Текст книги "Айседора Дункан: роман одной жизни"

Автор книги: Морис Левер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Через несколько дней, 27 мая 1923 года, она торжественно открыла свои гастроли в «Трокадеро» программой, полностью состоящей из русской музыки, в том числе Шестой симфонии и «Славянского марша» Чайковского. По обыкновению сразу после концерта она выходит босиком в тунике на авансцену, усыпанную цветами. Позади – Ван Донген с длинной рыжей бородой, слева от нее – депутат от коммунистов Раппопорт, представлявший во Франции Страну Советов; справа – Раймонд в неизменном облачении древнегреческого пастуха и с лентой на голове, придерживающей его длинные седеющие волосы.

– Друзья мои, – начинает она речь с очаровательным акцентом, так и не покинувшим ее, – подойдите поближе… еще ближе. Должна вам сказать две вещи. Во-первых, обо мне писали, что я большевичка. Посмотрите получше. Похожа я на большевичку?

– Нет! Нет! – отвечали со смехом зрители.

Надо сказать, что в ту пору Россию представляли на Западе в виде огромного мужика с черной бородой и ножом в зубах.

– А ведь я приехала из Москвы, где тщетно пыталась найти большевиков. Я встречала их в Париже, в Нью-Йорке… Но в Москве – ни одного. Зато я видела много детей, умирающих от голода. Так дайте же мне немного денег для голодающих детей России, никакого отношения к политике не имеющих.

Со всех сторон ей стали протягивать крупные купюры и банковские чеки.

– Спасибо… спасибо. Я хочу сказать вам еще кое-что. Дело в том, что я вовсе не умею танцевать. Точнее, я не знаю, умею ли я танцевать. Любой из вас, если приложит ладонь к сердцу, вот как я, и будет прислушиваться к движениям своей души, сможет танцевать, как я и мои ученицы. Вот она – настоящая революция. Вот он – настоящий коммунизм…

– Браво! Браво!

– …Ибо революция должна совершаться не в политике. Когда я была юной, я мечтала сломать модель буржуазного общества, переделать его на иной манер. Вы понимаете? Я была первой коммунисткой. А теперь…

Тут Раппопорт, повернувшись к Ван Донгену, громко сказал, растягивая, как обычно, слова: «Если она начнет говорить о коммунизме, я пойду танцевать!» Айседора расхохоталась, публика тоже, и речь на этом закончилась.

После представления Айседора попросила небольшую группу друзей отужинать с ней. В тот вечер Есенин, сильно захмелев, пришел в ярость, причину которой не смог бы и сам объяснить. Схватив канделябр, швырнул им в зеркало с такой силой, что оно разлетелось на куски. Гостям удалось кое-как его утихомирить, но он продолжал вырываться и ругаться, пока Ван Донген не позвонил в ближайший полицейский участок. Через пять минут четверо полицейских забрали Есенина, тут же присмиревшего. Уходя, он приговаривал: «Добрый полицай. Иду с вами!»

Наутро Айседора добивается освобождения мужа и отвозит его в психиатрическую лечебницу в Сен-Манде. Друзья Есенина считают, что она просто-напросто отделалась от мужа, запрятав его в психушку. Но это не так. Ведь Айседора неустанно проявляла преданность и любовь к Сергею. И поместила-то она его в заведение, ничего общего не имеющего с рядовой психушкой. Клиника в Сен-Манде – одна из самых известных и дорогих в Парижском департаменте.

Через несколько дней Айседора еще раз доказала свою любовь к мужу. Русский писатель-эмигрант Дмитрий Мережковский, салон которого Есенин посещал в Петрограде еще в 1915 году, опубликовал ядовитую статью в газете «Л'Еклер» от 16 июня, где, в частности, писал: «Большевизм Есенина – лишь одна из форм пьянства и хулиганства, из-за которых его вместе с женой и выгнали из Соединенных Штатов. Во Франции он пытался взломать дверь американского миллиардера в отеле „Крийон“, за что французские власти вторично вынуждены были выпроводить поэта. Но жена его, которую молодой муж регулярно избивает, сумела вновь приехать с ним во Францию. В Париже, несмотря на то, что ноги ее уже слабы, она пытается развлечь публику в „Трокадеро“ неким подобием танцев, сдобренных махровой пропагандой. Со сцены она призывает публику, скрестив руки на груди, повторять вслед за ней: „Ленин – ангел!“»

В заключение он заявил, что только эмигранты знают ужасную правду о Советской России. «Наш голос – это голос России завтрашнего дня!» – восклицает он с пафосом.

