Текст книги "Айседора Дункан: роман одной жизни"

Автор книги: Морис Левер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА XII

– Что говорит эта чертова баба?

– Она говорит, мой милый, что ты гений, а твои макеты великолепны.

Это неправда. Дузе только что сказала Айседоре, какую декорацию она хотела бы видеть для первого акта «Росмерсхольма»:

– Обязательно скажите синьору Крэгу, что Ибсен именно так указывает в пьесе. Нужен интерьер старомодного салона. На переднем плане справа – печка, облицованная фаянсовой плиткой с изображением березовых веток. На стенах – портреты пасторов, офицеров и чиновников в мундирах. В глубине – небольшое окно, выходящее в парк, где видны большие деревья.

– Не забудьте, синьор Крэг, – настаивает Дузе, – нужно небольшое окно, una piccola finestra…

– Скажи этой старой кляче, чтобы не лезла не в свое дело.

– Non capisco niente [20]20
  Ничего не понимаю ( итал.).


[Закрыть].

– Он говорит, что вы совершенно правы и что результат его работы вам понравится, – переводит Айседора.

Элеонора Дузе и Гордон Крэг – два гиганта – противостоят друг другу. Британский интеллектуал борется с самой прекрасной трагической маской Италии. Мадонна со страдающим лицом, Дузе – великая представительница мистического эстетизма. Она прекрасно воплощает на сцене героинь Зудермана, Ибсена, Метерлинка, она вдохновительница Габриеле д'Аннунцио. Их общая подруга Жюльетта Мендельсон, жена богатого банкира и отличный музыкант, представила ей Крэга со словами: «Самый смелый декоратор этого поколения. Авангардист искусства „модерн“».

Горячий темперамент жеребенка, резвящегося на свободе, прельстил «Божественную», и она пригласила его сделать декорации к спектаклю «Росмерсхольм», который собирается поставить во Флоренции в следующем сезоне. Она не знает ни слова по-английски, он – ни слова по-итальянски.

Айседора им переводит. Тяжелый труд! Она выходит из положения, свободно обращаясь с их фразами, а в случае надобности и переделывая их, чтобы избежать преждевременных стычек. Она знает, что в любом случае Тэд сделает все по-своему.

Крэг весь день работает на сцене, среди горшков с краской и кисточек. Итальянских рабочих он считает «тупицами, лишенными малейшей сообразительности», а потому делает все своими руками. С всклокоченной шевелюрой, в рубашке, покрытой разноцветными пятнами, он бегает туда-сюда, носится повсюду, то скатывается с головоломной лестницы, то вскарабкивается к софитам, исчезает в оркестровой яме и тут же появляется верхом на стуле на авансцене, таскает какие-то рамы, красит куски мешковины, которую целый отряд работниц потом сшивает на сцене, склоняясь над швейными машинками. По всему театру гремит его голос, отдающий приказания. Вдруг он взрывается, топает ногами, ругает кого-то на дикой смеси английского и итальянского:

– Черт бы побрал этих идиотов, навязались на мою голову! Я просил прислать мне прожекторы для левой стороны сцены. ЛЕВОЙ, я сказал!

Именно этот момент выбрала малютка Дирдрэ, оставшаяся с нянькой в фойе, чтобы громко дать о себе знать. Машинист сцены в синей спецовке нерешительно вышел на сцену. При его появлении Крэг рычит:

– А этот чего вылез? Петь собрался?

– Mi scusi, signor Craig [21]21
  Извините, синьор Крэг ( итал.).


[Закрыть]. Я ищу госпожу Дункан, perche [22]22
  Потому что ( итал.).


[Закрыть]ребенок проголодался.

– Боже мой, действительно, я и забыла, дорогой, пора кормить, сейчас вернусь.

И Айседора с извинениями исчезает за кулисами.

– Кормить! Только этого не хватало! А моя работа, мое творчество? Издеваешься? И ты тоже! Как и все остальные! Черт! Черт! Черт!

Однажды Дузе захотела посмотреть, как идут дела, и передала через Айседору эту просьбу. Но Крэг ни под каким видом не разрешил впускать ее в театр.

– Если эта баба сунется сюда, я опрокину ей на голову горшок с красками!

Айседора с трудом уговорила актрису подождать несколько дней.

