Текст книги "Айседора Дункан: роман одной жизни"

Автор книги: Морис Левер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

В Париже чета Есениных принимает множество людей, в том числе Павлову. Она находит Есенина задумчивым и даже удрученным. Ей кажется, что она прочла в его глазах мечту о более справедливом и чистом мире. Она спросила его: нашел ли он наконец счастье? Слегка отвернувшись, словно избегая взгляда Айседоры, он ответил по-русски:

– Счастье – это чудесное слово в темных складках наших снов… Когда я вижу мир и его варварство, предпочитаю залить глаза вином, чтобы они не видели его искаженного лица.

После недели, проведенной в Париже, они едут в Венецию и останавливаются в Лидо, в «Эксельсиор Палас-отеле». Похоже, Сергей стал немного спокойнее. Он в пижаме, Айседора в просторной тунике, оба проводят дни в пляжной кабине на берегу моря. Она не спускает с него влюбленного взгляда, следит за ним, как за младенцем, окружая неусыпной заботой, стараясь не оставлять одного. Как-то раз Сергей заявил, что хочет прогуляться. Тотчас Айседора выразила желание пройтись вместе с ним.

– Нет, не стоит. Жди меня здесь.

– Хорошо, Жанна пойдет с тобой. Или Лола, если тебе так приятнее.

– Я хочу погулять один, – отвечает Сергей. – Ты понимаешь? Один! Мне надо немного побыть одному!

Озабоченная, Айседора оборачивается к Лоле и говорит ей по-английски:

– Я никогда не отпущу его гулять одного. Вы не можете понять. Вы не знаете его… Он может просто не вернуться… Однажды в Москве он уже устроил такой фокус… А тут женщины! Вы меня слышите, Лола? Женщины! Надо обязательно помешать ему.

– Я не ребенок и не больной, – ответил он, обращаясь к Лоле. – Скажите ей, что я хочу чувствовать себя совершенно свободным. Даже иметь других женщин, если захочу. Я же не могу сидеть взаперти в гостинице, как раб какой-нибудь! Если я не имею права делать, что захочу, я просто уеду. Завтра сяду на пароход, идущий в Одессу. И вообще, хочу вернуться в Россию!.. Впрочем, нет! Раз мы поедем в Америку через Францию, хочу посмотреть в Париже, что собой представляют француженочки… Я столько о них наслышан!..

Лола не выдерживает:

– А ведь вы порядочная сволочь!

Но Айседора непреклонна, и он, пожав плечами, усаживается на место, сказав Лоле:

– Скажите ей, что я передумал и никуда не пойду. Айседора рыдает, Сергей бросается на кровать, а она целует его. На следующий день он снова напивается.

– Танцовщица, – заявляет однажды Есенин, – никогда не сможет стать великим художником, так как ее слава умирает вместе с ней!

– Это неправда, Сережа, – быстро отвечает Айседора. – Великая танцовщица может дать людям нечто такое, что они сохранят на всю жизнь, никогда не забудут, нечто такое, что их изменит, даже если они этого не заметят.

– А когда умрут те, кто ею восхищался? Понимаешь, танцовщики – как актеры. Одно поколение их помнит. Следующее только слышало о них. А третье даже имен их не будет знать.

Медленно встав и прислонившись к стене, он говорит, глядя ей прямо в глаза:

– Айседора, ты знаменитая танцовщица. Тобою восхищаются и даже плачут на твоих концертах. Но когда ты умрешь, никто о тебе не вспомнит. Через несколько лет твоя известность улетучится.

Последние слова он произнес по-английски, сделав жест, как будто рассыпает по ветру прах Айседоры.

– А я, Есенин, – продолжал он, улыбаясь, – я останусь жить в моих стихах. Вот они сохранятся вечно.

Пока Лола переводит то, что он сказал, тень пробегает по лицу Айседоры. С растерянным видом подходит она к переводчице, берет ее за руку и дрожащим голосом говорит:

– Скажите ему, что он не прав, он глубоко ошибается. Я дала людям красоту. Я отдала им всю душу. И эта красота не может умереть. Она где-то существует… Я уверена, уверена…

Со слезами на глазах она добавляет на своем жалком русском: «Красота не умирай!»