Айседора тотчас направляет в редакцию «Л'Еклер» длинное письмо протеста, где опровергает клевету Мережковского и защищает репутацию мужа:

«Г-н Мережковский заявляет, что во время моего представления в „Трокадеро“ я называла Ленина ангелом. На самом же деле я называла ангелом Есенина, потому что люблю этого человека. Г-н Мережковский называет его „мужиком“ и „пьяницей“. Эдгар По, звезда американской поэзии, страдал запоями. Я уж не говорю о Поле Вердене, о Бодлере, Мусоргском, Достоевском… А все они оставили бессмертные произведения.

Разумеется, г-н Мережковский не мог бы жить рядом с этими людьми. Ведь посредственный талант всегда возмущается гениями…»

Выйдя из лечебницы, Сергей опять начинает пить как безумный. Пить и дебоширить. Дебоширить и пить. Оплакивать бедную Россию. Мучиться. Кричать от боли. От желания умереть. От желания вернуться домой, в Москву. Повидать места своего детства: Константиново, Рязань. Он пишет: «Хулиганство и скандалы в моей жизни нужны, чтобы сгореть ясным огнем». И дальше: «Я захотел жениться: получилась белая роза на черной жабе». «Ты знаешь, – повторяет он в письме другу, – тоска по родине – это профессия. Профессия типично русская…»

Его враждебность по отношению к Айседоре усиливается с каждым днем, а нападки на нее принимают опасную форму. Дело дошло до того, что она уже не может оставаться с ним одна и просит своего брата Раймонда или Мэри спать в одной комнате с ней, на специально поставленной кровати. Сергей ночами бродит с бутылкой в руке как неприкаянный по всем комнатам большой студии. Как-то ночью Айседора проснулась от звона разбитого стекла. Включила свет, побежала в ванную и увидела Сергея, высунувшего голову через разбитое окно.

– Так дольше не может продолжаться, – повторяет Айседора. – Я сдам или продам дом на улице де ля Помп и отвезу его в Россию. Это единственный выход.

К тому времени произошел инцидент, гораздо серьезнее всех предыдущих, который и ускорил ход событий.

Есенин сочинил грустное стихотворение о собаке, у которой отняли щенят и утопили их в озере. Прочел его Айседоре. Поскольку она не сразу поняла смысл, он объяснил ей, строфа за строфой, жестокость хозяина, совершившего это преступление, и отчаяние бедного животного. Когда он закончил, она спросила его:

– Сережа, а что бы ты сказал, если бы такое же горе случилось с женщиной?

– С женщиной? – проворчал Сергей. – Так женщина же – дерьмо. Слышишь? Дерьмо!

И стал ходить в сильном волнении, повторяя «Собака… собака» со слезами в голосе.

С того дня она поняла, что не сможет больше жить с ним, не сможет смотреть на него, не вспоминая, как он оплакивал собаку. Решила, что надо отвезти его на родину, в Россию, и сразу после этого разойтись с ним навсегда.

Через месяц, 3 сентября 1923 года, они выехали поездом в Москву через Берлин.

Ирма Дункан и Илья Шнейдер, секретарь школы, встретили их на вокзале. Ирму поразил измученный вид ее приемной матери. На лице Айседоры были написаны беспокойство и напряжение. А Есенин, наоборот, выглядел отлично, громко выражал свою радость. Последние километры пути не мог усидеть на месте. От нетерпения перебил окна в купе, хотя в тот день не выпил ни капли. В машине, доставившей их на Пречистенку, он еще больше бурлил. Айседора же сказала Илье Шнейдеру по-немецки:

– Ну вот. Я привезла этого ребенка на его родину, но больше ничего общего с ним не имею.

Когда подъехали к особняку Балашовой, Сергей отказался идти с женой. На протяжении всей поездки за рубежом он был вынужден жить в ее подчинении. Теперь, вернувшись к себе, он хотел жить как свободный человек.