– Скоро все работы закончатся, – успокаивала она.

– Но будет ли окно именно таким, каким я его себе представляю? С уходящей вдаль аллеей старых деревьев?

– Не беспокойтесь.

– А изразцовая печка? Он не забыл про печку?

Через неделю великая трагическая актриса смогла наконец из ложи увидеть декорации Гордона Крэга. Айседора сидела рядом с ней. Чтобы успокоить ее, на всякий случай…

Это был шок.

За обширными голубыми просторами Крэг изобразил некий египетский храм с потолком, уходящим в небеса, и стенами, исчезающими в перспективе. Вместо маленького окошка он установил огромное окно, десять метров на двенадцать, за которым открывался пестрый пейзаж, состоящий из красных, желтых и зеленых цветов. Их можно было принять за берега Нила, но уж никак не за дворик мещанского дома. Вдалеке простиралась не скромная аллея, а бесконечность вселенной.

Какое-то время Дузе молчала. Когда повернула лицо к соседке, Айседора увидела на ее глазах слезы.

– Ну как, синьора, вы не жалеете о маленьком окошке и изразцовой печке?

– О, Айседора, какое великолепие! – отвечала Дузе, сжимая ей руку. – В этих декорациях заключены мысли, созерцание и печаль человечества.

Когда взволнованный Крэг вышел из-за кулис, она поднялась на сцену, обняла и обрушила на него нескончаемый поток комплиментов на итальянском, которые Айседора не успевала переводить. Затем, держа Крэга за руку, обратилась к собравшейся в зале труппе, к машинистам, осветителям, костюмерам, реквизиторам с восторженной речью:

– Друзья мои! Я переживаю самое большое счастье в жизни. Я встретила гениального человека, Гордона Крэга. Оставшиеся мне годы жизни я хочу посвятить прославлению его творчества. Только он сможет освободить нас, бедных актеров, от безжизненности, наполнившей театр наших дней. Гордон Крэг – это не только современный театр и искусство, это – современная концепция жизни.

Слова, произнесенные величайшей актрисой эпохи перед залом, означали для Крэга официальное признание его таланта. В вечер премьеры, при поднятии занавеса, актеры еще не успели раскрыть рта, как публика криками восхищения и долгими аплодисментами приветствовала декорации.

Сразу после премьеры Крэг уехал из Флоренции, но продолжал обмениваться телеграммами с Дузе. Через несколько месяцев, в феврале 1907 года, включив «Росмерсхольм» в репертуар своего турне в Ницце, она послала ему такую телеграмму: «Восстанавливаем „Росмер“ в Ницце. Декорации недостаточны. Срочно приезжайте». Крэг потребовал тысячу долларов и добился согласия. Через сорок восемь часов он приехал в театр при казино.

О ужас! Его декорации были разрезаны пополам. Он зарычал, как дикий зверь:

– Что вы наделали? Вы уничтожили мое произведение! Вы разрушили мое искусство! Вы!.. От вас я ждал всего, Элеонора, но не такого преступления! Вы не артистка, вы вандал…

– Я огорчена до глубины души, Гордон. Это произошло, когда я еще не приехала сюда. Говорят, это сделали, потому что сцена мала…

– Сцена мала? Так надо было отказаться и не играть на ней. Вы понимаете, что вы натворили? Вы недостойны своего гениального таланта! Вы недостойны моего творения!

Он стоял, скрестив руки на груди и, сверкая стеклами очков, выливал на голову несчастной Дузе потоки резких слов, а она чувствовала себя оскорбленной, хотя не понимала и десятой части того, что он говорил. В его голосе звенел металл благородного возмущения. В первый момент Дузе оторопела, настолько неожиданным было нападение, но скоро она пришла в себя. Выпрямившись в величественной позе и указывая властным жестом на дверь, она ответила тоном Агриппины:

– Вон отсюда, синьор Крэг, убирайтесь! И пусть глаза мои никогда больше вас не видят!