Удовлетворенный в своем зловредном желании уязвить, Есенин притягивает ее к себе и, похлопав по спине, как бы дразня, говорит:

– Эх, Дункан… Эх… Айседора улыбается. Все забыто…

Через несколько дней Есенин читал вслух стихи Пушкина, восхищаясь некоторыми пассажами из великого поэта. Вдруг остановился и сказал:

– Поистине большевики совсем забыли о роли Бога в литературе!

Лола перевела. Сначала Айседора промолчала. Потом, коверкая русские слова, ответила:

– Большевики правы. Бога нет. Вышел из моды. Смешон. Тогда, с широкой улыбкой, словно поправляя ребенка, который ошибся в таблице умножения, он сказал:

– Эх, Айседора! Ведь все от Бога. И поэзия, и даже твои танцы.

– Нет, нет. Скажите ему, что мои боги – это Красота и Любовь. Других нет. Откуда ты знаешь, что Бог существует? Люди придумывают богов, чтобы держать в страхе друг друга. Древние греки знали уже об этом тысячи лет назад. Нет ничего, кроме того, что мы знаем, изобретаем или представляем себе. Ад существует на земле, в этой жизни. И рай тоже земной!

Выпрямившись и указывая на кровать, она воскликнула по-русски:

– Вот Бог!

Прекрасной звездной ночью они совершили вместе с Лолой Кинель прогулку на гондоле. Воды лагуны, как темная муаровая ткань, раскрывались перед ними. Айседора сидела одна под бархатным балдахином, белая рука ее лениво лежала на борту гондолы, выделяясь в ночной темноте. Впереди сидел Есенин и рассказывал Лоле о своей жизни, просто и спокойно, словно речь шла о ком-то другом. Голоса гондольеров, доносившиеся издалека, и ровный плеск воды придавали тишине загадочность. Тихим голосом, почти шепотом, Есенин рассказывал о своем детстве деревенского босоногого мальчишки, о своих детских открытиях, страхах и влюбленностях. Вспоминал, как однажды увидел самое прекрасное женское лицо, какое ему довелось увидеть в жизни; позже он узнал, что это была юная послушница из соседнего монастыря.

Потом он стал говорить о словах, о их истории, о тех, что продолжают жить, и о тех, что умерли, о языке крестьян, странников, воров… Рассказывал волшебные сказки, услышанные от бабушки… Говорил, говорил… словно сам с собой… В нем жила огромная, загадочная, возвышенная и хрупкая мудрость детства.

На обратном пути Сергей и Лола запели старинные русские народные песни, к великому удивлению гондольера, которому обычно самому полагалось исполнять романсы. Потом Есенин опять заговорил о России. Но это был уже другой Есенин. Поэта сменил муж Айседоры, скрытный, зажатый, недоверчивый. Во взгляде его мелькали то хитрость, то страх.

ГЛАВА XXI

Перед отъездом из Италии чета Есениных распрощалась с Лолой Кинель. «Мне очень жаль расставаться с вами, – сказала Айседора за несколько дней до этого. – К сожалению, иначе поступить не могу. Сергей вас невзлюбил. Считает вас своим личным врагом, и ничто не сможет заставить его переменить это мнение. Вы знаете, какой он упрямец».

И хотя Есенин сердечно, от всей души пожал Лоле руку на прощание, втайне он был доволен таким решением. Он полагал, что теперь будет свободнее в своих делах и поступках. Лола огорчена, ей не хотелось возвращаться на свое прежнее место секретаря-переводчика в скучном деловом мире: «Мне будет трудно опять приспосабливаться к старой работе, после того как я была рядом с такими людьми, как вы оба».

Айседора же с Есениным решили провести несколько дней в Париже, прежде чем отправиться в Гавр, а оттуда в Америку.