Свободный человек? На самом деле это был человек разбитый и больной. Друзья с трудом узнавали его. Он сохранил манеры денди, он меняет по несколько костюмов на дню, сильно пудрится, чтобы скрыть красноту лица, завивает поредевшие волосы. Но набрякшие веки и ранние морщины явно свидетельствуют об алкоголизме. И ум и тело потеряли былую живость. Речь стала путаной, неуверенной. Он долго подыскивает слова, не может закончить начатую фразу. От этого и раздражительность, проявляемая даже в отношении самых дорогих друзей. Они знали, что он способен на горячность, но ценили в нем дух товарищества, веселость и покладистость по отношению к ним. А теперь с удивлением слышат в его речах горькую меланхолию, видят погасший взгляд. Пьянство и грубость гонят его по московским кабакам в поисках драк и стычек. В ресторанах изображает американца, критикующего русскую кухню, русские вина.

Временами он совершает неожиданные набеги на особняк на Пречистенке. А иногда живет там два-три дня подряд, потом, не говоря ни слова, исчезает на несколько дней.

Айседора находится в постоянном страхе, но при этом выглядит смирившейся со своей судьбой. Нередко Есенин затаскивает ее в «Стойло Пегаса», кафе имажинистов. В глубине зала сооружены небольшие подмостки, с которых каждый мог читать свои новые стихи. Как-то вечером Уолтер Дуранти увидел его с женой, сидящими вдвоем за столиком. Сергей, уже пропустивший семь рюмок, более агрессивен, чем обычно. Он осыпает ее саркастическими попреками. Воспользовавшись минутой, когда поэт взбирается на сцену, Дуранти не может удержаться, чтобы не спросить у Айседоры, что толкнуло ее на брак с этим «прохвостом».

– Бедный Сергей, – отвечала она. – Сегодня он действительно не в лучшем виде. Но в нем есть нечто, о чем вы не знаете. Дело в том, что этот парень – гений. Впрочем, все мои любовники были людьми гениальными.

В зале была обычная публика. Студенты громко спорили со своими подружками. Две проститутки вели торг с клиентом об «одном разе». Возле двери пьянчуги ругались с шофером такси, которому надоело ждать их у подъезда. В такой вот шумной атмосфере Есенин начал читать «Черного человека». Голоса в зале один за другим утихли, и настала особенная, тревожная тишина. Казалось, каждый думал, что повествование касается лично его. Когда звучала последняя строфа, публика затаила дыхание, словно воочию увидев возвышенную игру безумия и смерти. Когда Есенин закончил чтение, никто не решился аплодировать, все сидели, не смея взглянуть друг на друга. Трагедия поэта заслонила собой их мелкие личные истории. И среди этой тишины раздался звонкий голос Айседоры:

– Ну так как, милейший, вы по-прежнему думаете, что мой муж не гений?

На следующий день он опять пропал. Три дня Айседора не знала о нем ничего, каждое утро повторяя Ирме:

– С ним что-то случилось, я уверена… несчастный случай… он ранен… лежит где-то и страдает.

И каждую ночь, после дня, полного тревоги и ожидания, говорила:

– Так продолжаться не может. На этот раз все кончено! К концу третьего дня она ворвалась в комнату Ирмы:

– Милая Ирма, я решилась! Собирай чемоданы, уезжаем.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

– А куда?

– На Кавказ. Мне надо отдохнуть. Не могу же я всю жизнь проводить в ожидании этого… этого… негодяя! Все кончено! Моя жизнь с Сергеем – в прошлом!

– Наконец-то вы меня послушали. Этот тип вам испортил всю жизнь, Дора. Вам действительно нужен отдых.

Когда уложили чемоданы, в дверях показался Сергей, всклокоченный, три дня не бритый, явно «под мухой».

– А чего это ты делаешь?

– Как видишь, собираю чемоданы.

– Уезжаешь в турне?

– Нет. Еду отдыхать в Кисловодск.

– Почему? Ты что, больна?

