есть, а тут поваренок зачем-то вышел из шалаша, да тут же и прибежал обратно. Говорит: ага, там, в долине, шум большой стоит. То ли волки напали, то ли барымтачи, а может, гоняются за отбившимися конями. Что будем делать? -спрашивает.

– А ты?

– Я ответил, что покушаем куырдак и пойдем посмотрим. Такой вкусный куырдак получился – из печени и ляжки пятимесячного жеребенка, мягкий, скользкий от жира, просто объедение...

Абай перестал расспрашивать и грозно нахмурился. Дармен почувствовал, что Абай-ага близок к гневу, вот-вот сорвется и набросится с насмешками и руганью на своего старшего сына. И самым непринужденным тоном, Дармен стал все сводить к шутке.

– Да благословит твою невозмутимость всемогущий Кудай! Разве могли разбойники или волки отвлечь нашего Акылбая в ту священную минуту!

Чуткий Магаш тут же решил поддержать Дармена:

– Куырдак из нежного мяса жеребенка представляет собой очень серьезное испытание! Можно действительно обо всем позабыть, ни на что не обращать внимания...

– Не надо! – отбивался Акылбай. – Вижу, мальчик уж очень беспокоится, говорю ему: «Выйди, посмотри». Он вышел, вернулся с криком: «Ойбай! Напали барымтачи! В лощине, слышно, бьются насмерть! Кричат «аттан! аттан!». Косяки угоняют в сторону Шолпан. Что делать?»

Абай:

– Ну, а ты что?

Магаш:

– Акылбай-ага, я полагаю, вы запрыгнули в седло и ринулись в бой? Или помчались за Шолпан догонять табуны?

Акылбай:

– Никуда я не поскакал, парень, отстань! Продолжал кушать куырдак, ясно тебе? Ждал, когда кто-нибудь прискачет и все объяснит.

Абай:

– И ты считаешь себя мужчиной? Но, может быть, ты сейчас врешь, сидя перед нами?

– Незачем мне врать, ага. Не думайте, что я испугался. Просто не хотелось делать лишних движений, – объяснял Акыл-бай.

И тут в комнате грохнул общий смех. Улыбнулся даже Абай.

– Сами подумайте, – продолжал Акылбай. – Лошадей уже угнали за Шолпан, дорога в глубоких сугробах. Ну, я погнался бы за ними вдогонку – и что толку? Где бы я их догнал – в толстой шубе, пробираясь по оврагам и буграм? Может быть, только в Ералы и догнал. А что бы я делал с барымтачами? Драться один против многих, как храбрый батыр, я не смогу, – осталось бы только хныкать перед ними да унижаться! Нет, быть таким батыром я не желаю!

На этот раз Магаш и Какитай не стали смеяться. По виду Абая они поняли, как глубоко задет и расстроен их агатай словами и поведением Акылбая. Им тоже было неловко за него перед Абаем, но не хотелось, чтобы разгневанный отец сорвался и начал бранить и унижать их добродушного старшего брата.

Однако Абай, внимательнее приглядевшись к своему первенцу, усмехнулся и молвил вполне миролюбивым тоном:

– Голубчик мой, если бы тебя услышал кто-нибудь посторонний, то непременно подумал бы, что ты настоящий болван. Ведь что завтра могут сказать люди? Скажут: пока один из внуков Кунанбая сражался, как мужчина, с врагами, другой сидел в шалаше, ел куырдак и лизал жир со дна казана.

Все рассмеялись шутке Абая, смеялся и сам Абай

После этого, оставив в покое Акылбая, Абай стал серьезен и перешел к тому, что его сильно обеспокоило.

– И кто же были они, эти барымтачи? – спросил он.

– Говорят, что во главе стояли Базаралы и Абылгазы, – сообщил Акылбай.

– Базаралы? Абылгазы? – быстро переспросил Абай, озабоченно взглянув на сына. – Что же ты сразу не сказал?

И тут Абай невольно высказал мысль, которую ему не хотелось бы выражать вслух:

– Вот к чему привели насилие, клевета и вероломство Таке-жана!.. А вы что думаете о Базаралы?

Спросив это, он испытующим взглядом обвел лица своих друзей.

Молодежь молчала. Никто не решался высказаться. Все ждали, что скажет сам Абай.