Париж всегда занимал особое место в сердце Айседоры. Именно в этом городе зародилась ее слава. В Париже она встретила Зингера. В Париже нашла своих самых верных и бескорыстных друзей. И наконец, в Париже жила память о ее детях. Она всегда говорила, что Франция – единственная действительно свободная страна в мире. Есенин не знал Парижа, но ждал от него гораздо большего, чем от Венеции или от Берлина, который ему не понравился с первого дня. В Италии им овладевало бурное желание «перемешать и сбросить в море» всю «сволочь из герцогов и принцев», из вульгарных американцев с их наглыми долларами, «золотую» молодежь, проводящую дни на теннисных кортах. «Эти люди – дерьмо со всего света», – кричал он по-русски, проходя мимо них по пляжу Лидо.

Париж представлялся ему центром культурной жизни, славным городом поэтов и художников. Он заранее предвкушал его мудрую беззаботность, отсутствие принуждения, право говорить, думать и развлекаться по своему усмотрению. Он не был разочарован. После дней, проведенных на берегах Сены, ему хотелось вернуться туда еще и еще.

1 октября 1922 года, примерно через неделю после отплытия из Гавра, пароход «Париж» вошел в порт Нью-Йорка. Иммиграционные власти подозревали Айседору и ее мужа в том, что они большевистские агенты, а потому запретили им выход на берег и предписали провести ночь на борту судна. На следующий день Айседору повезли в иммиграционное бюро для допроса. Через два часа ее отпустили с разрешением свободно перемещаться по территории Соединенных Штатов. Выходя из иммиграционного бюро, она бросила своему менеджеру Юроку: «Ни в чем не виновна! Я свободна». От Есенина просто потребовали отказаться от всякой политической деятельности и не петь «Интернационал». В целом этот довольно банальный инцидент, если учесть антибольшевистский климат, царивший тогда в Америке, лишь привлек внимание газет к вновь прибывшим. Сначала Айседора была огорчена, но потом поняла, что лучшей рекламы для себя она не могла придумать. Нью-йоркская пресса тотчас разрекламировала событие, и необычную пару скоро окружили фотографы и репортеры. «Нью-Йорк геральд» с удовольствием и не без иронии в деталях описывал «типично русскую» одежду Айседоры: просторная синяя шерстяная юбка с вышивкой из белой ангорской шерсти, красные сафьяновые сапожки с золотистыми узорами и вкраплениями из нефрита, широкополая шляпа из белого фетра, из-под которой выбивались пышные волосы, крашенные хной. Этот костюм, который американцы назвали кавказским, на самом деле был создан Пуаре под влиянием русского конструктивизма.

О Есенине писали, что у него отличная прическа, светлые волнистые волосы, ясный взгляд и атлетическое сложение. «Ему двадцать семь лет, но выглядит он на семнадцать, не больше». Очень элегантен, похож на американского бизнесмена: двубортный серый костюм, отложной мягкий воротник рубашки, темный галстук, белые гетры; курит «Лаки Страйк». «180 сантиметров роста, широкие плечи, – он был бы отличным полузащитником в любой футбольной команде», – восхищается репортер. Жадные до сенсаций, американские газеты представляют Есенина как нового «первого любовника» Голливуда, соперника Дугласа Фэрбенкса.

Айседора принимает журналистов в своем салоне-люкс на прогулочной палубе «Парижа». Когда ее спросили о допросе, ей учиненном, она заявила, что глубоко огорчена позицией, занятой американскими властями. Тем более что в их советских паспортах (из-за своего брака Айседора потеряла американское гражданство) были проставлены визы консульства США в Париже, причем сам консул заверил ее, что по прибытии в Нью-Йорк у нее не будет никаких неприятностей.

Затем журналисты перешли к проблемам личной жизни и к политическим взглядам. Публику больше интересует не ее мнение о танце, а отношение к свободной любви и к уровню жизни в Советской России.

– Как вы познакомились с вашим мужем?

– Вы знаете… У меня мистическая натура, – отвечала Айседора, дав волю фантазии. – Как-то ночью, когда я спала, душа моя покинула тело и взлетела в высоты, где парят души. Там я встретила душу Сергея. А когда встретились наши тела, мы полюбили друг друга и поженились. Так что это не просто брак по любви. Это еще и союз России с Соединенными Штатами.

– Сергей Есенин – крупный поэт в Советской России?