Тогда, встав прямо перед ним и пытаясь придать взгляду суровость, она сказала:

– Слушай, Сергей. Я больше не могу переносить твои постоянные исчезновения. Не могу терпеть такую жизнь, когда ты вечно уходишь, не сказав, куда отправляешься и надолго ли. Если это будет продолжаться, между нами все будет кончено. Слышишь? Кончено! Я не вытерплю таких дней, как эти. Я умирала от страха за тебя. В любом случае, сегодня вечером я уезжаю из Москвы. Это решено.

Он вышел, расхохотавшись. Но через несколько часов, когда скорый поезд был готов тронуться, Айседора увидела, как по перрону к ней бежит Сергей, протрезвевший, побритый, улыбающийся.

– Хотел поцеловать тебя перед отъездом. Она кидается в его объятия, рыдая:

– Сережа, ангел мой, черт ненаглядный. Слушай, поезд отходит через минуту. Иди в вагон. Поедем вместе. Тебе тоже нужно отдохнуть. После нашего возвращения тебе пришлось многое пережить. Отдых тебе пойдет на пользу, я уверена.

– Нет, не сейчас. Я приеду к тебе туда… потом… обещаю.

Прозвенел прощальный звонок. Они в последний раз обнялись, она вошла в вагон, и поезд тронулся. Сергей смотрел вслед длинному красному шарфу, уносящемуся в ночь, как факел расставания.

На следующий день Есенин вернулся к своей холостяцкой жизни. Расположился у Мариенгофа, куда перевез шесть чемоданов своего гардероба: десятки костюмов, комплекты рубашек, галстуков, обувь, предметы туалета. Целый магазин модной одежды. Конечно, он и не вспомнил о данном на перроне обещании. Был слишком занят: был у Троцкого в Кремле – рассказывал ему о проекте создания литературного журнала, прочел лекцию в московском Политехническом музее, встречался со своими друзьями-имажинистами. Одним словом – закрутился в делах. Однако через пару недель написал ей:

«Дорогая Айседора!

Я очень занят книжными делами, приехать не могу. Часто вспоминаю тебя со всей моей благодарностью. С Пречистенки я съехал, сначала к Колобову, сейчас переезжаю на другую квартиру, которую покупаем вместе с Мариенгофом. Все идет у меня отлично. Мне предлагают золотые горы, чтобы публиковать мои стихи. Желаю успеха и здоровья, поменьше пить. Привет Ирме и Илье Ильичу.

Любящий С. Есенин».

Тем временем Айседору и Ирму пригласили дать несколько концертов на Кавказе. Из Кисловодска они едут в Баку, оттуда – в Тифлис, столицу Грузии, а затем – в Батум. Письма и телеграммы, посылаемые ею почти ежедневно, остаются без ответа. Из Батума она пароходом направляется в Ялту, телеграммой умоляет Сергея приехать к ней. Через два дня приходит наконец телеграмма из Москвы: «Писем, телеграмм Есенину больше не шлите. Он со мной. К вам не вернется никогда. Галина Бениславская». Обезумевшая Айседора хочет срочно вернуться в Москву, но Ирма убеждает ее продолжить пребывание на берегу Черного моря.

Когда через пару недель она вернулась в Москву, то Есенина нигде не нашла. Ни у Мариенгофа, ни у других друзей. В «Стойле Пегаса» никто не видел его после того дня, когда он читал «Черного человека». Поговаривают, что он у Клюева, в Петрограде. Из разговоров она узнала, что он живет с Галиной Бениславской, бывшей его медсестрой, а теперь любовницей, что недавно он познакомился с актрисой Августой Миклашевской, которой посвятил любовные стихи, а Надежда Волгина, девушка из пригорода, ждет от него ребенка.

Две долгие недели прошли без вестей от него. Но как-то вечером он явился на Пречистенку, бледный, еле держась на ногах. С трудом ворочая языком, спрашивает у входа, где Айседора.

– Мадам Дункан отсутствует, – ответил Илья Шнейдер.

– Хорошо, я подожду ее.

– Вам здесь больше нечего делать. Появляется Айседора:

– Сергей, в каком ты состоянии… Что тебе надо?

– Пришел за статуей.

– Какой статуей?

– Деревянной, – отвечает он, икая. – Коненков сделал.