Он также долго молчал, потом заговорил спокойно, свободно, уверенно:

– Друзья мои, такого дела никто еще из тобыктинцев не совершал. Это поступок гнева и мести. Праведного гнева и неотвратимой мести. Последствия этого события, скажу вам сразу, будут тяжелыми. Не скоро и не очень хорошо для всех оно закончится. Поживем – увидим. Однако, чем бы оно ни закончилось, начало его мне видится мощным и благородным. Да, мои дорогие, – это дело мести, народной мести. Мне в свое время стало известно, что Базаралы поклялся отомстить Такежану. За те бесчинства, которые он устроил по отношению к нищим жи-гитекам, напустив свои стада на их аулы. За многое другое в прошлом, – поправшее честь и самого Базаралы... Я говорил с Такежаном, просил его не пробуждать глубоко скрытой ярости в груди джигита. Но, видимо, один из нас, кунанбаевских отпрысков, перестал бояться Бога. Он решил бросить Ему вызов, творя беспредельные злодеяния людям – во имя своей алчности. И небо приняло его вызов. Оно не уничтожает свою тварь, но дает ей знать, по какому пути может пойти наказание, – и это месть людей, которых обидел безбожник. людей кротких, чистых, терпеливых.

От слов Абая пришел в восхищение Ербол.

– Апырай, мой Абайжан! Я сегодня услышал что-то необыкновенное от тебя! – воскликнул он.

Но остальные молчали. Молодежь не могла внять мысли Абая, раздумывая о беде Такежана. И лишь на лице Дармена уловив чувства, сходные с чувствами Ербола, Абай высказался, глядя на юношу:

– И вот с чем еще хочу с вами поделиться. Читая русские книги, я немало узнал о том, как этот народ боролся против насильников, узнал про его отвагу и мужество в борьбе за справедливость. А ведь у нас в степи – многие ли поступают так? И вот я вспоминаю дела и поступки Базаралы и думаю, что именно он способен на великие подвиги. Он поклялся отомстить Та-кежану за народ. Думая о нем, я и стал в эти дни перечитывать «Вадима», уж очень напоминает он Базаралы! Они словно перекликаются! Благородный бедняк поднимает меч праведного гнева на вероломного насильника-бая.

Сын Магаш и его друзья не стали распространяться, что они думают по этому поводу. Если все, что говорят здесь, каким-нибудь образом дойдет до Такежана, то в нем может пробудиться зверь, яростный и злобный, и между братьями вспыхнет непримиримая вражда. Понимая это, Магаш не смог вовремя остановить отца, чтобы тот не высказывал вслух некоторых своих выводов насчет дяди Такежана, и теперь решил отвлечь его... Магаш переглянулся с умным Какитаем, и они оба постарались в дальнейшем не поддерживать разговора на эту тему. Выбрав удобный момент, когда Абай умолк, сын задал совершенно неожиданный для него вопрос:

– Ага, а нельзя ли нам остаться в стороне от раздоров дяди Такежана и Базаралы? Ведь мы не были зачинщиками или подстрекателями с какой-нибудь стороны. Хотели, правда, быть посредниками в переговорах, однако ничего не добились, и на этом наше участие закончилось. И хорошо сделал Акыл-ага, что не поехал с Азимбаем, а поскакал сразу к нам. Он поступил мудро и расчетливо, как всегда. А теперь давайте оставим этот разговор и вернемся к обсуждению «Вадима».

Абай был не против. Он тонко оценил дипломатию и осторожность Магаша, беспокоившегося об отце, и непринужденно перевел общий разговор к роману Толстого «Анна Каренина», о котором недавно в кругу Абая также проводилось довольно большое обсуждение.

Итак, в то время как весь Иргизбай встал на дыбы и буквально заставлял дом Кунанбая поднимать шум, бурлить, скандалить, брыкаться, бить копытами, – дом Абая в Акшокы во всем этом никакого участия не принимал. Но до них ежедневно доходили вести. Пришла очередная: «Испугавшись гнева кунанбаевцев, Кунту сбежал в город». Эту весть принес Шубар, который остановился в Акшокы с ночевкой, – по пути в Семипалатинск. Его Такежан послал в город с наказом, чтобы он там способствовал делу поимки беглого каторжника Базаралы. Находясь у дяди, Шубар полностью утолил жажду новостей для дома Абая по этому делу. Возбуждая небывалый иск по угону восьмисот голов коней, Иргизбай вознамеривался одновременно скинуть Кунту с должности волостного акима и посадить на это место Оспана. Было уже известно, что предварительно Кунту согласился уступить должность, а

Оспан – занять ее. Шубар также сообщил, что Кунту легко пошел на это: он уже давно подготовил «приговор», что его аул и полусотня очагов рода Бокенши добровольно переходят под ведомство соседней Мукырской волости. И Мукыр дал согласие взять их под свое крыло. Таким образом, Кунту теперь благополучно убегал от ответственности за невиданную барымту Базаралы, случившуюся в подведомственном волостному голове округе. Много знавший Шубар рассказал, что вместо поддержки Базаралы, которого Кунту со товарищи подстрекали к нападению на иргизбаев, теперь они готовы были предать его и объявить «беглым каторжником». И если новый волостной – сын Кунанбая – потребует ареста Базара-лы, он будет пойман и вновь закован в кандалы.