Как можно жить с Крэгом? А как можно жить без него? Неразрешимая дилемма. Только отказавшись от самой себя, от танца, от своей работы и своих взглядов, Айседора, может быть, привяжет его к себе. Отречься от танца? Согласиться на роль помощницы, которая точит Тэду карандаши? Никогда! Это означало бы стать инвалидом, отрубив себе половину души. И даже если предположить, что она согласится на такую жертву, никакой гарантии его верности у нее не будет. Крэг болен неизлечимой болезнью непостоянства. Причем это отнюдь не легкомыслие распутника: он по природе своей непостоянен. Он обманывает ее не задумываясь, поскольку непостоянство желания, как и характера, – неотделимая часть его существа.

Жить без него? Порой она подумывает об этом, не очень веря в такой вариант, напоминающий решения, принятые в эйфории под воздействием лишнего бокала вина и настойчивости партнера, который нашел вас сегодня особенно желанной. Но назавтра, проснувшись, убеждаешься в том, что страдания от измены любимого человека никуда не исчезли, а, наоборот, только усилились. Если бы она смогла легко относиться к этому, сочтя, что артистка должна быть выше буржуазных предрассудков, ревность – устаревшее чувство, пришедшее из глубины веков, а ее переживания не изменят ничего, тем более характер Тэда. Но она не может. Ее удел – лишь боль, и она страдает в одиночестве.

В конце 1907 года ей вновь предлагают совершить турне по России. Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы взять с собой Дирдрэ. Но ехать надо, иначе она совсем пропадет. Провидение, кстати, приготовило ей небольшой сюрприз: она поедет туда не одна, а вместе с Пимом.

– Пим? А это что такое? – спрашивает Крэг.

– О, пустяк! Милый юноша, блондинчик с большими голубыми глазами и птичьими мозгами. Кстати, он без ума от меня.

– Ничего удивительного, если у него такие мозги… А чем занимается?

– Коллекционирует табакерки XVIII века.

– Очаровательно! Желаю тебе счастья.

– Тебе тоже.

По прибытии в Санкт-Петербург Айседора видит, как из багажного вагона выгружают восемнадцать чемоданов с инициалами Пима.

– Это что, ваши табакерки?

– Нет, это мой гардероб. В одном чемодане галстуки, в другом нижнее белье, вот в этом обувь, а в этом костюмы. В одном чемодане – меховые жилеты. Ведь мы в России, не следует забывать.

Не имей она неопровержимых доказательств его мужества, Айседора приняла бы его за гомосексуалиста. Во всяком случае, пижонства ему было не занимать. Он поминутно сбегал по парадной лестнице гостиницы «Европейская», каждый раз в новом костюме, разумеется, сверхэлегантном. Обслуживающий персонал только разевал рты от удивления и восторга.

В компании Пима Айседора впервые поняла, что жизнь может быть легкой и бездумной. Она вновь счастлива, молода, весела, и каждый час ее жизни дышит радостью. Она научилась наслаждению без романтики, любви без сожалений, удовольствию ради удовольствия, простой жизни без раздумий о завтрашнем дне, похожей на детскую радость при виде мыльных пузырей. Никогда еще она не танцевала с таким ощущением легкости. Это стало для нее открытием и столь необходимым лечением…

Турне закончилось так же радостно, как и началось, и каждый вернулся к себе, в свой дом. Айседора проснулась на следующий день словно после праздника, когда огни уже потушены. Легкое головокружение, как у ребенка после карусели.

По возвращении в Берлин одна из первых забот – ученицы школы в Грюневальде, которыми во время долгих ее отлучек занималась Элизабет.

Все труднее находить средства на содержание школы, и Айседора решила привлечь учениц к участию в спектакле. Она не в восторге от этой идеи, но другого выхода нет. Конечно, в идеале надо было бы найти правительство, признающее необходимость такого обучения и готовое взять на себя большую часть расходов.

В Германии она танцует с группой учениц под музыку Бетховена. После каждого выступления Айседора обращается к публике с просьбой помочь продолжать ее эксперимент. Но встречает почти полное непонимание. Начинает подумывать о России, которая всегда благосклонно ее принимала. Не проходит и нескольких месяцев после возвращения, а она уже вновь собирается в Петербург вместе с Элизабет и двумя десятками учениц. Ее мечта – перенести туда школу из Грюневальда. Увы, вскоре она поймет, что бороться с императорской балетной школой невозможно, и ее попытки вновь провалились.