– Она наверху, в комнате. Но взять ты ее не можешь. Она моя.

– Нет, моя. Во-первых, это я изображен, так? Значит, моя.

– Ладно, но ты не в состоянии нести статую, она очень тяжелая. Зайдешь за ней в другой раз.

– Нет! – закричал он. И, оттолкнув Айседору и Шнейдера, кинулся, шатаясь, наверх по лестнице. По дороге схватил канделябр, стоявший на столике, и со всей силой швырнул его в Айседору, но не попал. Со второго этажа донесся шум перевернутых стульев, разбиваемых ваз и зеркал. После продолжительной паузы он появляется, прижимая к груди огромный деревянный бюст. Спотыкаясь на каждой ступеньке, начинает спускаться. На полпути цепляется ногой за ковер, теряет равновесие и падает с лестницы, ударившись головой о перила. Айседора кидается к нему с криком:

– Сергей! Дорогой мой!

Он встает, неверным жестом отстраняет ее и поднимает лежащее неподалеку дубовое бревно, из которого скульптор грубо вырезал бюст двадцатилетнего поэта. Направляется к двери на подгибающихся ногах.

– Сергей! Оборачивается.

– Сергей, предупреждаю. Если ты еще раз переступишь порог этого дома, все будет кончено. Навсегда, Сергей. Навсегда!

Он молча вышел. Через несколько секунд она услышала с улицы звук падения. Кинулась вниз, но Шнейдер удержал ее, взяв за руку:

– Не ходите! Он может убить!

Айседора вырвалась, побежала к двери как безумная, спустилась с крыльца. Фонарь бледным пятном освещал ночную улицу. Она дошла до перекрестка, но никого не увидела. Уже хотела вернуться в дом, когда заметила темный предмет в канаве. Это была деревянная скульптура. Лицом к небу поэт улыбался звездам.

ГЛАВА XXIII

«Берлин, 20 октября 1924 г.

Дорогая Ирма!

Я на грани самоубийства. Германская печать настроена ужасно враждебно. Ко мне здесь относятся как к агенту на службе у правительства Советов. Чувствую себя такой одинокой, что готова вернуться в свою ужасную комнату на Пречистенке. Поистине в Европе жить невозможно. Люди, с которыми я подписала контракт, оказались жуликами. Менеджер скрылся со всей выручкой. Если бы ты знала, как я скучаю по своей стране, по Советской России! Я часто пою в одиночестве „Отречемся от старого мира“. Этот старый мир давно уже умер.

Повсюду мне отказывают в визе по причине моей „политической принадлежности“. Но какая у меня политическая принадлежность? Хотелось бы знать!»

Получив письмо, Ирма задумалась, правильно ли она сделала, начав переговоры о турне в Германии в отсутствие Айседоры. Она считала, что будет лучше дать ей возможность выехать из России и отвлечься ото всего, что связано с этой страной, от разочарований, неудач и страданий. И еще это была единственная возможность окончательно удалить ее от Сергея. Прежде всего ее надо спасать, любой ценой, даже против ее воли.

Когда Ирма подписывала контракт от ее имени, Айседора выполняла свои последние обязательства в России после разрыва с Сергеем. Турне в отвратительных моральных и материальных условиях по Волге, Туркестану и Уралу. Ожидание поездов на вокзалах целыми сутками, занавеси и бутафория отправлялись куда угодно, но не по адресу, и часто Айседора вынуждена была танцевать в греческой тунике среди декораций для комедий Гоголя. Она пыталась ездить на автомобиле, но единственный драндулет, который ей предложили, развалился на повороте, а она осталась с ушибами и синяками. Вместо гостиниц ей чаще всего приходится ночевать в избах с весьма относительными удобствами, спать на грязных досках, воюя с вшами и мышами. В большинстве сел, через которые она проезжала, не было ни мыла, ни зубной пасты, ни одеколона. Поскольку ресторанов нет, вся труппа вынуждена довольствоваться столовыми, где царит чад от подгоревшей пищи. К тому же население Оренбурга, Самарканда или Ташкента в жизни не слышало имен Листа или Вагнера и ничего не понимало в танцах Айседоры. Поэтому было много пустующих залов и случаев полного провала.