Однако дом Кунанбаевых во главе с Майбасаром и Такежа-ном вовсе не желал этого. Ведь если Базаралы сдадут властям, и он снова загремит в Сибирь, то мырзе Такежану никогда не получить возмещения за восемьсот угнанных коней. С кого получить кун за разбой? Неужели с бритого кандальника (который считается – по казахским понятиям – уже почти что душой мертвой), собственной головою ответившего за свои преступления?

Подобные соображения заставили Такежана и его круг пойти на особенную уловку. Базаралы властям не выдавать, оставить его в Жигитеке, а самого джигита судить по законам степи, признать виновным в разбое – и взыскивать кун за барымту со всего рода Жигитек.

Но такой оборот не устраивал род Жигитек. Главари его не хотели платить такой огромный кун, который полагался за угон восьмисот лошадей. Им нужно было выставить вину одного Ба-заралы, тем более, тот готов был пойти на это, чтобы не пострадал за него весь род. И биям и баям Жигитека надо было сообщить русскому начальству, что Базаралы – известный разбойник и конокрад, одинокий волк, отвечающий только за себя. Но надо скрыть, что он беглый каторжник, для этого называть его в челобитных не Кауменовым, а Кенгирбаевым. Тогда он не

будет арестован властями и сможет предстать перед казахским судом.

И все же ни одна сторона не была уверена в успехе своих планов. Такежан, Майбасар и Оспан решили вскоре сами поехать в Семипалатинск. Шубар передал, что Такежан в большой обиде на Абая.

«Недавно Абай приезжал ко мне, – говорил Такежан всюду. – Нес всякую белиберду, заступался за Базаралы! Это Абай настраивал его против меня. Довольно слушать его проповеди «о человечности», «о справедливости». Пусть идет к шайтану! Кто хочет быть со мной – держись подальше от Абая!»

Такежан очень старался привлечь на свою сторону Оспана, обещал ему помочь заполучить место волостного старшины.

Теперь, ввиду семейной междоусобицы, Шубар делал вид, что он входит в круг Абая, хотя на самом деле служил интересам старших Кунанбаевых – Такежану, Майбасару. Он с непринужденным видом появился в Акшокы, на пути следования в Семипалатинск, куда он ехал не просто как посланец от старших, – но как направляющее их действия в единое русло доверенное лицо. Однако это хитрый Шубар скрывал от Абая и выставлял перед ним старших родичей в самом неприглядном виде...

Абай видел это лицемерие, и поэтому, зная, что слова его непременно дойдут до Такежана, решительно наседал на двуличного Шубара:

– Пусть даже и не думают о том, чтобы снова сослать База-ралы! Не сметь выдавать его властям! И ты не думай, что это в интересах Такежана. Если намереваетесь еще раз загнать этого человека на каторгу и при этом еще получить кун с жигитеков – то знайте, что я стану на их стороне. И ни одного паршивого стригунка не позволю получить с них! Пусть они хорошенько запомнят это!

В час, когда Шубар уже готовился выезжать, в ауле неожиданно появились старшие кунанбаевского рода: Майбасар,

Такежан. С ними были нукеры, многочисленная обслуга. Оказалось, что они срочно сами решили ехать в город. Увидев Шу-бара в абаевском доме, Такежан скривился от досады и недовольно проворчал:

– Е, ты ли это, наш расторопный джигит, которого мы послали в Семей? Мы-то думали, что ты уже там, а ты, оказывается, заскочил сюда и торчишь здесь, – неужели затем, чтобы никого не обидеть, а?

Неожиданно оказавшись между Такежаном и Абаем, хитроумный Шубар несколько растерялся и пробормотал не очень убедительно:

– Вот, надо было сменить лошадей, чтобы поскорее доехать. Уже послали джигитов за конями, сейчас и выедем.

Абай чуть заметно улыбнулся: еще звучали у него в ушах недавние слова Шубара: «Ага, заехал к вам, чтобы посоветоваться»... Изворотливый плут, да и только! Абай покачал головой.

Такежан спешил, не захотел даже оставаться на обед. Он объявил, что желает наедине поговорить с Абаем, для того и свернул с пути, заехал в Акшокы. «Времени нет чай пить, хочу что-то срочно сказать тебе.»