– Это самый великий русский поэт после Пушкина.

– Вы – коммунистка?

– Я не занимаюсь политикой.

– Были ли у вас прямые связи с советскими руководителями?

– Я никогда ни видела ни Ленина, ни Троцкого, за все время, что я руководила моей школой танца в Москве.

– А ваш муж?

– Сергей – гений, а не политик.

По прибытии в США Есенин, казалось, был счастлив. И хотя он иронически снимает шляпу перед статуей Свободы после допроса в иммиграционном бюро, но постоянно пребывает в отличном настроении, с удовольствием дарит очаровательные улыбки фотокорреспондентам, любезно позирует рядом с Айседорой и даже соглашается обнять ее и поцеловать перед объективом. Ни в одной ежедневной газете нет ни слова об алкоголизме, ни его, ни его жены. Разница в возрасте шокирует пуританскую часть Америки, но остальные только улыбаются. Нью-Йорк производит на поэта настолько сильное впечатление, что вдохновляет на стихи… которые он, однако, не пишет. Это явно не его тема.

Но очень скоро ветер меняет направление. Есенина раздражает, что ему не оказали приема, на который он вправе рассчитывать. Поскольку английского он не понимает, ему все время кажется, что над ним насмехаются. Он внезапно покидает вечер, устроенный в честь Айседоры. Когда же она выбегает за ним на улицу, он хватает ее за горло и кричит:

– Правду!.. Хочу знать правду!.. Что они говорили? Повтори мне все! Они насмехаются надо мной, эти сволочи американцы!

Она терпеливо пытается успокоить его. Кстати, при всяком удобном случае она ухитряется объяснить, что представляет собой Есенин у себя на родине. Но напрасно. Американское общество желает видеть в нем лишь альфонса на содержании у знаменитой танцовщицы, которая могла бы быть его матерью. Да и пресса не щадит самолюбие поэта. Больше того, журналисты явно получают удовольствие, называя его не иначе как «юный супруг Айседоры Дункан». Именно это определение – «юный супруг» – читает он в каждом взгляде, в каждом слове. Но есть нечто большее, чем уколы самолюбия. Теперь Есенин знает, что никогда не будет признан нигде за пределами Советской России. Он понял, что ни в Европе, ни в США он не получит международного признания, которое мечтал завоевать, и воспринимает это как оскорбление, нанесенное в его лице всему русскому народу.

Несмотря на то что Айседора делала все, чтобы выставить мужа на первый план, сложившееся положение не улучшает отношений между ними. Наоборот. Чем больше она хвалит гений любимого Сергея – а она не упускает случая сделать это в своих заявлениях для печати, – тем противнее для него роль супруга королевы. И он напивается, как никогда раньше. С отчаянием. С омерзением. От тоски. Желая спровоцировать. И это ему удается: ведь он выставляет напоказ свое пьянство в период, когда в США свирепствует «сухой закон». Поняв, что в Америке можно добиться своего только путем скандала, Есенин учащает запои. Тогда его признают опасным алкоголиком, а это лучше, чем «юный супруг».

Так началось турне Айседоры…

В воскресенье, 7 октября, она дает первый из четырех концертов, предусмотренных в Карнеги-холл. Вмешательство иммиграционных властей так взбудоражило любопытство публики, что при открытии зала перед входом толпилось около трех тысяч человек. В программе: Шестая («Патетическая») симфония Чайковского и «Славянский марш». Хотя некоторые критики считают, что она уже не может танцевать, Айседора добивается огромного успеха. «Нью-Йорк трибюн» с восторгом описывает гамму чувств, отражающихся на ее лице и выражающих надежду, страх, разочарование и страдания русского народа. Критик называет «душераздирающим» ее толкование «Славянского марша». «Она выходит на сцену с руками в кандалах, согбенная игом тирании, а заканчивает тем, что сверхчеловеческими усилиями разрывает цепи и исполняет триумфальный танец свободы в состоянии безумного ликования».