Айседора подумывает о возвращении в Англию и летом 1908 года везет в Лондон маленькую труппу. И вновь разочарование. Несмотря на поддержку придворных и благосклонность короля Эдуарда VII, существенной помощи она не получает. Зато личный ее триумф несомненен. Королева Александра, леди Грей, герцогиня Манчестерская и все дамы высшего общества очень хотят видеть, как она танцует со своими маленькими ученицами. По-прежнему прекрасная Эллен Терри часто приходит в «Дьюк-оф-Йоркстиэтр». Она обожает детей и много занимается ими. Айседора встречается со своими старыми друзьями Галле и Эйнсли, которых не видела без малого десять лет. Они предаются воспоминаниям, говорят о сегодняшнем дне, строят планы на будущее. Но ей пора возвращаться, поскольку доходы от турне недостаточны, чтобы покрыть расходы на школу, и банковский счет опять пуст.

Сразу по возвращении Айседоре позвонил по телефону Шурман.

– Дора, могу сделать блестящее предложение. Импресарио Чарлз Фроман готов подписать с вами контракт на полгода для турне по Соединенным Штатам. Что думаете об этом?

– Полгода? Слишком много. Не хочу расставаться с дочерью.

– Все же подумайте, по-моему, стоит согласиться. Контракт вам обеспечит доход минимум в двести пятьдесят тысяч долларов.

– Сколько?

– Двести пятьдесят тысяч долларов. Этого хватит, чтобы создать школы танца во всех столицах мира.

– О'кей, Джо. Можете договариваться. Я собираю чемоданы.

В Нью-Йорк она приехала в августе, в страшную жару (Фроман настоял на том, чтобы первые представления начались летом, хотя Шурман сильно сомневался в правильности такого выбора). Ужасающая духота. Ночью нечем дышать. Все богатые ньюйоркцы спасаются от жары на океанских пляжах. Результат: полупустые залы и никаких отзывов в прессе. Сборы не превышают тысячи долларов в день. Все они уходят на оплату рекламы, музыкантов и аренду зала. Ни цента дохода. В Филадельфии, в Бостоне такая же удушающая жара: пятьдесят градусов в тени. И везде театры пустуют. Фроман в отчаянии и решает уменьшить расходы. Со стен исчезают афиши, вместо запланированных тридцати двух музыкантов остаются пятнадцать.

Айседора вне себя врывается в кабинет Фромана:

– Что это значит? Я требую объяснений.

– Это провал, Дора, я ошибся, – гнусавит импресарио между двумя затяжками сигарой, положив ноги на стол. – Америка ничего не понимает в вашем искусстве и никогда не поймет. Я разорился из-за вас. Если хотите знать мое мнение, вам лучше расторгнуть контракт и вернуться в Европу.

– Ни за что! Вы ангажировали меня на шесть месяцев, и я пройду этот путь до конца. А с вашим контрактом я сделаю вот что.

И, вынув из сумочки бумагу, она рвет ее и швыряет в лицо изумленному дельцу.

– Теперь, что бы ни случилось, – говорит она, – вы свободны от всякой ответственности.

В Буффало – полный провал. Музыканты играют невпопад. Из семи «виртуозов» двое оказались безработными учениками из парикмахерской, а один – учеником мясника. В дальнейшем она ограничится роялем.

Зато, в возмещение всех неудач, в Нью-Йорке Айседора знакомится со скульптором Джорджем Греем Барнардом. Он присутствует на всех концертах танцовщицы и приводит с собой друзей: режиссера Дэвида Беласко, художников Роберта Генри и Джорджа Беллоуза, писателей Перси Маккея, Макса Истмена, короче, весь авангард из Гринич-Виллидж. Барнард просит Айседору позировать ему для аллегорической скульптуры, которую он назовет «Танцующая Америка». Почему бы и нет? Мужчина довольно привлекательный, несмотря на угрюмую внешность. Сеансы происходят в его мастерской, заставленной гипсовыми эскизами статуи Авраама Линкольна, заказанной ему правительством. Каждое утро она приезжает к нему в Вашингтон-Хайтс с корзинкой для завтрака. Часами они беседуют на разные темы, сокрушаются о посредственности художественных вкусов в Америке и обнаруживают, что на многое в области искусства смотрят одинаково. Айседора ничего не имела бы против еще большего сближения, но что-то ее удерживает. Может быть, строгий взгляд Линкольна? Он холоден, как мрамор, из которого сделана его статуя.