Айседора вернулась в таком угнетенном состоянии, что, узнав о подписанном Ирмой контракте на месячное турне по Германии, восприняла эту весть как избавление. После разрыва с Сергеем и поездки в российскую глубинку она испытывала почти физическую потребность вновь окунуться в европейскую культуру. С помощью Ирмы и Шнейдера в те несколько дней, что оставались до отъезда, к ней вернулись уверенность в себе и чувство юмора, которые всегда поддерживали ее в самых трудных испытаниях.

Но тут же пришло разочарование. Немецкая публика, когда-то восторженная, теперь отвернулась от нее. Ей безразлично прозвище «большевички», а вот тот факт, что на концертах мало народу, действительно огорчает ее. Особенно когда она читает в газетах критические отзывы такого рода: «Танцы Айседоры Дункан похожи на красиво падающие разноцветные осенние листья, напоминающие полные очарования сумерки, предшествующие ночи… Остались лишь воспоминания о прежней Айседоре. Великолепная пластичность тела сохранилась, но она уже не очаровывает своим порывом. Ее жизненная сила ослабла». Конечно, она не может удержаться от речей после каждого представления и расхваливает достоинства Советской России. Одна из газет напечатала: «В Советской России она испортила свое искусство, поставив его на службу идеям коммунизма».

Журналист Георг Зельдес встретился с ней в захудалой гостинице, из которой она даже не может выехать, потому что нечем расплатиться по счету. Находит ее располневшей, с мутным взором, в руке – стакан джина.

– У меня нет больше сил, – признается она. – Не могу даже вернуться во Францию, чтобы продать мой дом, потому что меня считают большевичкой и не дают визу. Мне остается только продать для издания любовные письма. А у меня их около тысячи. Могу хоть сейчас показать.

Тяжело встает, поправляет шаль, наброшенную на красную тунику, отбрасывает пряди волос, спадающие на щеки, пошатываясь, идет к комоду, открывает ящик и вынимает пачки пожелтевших растрепанных бумажек.

– Вот. Смотрите… Эти – от Крэга… эти от д'Аннунцио… К сожалению, письма от Есенина остались в России. Как вы думаете, много мне дадут издатели за эти письма?

– Конечно… Но где ваш супруг?

– Сергей? Не знаю… Ах да! Он уехал на Кавказ… Он написал мне, что хочет стать вором, бандитом… в общем, чем-то в этом роде, чтобы набраться впечатлений, которые он потом поместит в свои стихи.

– Вы развелись?

– Да нет! А знаете почему? – воскликнула она со смехом. – Потому что конторы загса закрываются в полдень. А поскольку мы не спали по ночам, то всегда опаздывали. Если бы не это обстоятельство, мы бы давно развелись, а потом опять поженились бы, и так много раз.

Отхлебнув еще джина, продолжает:

– Если не удастся продать эти бумажки, я их соберу в одной книжке и издам, назвав: «Что значит любовь для мужчины».

Достать денег. Впервые в жизни перед ней возникла такая потребность. Или, точнее, впервые эта потребность оказалась такой острой. Раньше денег не хватало потому, что она или еще не получила за прошедшее турне, или ожидала аванс под новый контракт. Никогда вопрос не стоял для нее так жестко. Даже в детстве, когда она помогала матери продавать вязаные вещи. То было короткое, преходящее время – детство. А сегодня деньги превратились в жизненную необходимость: они нужны, чтобы утолить голод, чтобы не страдать от холода, чтобы не болеть. Не говоря о потребности забыться, о спиртном. Раздобыть денег можно одним образом: продать парижский дом. Но чтобы туда поехать, опять же нужны деньги. И вот она просит их у сестры Элизабет, которая основала свою школу в Потсдаме. Она обращается к Мерцу, управляющему школой и любовнику Элизабет, но тот захлопывает дверь у нее перед носом. К счастью, ее брат Августин, которому она написала, переводит ей из Нью-Йорка крупную сумму и обещает высылать ежемесячное содержание, «пока у меня есть хоть один доллар», – добавляет он. Еще одна добрая весть: «Союз левых сил» победил на последних выборах, и ей наконец разрешают вернуться во Францию.