В конце представления, обращаясь к публике, она заявляет:

– Я протянула руку России. И призываю вас поступить так же. Я говорю вам: «Любите Россию, ибо Россия имеет все то, чего не хватает Америке, а Америка располагает всем тем, чего не хватает России. В день, когда эти две великие нации смогут договориться между собой, взойдет заря новой эры».

Это мужественное заявление в той обстановке, когда в США царит изоляционистская политика, направленная против идей, исходящих из Европы, особенно против коммунизма. Через четыре дня – второй концерт в Карнеги-холл. Программа полностью посвящена Вагнеру. Оркестром из семидесяти музыкантов дирижирует Нахан Франко. Успех у публики и у критиков огромный. Гастроли заканчиваются концертами 13 и 14 октября. И каждый раз Айседора танцует перед переполненным залом, восторженно ее принимающим. В конце представления она не может удержаться от идеалистических речей о России и о дружбе между двумя народами. Рассерженный провокациями своей «непокорной богини», импресарио Юрок пытается ее урезонить:

– Уверяю вас, Айседора, вы занимаетесь пропагандой. Это может вам дорого обойтись.

– Это не пропаганда. Когда я говорю о моих ученицах в Москве, о России и Америке, я говорю исключительно об артистическом аспекте дела.

– Может быть. Но вы перегибаете палку.

– Что значит «перегибаю палку»?

– Видно, что вы давно не были в США. С 1918 года многое изменилось в умах людей. Волна против Вильсона и демократов превратилась в настоящий шквал. Красный цвет признан сатанинским. Назвать кого-то большевиком означает осудить его душу на вечное проклятие. Американцы испытывают к Советской России уже не просто недоверие, а страх и ненависть, причем ненависть порой истерическую… Послушайте моего совета, Айседора. Завтра вы едете в Бостон. Не забывайте, что это город реакционный, наиболее закоснелый в пуританстве. Будьте осторожны, а главное – никаких речей больше не произносите. Вы меня поняли? Чтобы ни одной речи больше не было.

Внушать Айседоре осторожность – это все равно, что лаять на луну или стрелять из пушек по воробьям. Иначе говоря, бесполезное занятие. Оба выступления в Бостоне привели к краху всего турне. Враждебное отношение зала лишь подстегивает ее, когда она произносит свои речи. При этом она явно хватает через край, говоря о «ничтожестве» американцев и о советском «рае». Шокированные ее прозрачными одеяниями, несколько зрителей покинули зал, не дожидаясь конца спектакля. Они явно поторопились, поскольку пропустили самое интересное, – выйдя на авансцену Симфони-холла, она размахивала над головой широким шарфом из красного шелка и полностью оголила грудь со словами:

– Смотрите! Вот она, красота! Шарф мой – красный! Я тоже красная, ибо это цвет жизни и силы. Американцы – дикари, но я никогда не дам им себя закабалить. Настоящая жизнь – не здесь!

Чуть позже окружившим ее в гостинице журналистам она скажет:

– Мое искусство символизирует только свободу женщины и ее эмансипацию. Женщина должна освободиться от связывающих ее в Новой Англии условностей и пуританства… Я предпочла бы танцевать совершенно обнаженной, чем напяливать на себя вызывающие платья, как это делают теперь многие американки. Нагота – это правда, красота, искусство. Вот почему она никогда не бывает вульгарной… Мое тело – храм моего искусства. Я его показываю, как показывают сокровищницу при отправлении культа красоты. Хотите знать, чем больны бостонские пуритане? Лицемерием. Страхом перед правдой. Обнаженное тело им противно, а тело, одетое так, что они домысливают женские формы, вызывает их восхищение. А ведь гораздо более неприлично домысливать, чем показывать!

– Мадам Дункан, вы думаете, что пуритане живут только в Бостоне?

– Да, это факт. Вся пуританская вульгарность сосредоточена в этом городе. Консерваторы из БэкБэя – самые низкие рабы традиций и всяческих запретов. Эти люди делают бесплодной всю страну!

– На этот раз вы превзошли себя! – возмущался Юрок, прочитав газеты на следующий день. – Если вам хотелось вызвать к себе ненависть всего Бостона, сообщаю, что вы преуспели! Мэр заявил, что ваше пребывание в городе нежелательно. Должен вам сказать, что мне сообщили о многочисленных отказах от концертов.