В конце концов «Танцующая Америка» сохранится лишь в виде наброска, а колоссальный Авраам Линкольн с его широким лбом и впалыми щеками украсит городской парк.

По совету Барнарда Айседора продлевает свое пребывание в Нью-Йорке и снимает мастерскую в Файн-Артс-Билдинг. Натянув свои любимые голубые занавеси, она устанавливает рояль и танцует для узкого круга писателей, артистов и художников. На следующий же день ее имя затмевает всех звезд Бродвея. Охваченная внезапной страстью к босоногой танцовщице, Америка празднует возвращение дочери-беглянки. Газеты печатают миллионными тиражами ее снимки, фотографы оспаривают право запечатлеть ее на пленке. Их огромные деревянные камеры постоянно заполняют ее ателье. Репортеры гоняются за подробностями ее личной жизни. Театральные критики превозносят эту курносую Дафну с красивыми серо-голубыми глазами и темными волосами, собранными на затылке. И, наконец, высшее признание: Уолтер Дэнрош [23]23
  Уолтер Джонс Дэнрош(1862–1924) – американский композитор и дирижер. В 1894 году основал оперную труппу, исполняющую произведения Вагнера.


[Закрыть], дирижер знаменитого Нью-Йоркского симфонического оркестра, подписал с ней контракт на проведение эксклюзивного концерта в «Метрополитен-опере», в программе – Седьмая симфония Бетховена. Как только эта новость стала достоянием гласности, кассы театра были взяты штурмом. Самому Фроману не досталось ложи. Сбор достиг рекордной суммы в семь тысяч четыреста долларов. По окончании спектакля восторженная публика устроила Айседоре овацию.

За первым выступлением последовали еще шесть, и, поскольку успех с каждым концертом нарастал, решили организовать турне. В Бостоне, Чикаго, Филадельфии, во всех городах, которые три месяца назад и не слышали об Айседоре Дункан, публика заполняла залы до отказа.

– Какой реванш! – ликует Шурман.

– Спасибо Дэнрошу. Когда танцую, мне кажется, что я связана всеми фибрами своего тела с оркестром и дирижером. Признаюсь, я вовсе не танцовщица, я – магнитный полюс, к нему тянутся и в нем концентрируются малейшие чувства, заложенные в музыку. Словно огненные лучи брызжут из моей души и связывают меня с оркестром. Я как Афина, вышедшая в полном вооружении из головы Зевса.

– Да, конечно, конечно… А пока, Афина вы или нет, докладываю, что сборы колеблются от десяти до пятнадцати тысяч долларов за вечер.

Единственная неприятность долгого триумфального турне – протест пасторов против неприличия ее туники. Но, к счастью, президент Теодор Рузвельт лично присутствует на утреннем спектакле и первым начинает аплодировать. Осаждавшим его журналистам он говорит:

– Просто не понимаю, в чем священники могут ее упрекнуть. Она кажется мне невинным ребенком, танцующим в саду в утреннем сиянии солнца и собирающим прекрасные цветы своей фантазии.

Его слова, немедленно ставшие достоянием гласности, заткнули рот всем американским пуританам.

Но больше всего тронула ее статья в «Санди сан» от 15 ноября 1908 года, потому что в ней точнее, чем где бы то ни было, было выражено ее поэтическое видение танца.

«Когда Айседора танцует, – вдохновенно писал репортер, – мысли уходят в далекое прошлое. Мы словно видим зарю человечества, когда величие души находило свободное выражение в красоте тела, когда ритм движения соответствовал ритму звука, когда движения человеческого тела сливались со скоростью ветра и морских волн, когда жест женской руки был подобен лепестку распускающейся розы, а прикосновение ноги к траве было таким же легким и нежным, как падение листа на землю».

ГЛАВА XIII

– Что она делает? С ума сошла! Придется возвращать публике деньги за билеты.

Люнье-По [24]24
  Орелъен Люнье-По(1869–1940) – французский актер, режиссер и руководитель театров, близкий к символистам.