В Париже она останавливается в отеле «Лютеция», где живет на деньги, поступающие от брата, на доход от ренты за дом на улице де ля Помп и благодаря помощи верных и щедрых друзей. Но расходует она, как всегда, не считая, поэтому долги растут. Дирекция отеля согласилась сдавать номер бесплатно, чтобы имя Айседоры числилось среди жильцов-знаменитостей, но переселяет ее в крохотную комнатушку на чердаке. Пока ей не удалось продать дом на улице де ля Помп, и она надеется получить гонорар за публикацию своих «Воспоминаний». Она часто думает о них и говорит, что материала хватило бы на «двадцать романов». Ей потребуются лишь время и покой, чтобы их написать. Пока же она чувствует себя слишком занятой повседневной суетой. «Я страдаю от какой-то нервной прострации, – пишет она Ирме. – Переживания прошлого года слишком тяжело сказались на мне. Рассчитываю вскоре возобновить борьбу. Ты ведь знаешь мой девиз: „Без предела“».

Осенью 1925 года к ней обратилась коммунистическая партия Франции с просьбой создать школу танца для детей из народа. Она вызовет своих лучших учениц из Москвы для помощи. Несмотря на явный интерес к проекту со стороны руководства компартии, переговоры ни к чему не привели, и она отказалась от этой затеи.

28 декабря 1925 года Айседору постигло великое горе: Сергей Есенин покончил с собой в Ленинграде. 24-го утром он приехал из Москвы и остановился в гостинице «Англетер», в пятом номере с окнами на Исаакиевскую площадь, том самом, который они занимали с Айседорой три года назад, в феврале 1922 года. Рождество встречал со своим старым другом Клюевым. В воскресенье, 27 декабря, вскрыл себе вену, чтобы написать последнее стихотворение собственной кровью. Начиналось оно словами: «До свиданья, друг мой, до свиданья», а заканчивалось:

 
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.
 

На следующий день рано утром его нашли повесившимся. Он открыл обе створки окна и последнее, что видел, была синеватая ночная мгла над заснеженной площадью.

Через несколько дней после его кончины Айседора писала Мэри: «Бедный Сережа! Я выплакала все слезы. Мне так плохо, что порой хочется последовать его примеру и уйти в море». Ее друзья, поэт Фернан Дивуар и скульптор Хосе Клара, окружают ее заботой, поддерживают материально и поощряют в стремлении вернуться к работе.

В один прекрасный день из Нью-Йорка неожиданно приезжает подруга, которую она не видела лет двадцать, Рут Митчел, богатая дама с беззаботным характером. Без предупреждения она явилась к Айседоре в «Лютецию»:

– Милая моя, как я рада видеть тебя! Я узнала о твоих несчастьях из газет… О замужестве… о трагической гибели бедного Есенина… Какое несчастье! Но до чего же здорово, что я тебя разыскала! Ты знаешь, ты совсем не изменилась!

– Ты находишь?

– Ну, может, несколько лишних килограммов тут или там… Но такая же красавица, как была!

И легкомысленная подружка тут же предлагает ей отправиться вместе:

– Сейчас приведу машину… и увезу тебя!

– Но куда?

– Куда угодно. Тебе совершенно необходимо переменить атмосферу. Нельзя оставаться в мрачном и печальном Париже! Поехали к солнцу! Например, в Ниццу на Лазурный Берег? Как смотришь?

– Я бы с удовольствием, Рут, но должна сказать… в общем… это трудно объяснить… но мое положение не таково, чтобы…

– Ты с ума сошла! О чем ты говоришь? Я тебя приглашаю. К тому же ты поможешь мне советами. Я ничего не знаю о Франции и ни слова по-французски не понимаю. Без тебя, как видишь, обойтись не могу…

Приехав в Ниццу, они снимают студию с видом на море в квартале Сен-Огюстен, на Английской набережной, 343. Это бывший репетиционный зал с небольшой сценой и стеклянной крышей. За несколько дней они обвешивают стены знаменитыми Айседориными голубыми занавесями, расстанавливают амфитеатром пуфики с подушками вокруг сцены, украшают помещение пальмами и цветами. Жить там они не могут, поэтому снимают комнаты в маленькой гостинице напротив. Айседора приходит туда работать каждый день, ей аккомпанирует молодой русский пианист Виктор Серов, с которым она познакомилась в Париже. Ему двадцать два года, он красив. Не очень высок, с черными вьющимися волосами и черными как уголь глазами – явно восточная внешность, полная противоположность Есенину. К Айседоре относится со страстной преданностью.