Абай не захотел уединяться с ним.

– Говори! – решительно произнес он. – Тут все свои.

Такежана убедил заехать и поговорить с Абаем их дядя Май-басар. Он же и советовал, чтобы Такежан говорил с братом наедине. Однако Абай все сделал по-своему. Никто из комнаты не вышел, даже самые младшие – Дармен, Магаш. Остались сидеть на месте и Майбасар с Шубаром.

Раздраженный своеволием хозяина дома, Такежан, в душе кипя возмущением, начал разговор в напряженном тоне.

– Я приехал просить у тебя помощи. Поедем со мной в город.

– Что прикажешь мне там делать? Думаю, что защитников и помощников всяких у тебя найдется немало. Зачем я нужен тебе?

– Понадобишься, если надо будет говорить с начальством.

– С начальством, ты знаешь, я не на дружеской ноге. Сановники почему-то раздражаются при виде меня.

– Хоть и раздражаются, но считаются с тобой! Они тебя уважают. Мне-то как раз и нужно это их уважение.

– И что? Ради этого мне обязательно нужно лезть в огонь?

– Я твой брат, и я уже горю в огне! Ты что, решил не рисковать своей головой, а моя пусть пропадает?

– Тот, кто обжегся в огне, должен подумать, почему он попал в огонь, не так ли, брат?

И тут обида взяла Такежана, насупившись, он глухо пробормотал:

– А чего мне думать, – ты же у меня есть, обдумывающий все и знающий то, чего я не знаю ...

– Добро. Тогда слушай меня. Ты погорел оттого, что доводил народ до слез. Это проклятие людей пало на твою голову.

Так говорил Абай своему брату, сидя напротив него за низеньким столом, устремив на него свои сверкающие черные глаза.

– Ту-у! Это когда же ты перестанешь называть «народом» всякое отребье, которое разносит по степи, как песчинки в бурю! Их не счесть, а следов от них на земле никаких не остается! Ты таких называешь «народом»?

– Да, именно, таких, – они и есть народ. Действительно, их не счесть, а таких, как ты, брат, не так уж и много. Но ты издеваешься над ними, и они плачут от тебя. И это народ нуждается в моей помощи, а не ты. Так на чьей же стороне мне быть, -неужели на твоей?

Эти слова Абая показались юному Дармену откровением. Такежану же они нанесли рану в самое сердце, он ударил кулаком по столу и, задыхаясь, крикнул:

– Тогда открыто скажи: «Я не сын своего отца Кунанбая, я враг всех уважаемых людей, друг каждой нищей твари!»

– Если так тебе угодно, то все верно!

– Ты сбился с пути предков! Верно говорят Оразбай, Жирен-ше о тебе – «сбивает народ с праведного пути». Ты выродок в нашей семье, отщепенец нашего рода, хочешь и меня, наверное, сбить с пути истинного!

– Если твой путь – это и есть путь истины, то я действительно отказываюсь идти по нему! Если из-за этого род Кунанбая считает меня отщепенцем, то воля ваша!

– Ты не только сам выродок, но хочешь, чтобы и дети твои стали такими же! Поэтому твой сын Акылбай сидел в шалаше и жрал куырдак, когда наши общие враги били моего сына и угоняли моих лошадей! Наверное, сынок твой глотал кусок за куском и приговаривал: «Шок, шок! Бейте его!» Не так ли, скажи?

– Ты считаешь, что Базаралы, угнавший твой скот, и я, объяснивший тебе, что ты сам виноват, – твои «общие враги»? Так добро же, я согласен с тобой!

– Значит, признаешься, что ты мне враг?

– Ты первым сказал это слово. В таком случае, беги, поймай сначала Базаралы, а потом возвращайся и хватай меня!

– На этот раз Базаралы от меня не уйдет! Уничтожу его!

– И ничего не получишь за украденных коней! С каторжника, что с мертвого, ничего не возьмешь, а с рода Жигитек кун заполучить тебе не удастся! Я сам готов выступить на суде за жатаков – против тебя!

– Абай! Он же разорил меня! Угнал весь мой скот! Разве в моих руках осталось еще хоть какое-нибудь добро, чтобы оберегать его от воров?

– Ты посеял насилие, получил в ответ беду. Первым нанес унижение, получил в ответ барымту.

Тут не выдержал Шубар.

– Оу, Абай-ага, что вы говорите! Разве Базаралы не вор, угнавший чужой скот и потом уничтоживший его, – весь целиком? Разве в степи может быть страшнее преступление, чем это? Ведь люди честным трудом наживали добро, а вор его украл! Абай-ага, по шариату воровство считается тяжким преступлением!