[Закрыть]кладет в кармашек часы и продолжает нервно прохаживаться за кулисами театра «Гэте-Лирик», отирая пот со лба. Публика на галерке топает ногами и кричит: «Начинай! Начинай!» В оркестровой яме дирижер Колонн не знает, что ему делать. Они уже дважды исполнили увертюру к «Орфею в аду», чтобы утихомирить публику. В партере собрался весь Париж театральных премьер, дамы начинают переговариваться, обмениваться новостями. Шум нарастает. В ложе Сесиль Сорель [25]25
  Сесиль Сорель(1873–1966) – французская актриса, играла в разных театрах, с 1901 года – в «Комеди Франсез».


[Закрыть]шепчет на ухо явно обеспокоенному Анри Батаю:

– Я понимаю, что она вернулась из ада… Но все же!..

– Не пойму… Должно быть, случилось что-то серьезное.

– Получасовое опоздание в первый вечер после возвращения в Париж! Признайтесь, что это чересчур. Американцы абсолютно невоспитанный народ. Люнье, должно быть, взбешен. Что за мысль пришла ему в голову организовать ее турне! Занимался бы лучше своим театром «Эвр», чем изображать импресарио!

– Вы несправедливы, дорогая. Не забывайте, что он открыл парижанам Дузе, Ибсена, Сюзанну Депрэ…

– Все равно! Заставить Париж ждать ее!..

Люнье-По поправляет галстук и, на грани сердечного приступа, готовится выйти с объявлением. Но в этот момент в конце коридора появляется Айседора, запыхавшаяся, но счастливая. На лице сияет улыбка.

– Что случилось, Айседора? – рычит Люнье-По. – Сорок пять минут опоздания! На премьере! Вы с ума сошли?

– Простите, ради бога! Я так счастлива!.. Представьте себе: когда я собралась ехать сюда, Дирдрэ стала сильно кашлять и задыхаться. Я подумала, круп. Схватила такси и поехала на поиски врача. Объехала весь Париж, пока не нашла педиатра, согласившегося поехать со мной. Он осмотрел девочку: это простуда, и не больше. Все хорошо. Можно начинать.

В тот вечер, 22 мая 1909 года, Айседора имела самый большой успех за всю свою жизнь. Парижские газеты рассыпались в восторженных отзывах. Поль-Бонкур посвятил ей три колонки в «Фигаро». Гордон Беннет, корреспондент «Нью-Йорк Геральд», выходящей на двух языках, уверяет, что «она привезла старому миру на закате его дней новую надежду на молодость и веру». «Иллюстрасьон» посвятила четыре страницы зарисовкам ее спектакля с хвалебным текстом. В зале была Колетт-Вилли, тогда еще не подписывавшаяся просто Колетт [26]26
  Сидони Габриель Колетт(1873–1954) – французская писательница, автор многочисленных романов.


[Закрыть]. Вернувшись из театра, она садится за стол, все еще под впечатлением очарования, и описывает увиденное в своей яркой и сочной манере:

«Посадка головы и шея напоминают мадам Пужи, но более молодую и сильную. В ее личности, надо прямо сказать, много наивного, выражающего англо-саксонскую манеру восприятия античной грации… Как только она начинает танцевать, она вся отдается танцу, от распущенной копны волос и до твердых голых пяток. Как весело, очаровательно движутся ее плечи! Как красиво и точно очерчено колено, внезапно появляющееся из-под ткани, как оно агрессивно и упрямо, словно бараний лоб! В ее вакханалии, и безудержной, и классической, одна рука призывает, а другая указывает, танец рук завершает и украшает радостный беспорядок всего ее тела, розового и мускулистого, проглядывающего сквозь газовую ткань, вихрем ее окружающую…

Она танцует, она рождена для танца. Могла бы танцевать, скрывая лицо под маской, ибо тело ее говорит больше, чем лицо, пусть даже и приятное. Ведь она танцовщица, а не мим. Когда, задрапированная темными тканями, она изображает боль, спасается от грозных теней, рыдает и умоляет Бога, скрывающегося где-то наверху, за тяжелыми складками портала, мы терпеливо и вежливо ждем, что через минуту она явится нам сияющей, с веночком из веток, почти обнаженной, с двумя-тремя метрами кисейной ткани, накинутыми на ее розовое тело…