– Меня хотят представить как преступницу, как большевистского агитатора. Но я не дам себя запугать. Я это говорила публике и повторяю вам, Юрок. Американцам не удастся меня одолеть.

– Дело не только в политике! Речь идет и о вашей наготе. Что это за тряпочка, которой вы прикрываете грудь? Ею и чашку не закроешь.

Следующий этап – Чикаго. Как обычно, после закрытия занавеса Айседора выходит на авансцену. На этот раз речь коротка, но энергична:

– Мне сказали, что если я буду произносить речи, то мое турне будет сорвано. Так вот, турне сорвано. Я возвращаюсь в Москву, там есть водка, музыка, поэзия, танец… И Свобода!

Farewell to America! [42]42
  Прощай, Америка! ( англ.)


[Закрыть]Афиши под таким заголовком объявили о двух последних концертах Айседоры в Карнеги-холл 14 и 15 ноября. Ожидали скандала. Но концерты прошли в самой мирной обстановке. Айседора сказала в конце лишь несколько слов об искусстве, о красоте и любви, а закончила сравнительно умеренно: «Отныне существует новая форма жизни. Это не домашний очаг, не семейная жизнь, не патриотизм. Это – Интернационал». К счастью, она воздержалась от исполнения этого танца…

А тем временем Есенин все больше погружался в тоску по родине и в алкоголизм.

«Милый мой Толя! – писал он Мариенгофу. – Нью-Йорк – отвратительнейший город. Так плохо, что хоть повеситься… Только и жду, когда убежим отсюда и вернусь в Москву… Лучшее из всего, что я видел в этом мире, это все-таки Москва… Я впрямь не знаю, как быть и чем жить теперь. Раньше подогревало при всех российских лишениях, что вот, мол, „заграница“, а теперь, как увидел, молю Бога не умереть душой и любовью к моему искусству. Никому оно не нужно. На кой черт людям нужна эта душа, которую у нас в России на пуды меряют… Милый Толя, если бы ты знал, как вообще грустно, то не думал бы, что я забыл тебя, и не сомневался в моей любви к тебе. Каждый день, каждый час… я говорю: сейчас Мариенгоф в магазине, сейчас пришел домой, вот приехал Гришка, вот Кроткие, вот Сашка и т. д. и т. д. В голове у меня одна Москва, и только Москва!..»

Из-за инцидентов в Бостоне многие контракты были ликвидированы и турне значительно сократилось. На следующий день после прощального концерта в Карнеги-холл «красная танцовщица» в сопровождении своего «юного супруга» отправилась на Запад США. Сначала Индианаполис, где мэр, в качестве меры предосторожности, разместил четырех полицейских за кулисами и еще четырех – в зале. Их главная задача – не дать ей раздеться. Затем – Канзас-Сити, Сент-Луис, Мемфис. Обратный путь – через Детройт, Кливленд, Балтимор, Филадельфию. Заканчивается турне в Бруклине, где предусмотрено выступление в Академии музыки в ночь перед Рождеством. Айседора хочет воспользоваться этим для исполнения похоронного марша в честь Сары Бернар. Ей возражают, что трагическая актриса жива.

– Ну и что же? Кстати, мне говорили, что она себя очень плохо чувствует.

…Айседора всегда держит про запас бутылочку шампанского или виски, чтобы принять несколько глотков перед выходом на сцену. В тот раз ей попалось поддельное шампанское, сильно разбавленное спиртом. От выпитого ее танцы в тот вечер были скорее пародией на стиль «Дункан». Как будто братья Маркс [43]43
  Американские комические актеры: Чихо (1886–1961), Харпо (1888–1964) и Граучо (1890–1977).