– Шариат не должен быть на стороне Такежана. Если шариат окажется на его стороне, то в нем нет истины, и он ведет к заблуждению.

– Так ты что, отрекаешься от священной веры предков, не признаешь мусульманских законов? Абай! Лучше бы ты стал моим кровником, чем докатиться до такой ереси!

И с этим выкриком Такежан изо всей силы ударил плетью по книге, лежавшей на столе перед Абаем.

– Кровником, говоришь?! – переспросил Абай, грозно сверкнув глазами на брата. – Ладно! В таком случае, если ты выдашь голову Базаралы сановникам, я потребую с тебя кун не только за него! Ты заплатишь кун еще и за Ису, который был отправлен тобою на верную смерть.

При этих словах Такежан сразу поник и опасливо заозирал-ся, словно давно ожидал, что найдутся такие недоброжелатели, которые заговорят об этом.

– Что, по-твоему, выходит, это я его убил? – стараясь придать голосу крайнее удивление, промолвил он. – Но какое тебе дело, брат, до этой смерти? Ису Всевышний прибрал, умер он от болезни, как известно.

– Нет, не Божья кара настигла его, а это вы с Азимбаем побоями погнали его, раздетого, голодного, в буранную степь! Он простудился, заболел и умер, – погиб ради твоего скота. Ну а ты не соизволил даже отнести в его дом горячей пищи, когда он лежал при смерти. Ты присвоил шкуры четырех волков, убитых джигитом, а взамен не отдал в его дом и четырех козлят. Даже одним тощим козленком не отдарился! И ты хочешь доказать, сидя тут передо мной, что не ты убил Ису?

Такежан к ужасу своему почувствовал, что Абай знает многое, связанное со смертью Исы. Достаточно было и того, что здесь только что прозвучало из уст Абая, – разнесется молва по степи, падет новая напасть на дом Такежана...

– Ты что-то спрашивал про народ.Так вот, Иса и такие, как он, – это и есть народ. Его плачущие от голода и страха сироты, и его больная жена, которая тоже скоро умрет, и его мать, старая Ийс – все это народ. Великий подвиг совершил мужественный Иса – и все это ради чужого имущества. Люди из народа могут совершать такое. Ни ты и ни твой Азимбай не способны на такое благородство. И, кто знает, – может быть, в последней своей ярости, схватив за шею волка, Иса вдруг увидел перед собой не волчью морду, а голову твоего сына Азимбая? -Абай не подозревал, как его тонкая поэтическая прозорливость близко подошла к истине.

Дармен внимал этим словам молча, опустив голову. Он вспоминал, как они с Магашем на мятежном поле Шуйгинсу, во время осеннего сенокоса, подходили к добродушному великану Исе и разговаривали с ним. Сидевший рядом Магаш вспоминал о том же.

После недолгого молчания Абай продолжил:

– Базаралы тоже один из таких джигитов. Разве я могу быть не на их стороне? А теперь слушай меня внимательно, Таке-жан. Осмелишься сдать его властям, я начну против тебя такую тяжбу, что не обрадуешься. Запомни это!

По завершении этих слов Майбасар и Такежан молча встали и удалились из дома.

Абай заговорил об Исе вовсе не для того, чтобы пригрозить Такежану. После гибели славного джигита Абай места себе не находил. Узнав о его кончине, послал Дармена принять участие в похоронах, привести и пожертвовать на тризну Исы овец из своего небольшого стада, содержавшегося в зимнике Оспана. Дармен все исполнил, от имени Абая и от себя выразил скорбь по поводу смерти кормильца матери и вдове Исы. Тогда же старая Ийс рассказала Дармену о его подвиге в ночной схватке с волками, о болезни и смерти Исы. Вернувшись к Абаю, Дармен все это сообщил ему. И для Такежана было неожиданностью, что Абай знает о подробностях смерти Исы.

Шубар хотел выехать немедленно вместе с Такежаном и Май-басаром, но Абай настоятельно попросил его, чтобы он немного задержался. Абай написал послание Кунту и отдал Шубару, чтобы он передал ему. «Если уходишь с должности волостного, то уходи по-хорошему. Не смей выдавать Базаралы!» Написал Абай и брату Оспану: «Хочешь быть волостным, то становись им, не навлекая на себя проклятья народа. Между нами всегда была близость, но теперь я вижу рядом сома, который хочет уйти от меня подальше и держаться на глубине. Но какой бы иблис-искуситель ни соблазнял тебя, не смей отдавать Базара-лы в руки властей. Это я тебе говорю, твой старший брат».