В танце она неутомима. Ей неистово аплодируют и требуют повторить, она соглашается кивком головы и повторяет сначала. И могла бы танцевать без устали до конца своих дней, босая, абсолютно бесшумно. Здесь я могу не опасаться ужасного, хотя и приглушенного „бум!“, который портит мне в Опере впечатление от прыжков балерин… Она взлетает бесшумно, словно зверек на мягких лапках, а совершив оборот в воздухе, подобно вакханке, опускается беззвучно, как скошенный цветок…

Глядя на женщин, что аплодируют Айседоре Дункан, я думаю о женской странности. Приподнявшись, чтобы громче крикнуть от восторга, они склоняются вперед, затянутые, перетянутые, неузнаваемые в своих шляпах, чтобы лучше разглядеть обнаженную фигуру в тунике, что стоит перед ними на крепких и легких ногах, с распущенными волосами…

Но не будем ошибаться! Они аплодируют, но не завидуют ей. Приветствуют ее издалека, любуются ею, но как существом, вырвавшимся из плена, а не как освободительницей».

Перспектива выпускать на сцену учениц не радует Айседору. Она слишком хорошо помнит смрадную атмосферу кулис, от которой так страдала в своей молодости. «Это не место для девочек», – то и дело повторяет она. Создавая свою школу, она просто хотела открыть детям новую радость в жизни, дать возможность их телу гармонично развиться, но никак не приучать их к актерскому ремеслу. Но у нее нет другого способа поддержать «айседорят», как привлечь их к участию в своих выступлениях. И хотя она свела число учеников до двадцати, финансовые трудности быстро становятся непреодолимыми. По приезде в Париж она сняла две квартиры на улице Дантона: одну для себя, другую – для труппы. За шесть месяцев накопились долги за жилье, счета от бакалейщика и булочника, гонорары врачам. Чтобы рассчитаться, ей нужно пятьдесят тысяч франков. И хотя она входит в десятку артистов, получающих самые высокие гонорары в мире, такой суммы у нее нет. Тем более что живет она на широкую ногу, а Тэд за последние годы немало попользовался ее сбережениями. Злые языки даже поговаривают, что он ее разорил вконец.

– Хорошо бы найти миллионера! – говорит она однажды своей сестре Элизабет.

Не прошло и недели, как горничная приносит ей визитную карточку:

– Мадам, пришел господин и просит передать это вам. Он ждет в прихожей.

Мельком взглянув на карточку, Айседора говорит:

– Жанна, скорее дайте мне платье… нет, не тунику… лиловое платье… Скорее, щетку… да скорей же… Вот так, хорошо. Скажите господину, что я жду его.

Фамилия господина – одна из самых известных в мире. От Гонконга до Пенсильвании, от Корфу до Черновиц, от Баия-Бланка до Тобольска и до Сахары висят рекламы с огромной буквой «S» и улыбающейся женщиной с пышными волосами за швейной машинкой. Посетитель – не кто иной, как Парис Зингер, король швейных машинок, призванных, как гласит реклама, «преобразить жизнь женщины». В его империю входят тысячи заводов, самый высокий небоскреб в Нью-Йорке и банковские счета, надежные, как само золото.

Выгладит он скромно. Ему лет сорок с небольшим, высокий рост, светлые волосы, небольшие залысины, бородка клинышком а-ля Николай II, которого он, кстати, напоминает. Аромат лаванды, скромная элегантность от лучших модельеров. Стоит, слегка смущенный.

«Похож на слишком быстро выросшего подростка», – подумала Айседора, пытаясь вспомнить, где она его встречала. И вдруг вспомнила. Похороны принца Полиньяка 9 августа 1901 года. Он стоял рядом с сестрой – Виннаретой Зингер, вдовой принца Эдмона. Айседора запомнила высокого молодого человека, очень стройного и элегантного, со скучающим взором. Она пробормотала ему слова сочувствия. Он поклонился. Она отметила, что он красив.

Прошло восемь лет, и вот он перед ней, в ее салоне. Она не решилась начинать разговор с воспоминания о похоронах. Первым заговорил он:

– Извините за вторжение, мадам. Вы меня не знаете, но я вас уже видел.

Она ограничилась лишь ободряющей улыбкой.