[Закрыть]изображали, дурачась, «Шутки на Парфеноне». Сумасшедшие пробежки через всю сцену, безумные скачки, пируэты, жестикулирование, содрогания и прыжки обезумевшего страуса. В самый разгар этих телодвижений бретелька на левом плече отстегнулась, и обнаженная грудь стала раскачиваться и болтаться в непонятном ритме скачков. Нисколько не смущаясь этим, она продолжила дикую сарабанду и перешла к знаменитому траурному маршу, изображая некие конвульсии в припадке белой горячки. Посередине представления пианист, тщетно пытавшийся поймать ее ритм, внезапно встал и ушел за кулисы. Ну и что ж? Она будет танцевать и без музыки. Но после нескольких кругов вальса дирекция сочла за благо опустить занавес.

На следующий день, 25 декабря, когда она хотела произнести речь о Рождестве в церкви Святого Марка, епископ Нью-Йорка вежливо, но твердо сообщил ей, что не находит ее выступление необходимым.

Четырехмесячное турне закончилось полным финансовым крахом. Айседора обвиняет прессу, обвиняет отравленные спиртные напитки в том, что ее здоровье оказалось подорванным, как и здоровье бедного Сергея. Наконец в субботу, 3 февраля 1923 года, в полдень, «ужасная пара» отбыла в Шербур на борту парохода «С.С. Джордж Вашингтон».

В конце своего пребывания в Америке Айседора имела беседу с Максом Мерцем, директором школы Элизабет Дункан в Зальцбурге. Они встретились на квартире общего друга, куда она сбежала после особенно бурной сцены с Есениным. К Мерцу она внезапно прониклась симпатией и не стала разыгрывать перед ним комедию семейного счастья, а предстала такой, какой была: загнанным зверем. Призналась, что их выгнали из отеля «Уолдорф-Астория» из-за приступов ее мужа, что они перебрались в более скромную гостиницу, но и оттуда их выставили через несколько дней, поскольку Сергей устраивал скандалы каждый раз, когда напивался. Впервые она призналась, что он избивал ее.

– Вы не должны больше мириться с таким обращением, – сказал Мерц.

И тогда с самой нежной улыбкой она ответила:

– Есенин – крестьянский парень. А русский мужик привык напиваться по субботним вечерам. И, напившись, бить свою жену. Но Сергей – гений… настоящий гений…

В день их отъезда журналисты с утра осадили причал. Сначала Айседора отказывалась отвечать на их вопросы. «Никаких интервью!» – резко заявила она. Но они преследовали ее до самой палубы парохода:

– Мадам Дункан, умоляем, одно слово… Почему вы отказываетесь говорить?

– Хотите, чтобы я разговаривала с вами после того, что вы натворили? Вы только и делали, что искажали мой образ в течение всего пребывания в Америке. Вы сделали из меня опасную коммунистку и алкоголичку. Я жду не дождусь, когда вернусь в Советскую Россию. Лучше буду жить там на черном хлебе и водке, но чувствовать себя свободной, чем наслаждаться прелестями американской жизни и сознавать себя рабыней… В России мы свободны. Ваш народ еще не знает, что это такое… Ваша продажная пресса, существующая на подачки крупного капитала, погубила турне, которое обещало быть триумфальным… Из-за вашего проклятого «сухого закона» здесь продают фальсифицированные напитки, которыми мы чуть не отравились. И вообще, американцы никогда ничего не поймут в искусстве и поэзии. Мы с мужем революционеры! Вы понимаете? Мы не нигилисты и не большевики. Мы ре-во-лю-цио-не-ры! Как все настоящие художники.

– Вы еще приедете в Соединенные Штаты?

– Никогда!

«Если хотите спасти мне жизнь и рассудок, приезжайте в Париж. Прибываем в Шербур 11 февраля. С приветом. Айседора». Получив такую телеграмму, Мэри Дести не медлила ни секунды. Она выехала из Англии первым же паромом и 12 февраля в восемь тридцать встречала Айседору на перроне вокзала Сен-Лазар в Париже. Она приехала одна.

– Не пытайтесь понять, – быстро говорит Айседора. – Объясню потом. А пока умоляю вас, забудьте, что я великая артистка. Со мною не считаются. Я не существую. Я просто милая женщина, достаточно умная, чтобы оценить великий гений Сергея Есенина. Из нас двоих великий артист это он.

Мэри весело смеется в ответ, но та продолжает:

– Нет, нет, прошу вас. Ради всего святого, сохраняйте серьезный вид и делайте, что я говорю. Иначе все мы пропали. Потом поймете, обещаю вам.