Серов вернул ей надежду: оказывается, в сорок девять лет все может возобновиться, ибо вернулась любовь, и тело, пусть немолодое и располневшее, вновь обрело желание, а чувства отнюдь не притупились и требуют все новых наслаждений, еще больше, чем в молодости. Свою юность она утратила и теперь страстно хочет вернуть потерянное. Ее пьянит молодая кровь, что бьется в жилах юного любовника. Как никогда жадно вбирает она радость любви. И не важно, что сама она постарела, – она не говорит об этом. Не из стыдливости, которой у нее никогда не было, а из безразличия. Она не самовлюбленный человек, она – эстет, и ей достаточно, что мечта о бессмертной красоте воплощена в теле юного создания рядом с ней. Ее чувство напоминает горделивую радость художника или матери, любующихся своим творением. Она занимается любовью, как будто создает произведение искусства, словно дает миру ребенка. В этой новой Иокасте [45]45
  Иокаста– в греческой мифологии финанская царица, жена Лая, мать и затем жена Эдипа.


[Закрыть]сливаются мать и любовница. Своего нового возлюбленного она называет Вита – жизнь.

Действительно, жизнь начинается заново. В своей студии в Ницце, как в начале карьеры, она дает концерты для избранной публики; извиняется перед гостями, что им приходится платить за места в зале. Многие становятся завсегдатаями, а потом и друзьями. Иногда заходит Жан Кокто читать свои стихи, часто с ним приходят Пикассо и молодой актер Марсель Эрран. Вечера заканчиваются посещением кабачков Лазурного Берега. Если нет Серова, которого часто приглашают на концерты в Париже, она возвращается в гостиницу утром в сопровождении какого-нибудь молодого здоровяка – рабочего, шофера или докера, подобранного у стойки бара после гнусных переговоров о цене. Впрочем, не все и не всегда требовали платы. В таких случаях она торжествовала победу и на следующий день хвалилась друзьям: «Он в самом деле хотел меня и ни одного су не потребовал! Когда он уходил, я сунула ему в карман сто франков. Ведь он заслужил, правда?»

Такие случаи повторяются все чаще, становятся постоянным занятием, захватывающим и ненасыщающим, как неустанная, исступленная охота. Ей сопутствуют обманутые надежды, пробуждения с привкусом потерянной любви, с горьким чувством одиночества – цена за минутное удовольствие, а главное – острый страх перед неумолимо уходящим временем. В такие моменты алкоголь и вызванное им временное расслабление позволяют забыть о настоящей опасности, той, что положит конец всему и о которой она вместе с тем мечтает со всей своей бессильной слабостью. Это так легко и так трудно… «Мне бы мужество Сергея», – вздыхает она порой…

Однажды она пригласила Кокто, Пикассо, Мари Лорансен [46]46
  Мари Лорансен(1883–1956) – французская художница, близкая к кубизму.


[Закрыть], Маргариту Жамуа [47]47
  Маргарита Жамуа(1901–1964) – французская актриса, ученица Шарля Дюллена (1885–1949).


[Закрыть], Уолтера Шоу, Рекса Инграма и кинодеятеля Жана Негулеско. Танцует для них сонату Баха. С тонкой свечой в руке, одетая в простую белую тунику, босиком, с распущенными волосами, она стоит неподвижно и отчужденно, словно слушает музыку только для себя. Затем медленно зажигает одну за другой свечи в двенадцати подсвечниках, расставленных на сцене вокруг нее. «Движется ли она или стоит на месте?» – спрашивают себя зрители. Ноги ее словно не сделали ни шагу, складки туники не шелохнулись, но, подчиняясь ее внутреннему ритму, переместились согласно гармонии. Освещение ее лица меняется постоянно. Волосы создают нимб над головой. Подчиняется ли она музыке или музыка следует за ней? Никто не мог бы сказать.