– …Да, – продолжал он, – я часто аплодировал вам в театре. Я в восторге от вашего искусства и мужества, с каким вы боретесь за вашу школу. Именно поэтому я к вам и пришел. Скажу прямо: я пришел предложить вам помощь. Что я могу сделать для вас?

– Но, сударь… я очень удивлена… я хочу сказать… просто очарована вашим предложением… и смущена…

– Послушайте. У меня есть вилла на Лазурном берегу. Сделайте мне удовольствие, поселитесь там с вашими ученицами. Вы сможете спокойно работать, сочинять новые танцы, не заботясь о материальной стороне дела. Я беру это на себя. Прошу вас, не отказывайте мне. Вы уже так много сделали на ваши собственные средства!.. Теперь положитесь на меня. Скажите «да» прямо сейчас, без сомнений и колебаний.

– Ваше предложение так необычно!.. Так неожиданно!..

– Значит, я могу рассчитывать на вас? Согласны?

– Согласна.

– Жду вас. Приезжайте как можно скорее.

Едва он ушел, Айседора кинулась в комнату сестры и, обнимая ее, воскликнула:

– Элизабет! Свершилось! Мы спасены! Я так и знала, что он придет!

– Кто придет?

– Кто? Да Лоэнгрин, конечно! Лоэнгрин! Он только что вышел из своей ладьи, которую привел лебедь, чтобы спасти бедную Эльзу!

– Ты что, спятила?

– Сама ты спятила, сейчас объясню.

Через неделю вся компания в полном составе катила к морю в вагоне первого класса. В Ницце на вокзале их встречал Зингер в безукоризненном белом костюме с красной гвоздикой в петлице. Шофер в шикарной ливрее открыл им дверцы великолепной «испано-суизы» с надраенными медными украшениями. Айседора с сестрой, Дирдрэ и ее няней сели туда же, а все остальные, как стайка воробьев, расположились в трех других автомобилях. И весь кортеж понесся по берегу моря. Не прошло и часа, как они остановились у ограды виллы, окрашенной в охряный цвет, с зелеными ставнями, мирно скрывающейся в тени пальм. «Приехали!» – объявил Зингер. Выйдя, сам открыл дверцу, взял руку Айседоры и первым делом провел ее на террасу, заросшую жимолостью. Показав на белоснежную яхту, стоявшую на якоре в нескольких метрах от берега, он представил ее, счастливый как мальчишка, показывающий новую игрушку:

– Ее зовут «Леди Эвелин». Это имя-фетиш. Если хотите, мы вместе покатаемся на ней.

Пока школа Дункан устраивалась в Болье, Зингер вернулся в Ниццу, в свои апартаменты в роскошном отеле. Почти каждый день он навещал свою подопечную: приглашал отужинать вдвоем в огромном ресторане отеля с позолоченной лепниной и зеркалами, как в бальном зале, с серебряными приборами, хрусталем и цветами на столах, расставленных между огромными пальмами. Спартанская туника Айседоры привлекала внимание дам в элегантных туалетах. Но их смешки смущали ее меньше, чем торжественное священнодействие метрдотеля во фраке.

После ужина они прогуливались вдоль набережной, на Променад-дез-Англэ, любовались морем. Звездное небо, луна, отражающаяся в воде, теплый воздух, напоенный ароматами юга…

– Прямо театральная декорация. Словно мы в театре «Шатле», – иронизирует Айседора.

Но Зингер не улыбается. Как все люди его класса, в этом райском окружении он видит лишь успокаивающе привычную обстановку. Он никогда не вникал в суть вещей, а лишь прикасался к их гладкой внешней поверхности. Любил ли он? Он говорил слова любви. А что было за этим? Он и сам точно не знал. Он достаточно разбирается в женщинах, чтобы понять, что она его не оттолкнет. И все же сомневается: Айседора не похожа на других. Смутно предчувствует, что с ней обычный сценарий может превратиться в бестактность. Впервые боится, что слова его прозвучат фальшиво, а жесты покажутся неестественными. Словно Айседора одним своим присутствием нарушала его игру во внешнее правдоподобие и завела в ловушку искренних чувств. Он не сможет произнести слово «любовь», готовое сорваться с его губ. К чему слова ради слов? Перед этой женщиной, олицетворяющей правду, он чувствует необходимость снять маску. Ни одна другая женщина не оказывала на него такого воздействия.