– Хорошо, милая, не волнуйтесь. Но где же он, тот самый гений?

– Терпение, никогда не подгоняйте русских. Его сейчас вынесут из вагона.

– Он болен?

– Э-э… не совсем так. Он терпеть не может выходить из поезда… Помните, что он великий, очень великий поэт… Контролеры сейчас убеждают его… А вот и он.

В эту минуту двое мужчин выводят из вагона Есенина, закутанного в меховую шубу, с огромной шапкой на голове. Вылитый медведь. Мэри искусала себе губы, чтобы не расхохотаться.

– Сергей, представляю тебе Мэри, мою лучшую подругу. Тут он обнимает ее за талию, целует, поднимает в воздух и кружит на месте. «Мэри, сестричка! Сестричка, сестричка!» – кричит он во все горло, добавляя какие-то восклицания по-русски. Затем все отправляются в отель «Крийон», где им отведены три комнаты: одна для Жанны, другая для Мэри Дести и третья – для супругов.

Не успели они приехать, как американская пресса вновь занялась Айседорой. Один из корреспондентов в Париже отправился ее интервьюировать. Он тотчас замечает подбитый глаз.

– Это не синяк, – возражает Айседора. – Это я так подвела глаза.

Когда ее снова спрашивают о их пребывании в Америке, она не стесняется в выражениях.

– Я провела там четыре месяца. Это было сплошное мучение… Американцы вели себя, как стая волков… Америку создавали бандиты, авантюристы и пуритане. Победили бандиты… Бичом для Соединенных Штатов стал «сухой закон»… Ку-клукс-клан пытался помешать нам въехать в страну… Но еще хуже – «Американский легион»… Американец ради денег готов на все. Он может продать отца, мать и даже собственную душу. Я больше не считаю Америку своей родиной. Я ирландка… но Париж тоже неплохое место.

– Мэри, я уверена, что вы будете обожать его! – воскликнула Айседора, когда они остались одни в салоне «Крийона». Вот увидите, это настоящий ребенок. Он может капризничать, обожает загадки… Например, вы заметили чемоданчик у него в руках, когда он приехал? Он закрыт на ключ, Сергей никогда не расстается с ним. Только когда спит. А если выходит из комнаты, запирает в шкафу.

– А что в чемоданчике?

– Признаюсь, я и сама не знаю… Наверное, какие-нибудь его игрушки… Во всяком случае, он оберегает его как зеницу ока.

– А может быть, там деньги? Айседора смеется:

– Деньги? Да у нас ни цента не осталось, милая Мэри. Наш переезд оплатил Лоэнгрин. А то мы бы до сих пор сидели в нью-йоркском порту.

– Но вы же должны были заработать за это турне колоссальные суммы?

– Да, Мэри, целое состояние. Но все куда-то исчезло. Могу только сказать, что за последние недели я с трудом наскребала на оплату гостиниц и ресторанов. Ну, мне-то все равно, а вот Сергею не все равно. Он очень страдал от этого. Ведь он любит транжирить деньги, а тут пришлось отказываться от многого. Бедный мальчик.

Чтобы отпраздновать возвращение, Айседора заказала ужин в свой номер в «Крийоне». Меню отменное, но без шампанского, вместо него «Шато О-Брийон» 1912 года.

– Шампанского! – кричит Есенин, целуя Мэри. – Шампанского в честь сестренки!

– Нет, Сергей, сегодня вечером без шампанского. Кстати, Мэри терпеть его не может. Ведь есть отличное вино. И для тебя это лучше, дорогой.

За ужином Есенин был в отличном настроении, читал стихи. Мэри ничего не понимает, но говорит, что ей нравится музыкальность русского языка. И потом, он так красив! Читая свои стихи, он вскакивает, прыгает по комнате, стройный и светловолосый, как молодой фавн. Вдруг садится на колени Айседоре и кладет голову ей на грудь, как усталый младенец. А она гладит его волосы.

– Ах, Мэри, как я счастлива! Ведь правда, он великолепен?