Текст книги "Айседора Дункан: роман одной жизни"

Автор книги: Морис Левер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

С последним аккордом она исчезает. Никто не решается сделать жест или произнести слово, чтобы не нарушить магию. Как если бы молчание было единственным возможным ответом на чудо, только что совершившееся.

А через несколько минут слышится шипение грампластинки, за ним раздаются звуки мазурки Шопена. Вновь появляется Айседора. На этот раз на ней туника из розового газа, доходящая до середины бедра, белый цветок приколот к волосам с красноватым отливом. Она делает несколько прыжков вокруг сцены. Эта женщина, только что возродившая благородную простоту античной скульптуры, теперь неистовствует в какой-то вызывающей и гротескной сарабанде. Зрелище жуткое, оскорбляющее – только так можно назвать толстощекое, все в поту, лицо, бесформенные, грузные ноги, с трудом отрывающиеся от пола, толстые руки, болтающиеся груди, позы, напоминающие вульгарную пародию на цирк. Друзьям невыносимо слушать ее хриплое дыхание, вызванное физическими усилиями. Наконец, к великому их облегчению, музыка замолкает. Сделав последний прыжок, она замирает, слегка покачиваясь и улыбаясь, протягивает руки к присутствующим, а пластинка продолжает крутиться, слышится поскрипывание иглы.

Айседора исчезает, чтобы переодеться, а зрители молча продолжают сидеть, боясь взглянуть друг на друга, нарушить тишину, полную смущения, стыда, чувства вины, словно они только что были соучастниками какого-то преступления. Жан Кокто первым нарушил молчание. Своим высоким голосом он заявил:

– Она подсказала нам ответ. Айседора убила уродство!

Это было точное слово поэта, единственного, посмевшего заглянуть за пределы патетики и прославить высшее мужество этой женщины, гордый вызов, заключенный в ее танце. Смело выставив напоказ собственное увядание, она тем самым убила уродство и прославила правду тела.

– Понимаешь, – объяснял Кокто обескураженному Пикассо, отведя его в сторону, – Айседора не отступает, прищурив глаз, как делает художник перед моделью. Главное для нее – жить полной жизнью, со всей ее красотой и уродством, хватать жизнь за шиворот, быть с ней лицом к лицу, смело глядеть в глаза. Это школа Родена, старик. Айседора – это Роден. Ее не путает, что платье соскальзывает и открывает некрасивые трясущиеся формы, а пот льет ручьем. Все это остается где-то за скобками, исчезает перед порывом.

После представления все усаживаются в машины и мчатся в Марсель есть ночное блюдо – луковый суп у Бассо. Кокто и Шоу восхищаются молодыми моряками, гуляющими в порту и сидящими в барах. Не успели гости сделать заказ, как Шоу приглашает за их стол одного из красавчиков. Вспыхивает ссора между Айседорой и Кокто: кому достанется этот лакомый кусочек?

– Милый мой Жанчик, – сюсюкает Айседора, подражая ребенку, которого лишают лакомства, – у вас уже был такой прошлой ночью. Оставьте мне этого… Умоляю…

И, обращаясь к остальным:

– Ну объясните ему, что так нечестно. Будьте нашими судьями. Сегодня моя очередь.

Все хором решают:

– Это верно, Жан, она права. Сегодня ее очередь. Обиженным тоном Кокто отвечает:

– Ладно… пусть забирает. Но это в последний раз.

Во время своих частых наездов в Париж Айседора живет с Серовым в меблированной квартире из двух комнат в районе улицы Муфтар, в современном доме, чистеньком, хотя и без роскоши. Вот там-то 1 мая 1927 года и застала ее Мэри Дести, вернувшаяся из Штатов. Она с трудом узнает свою подругу в этой стареющей располневшей женщине с опухшим лицом. Посреди комнаты – круглый стол с остатками еды и полупустой бутылкой коньяка. Это так непохоже на образ жизни, какой вела Айседора, когда Мэри рассталась с ней несколько лет назад, что ей трудно скрыть удивление. Айседора догадалась, нежно ее обняла, усадила на канапе и села рядом. Взяв подругу за руку, сказала:

– Мэри, вы приехали вовремя. Еще один день, и, боюсь, было бы поздно. Много месяцев я думала о вас. Говорила себе: «Если бы Мэри была здесь, она нашла бы способ…»

– Что думаете делать теперь?

– Сама не знаю. Сейчас пишу мемуары. За них мне выплатили крупный аванс… К сожалению, от него ничего не осталось. Я провела месяц в «Негреско», а когда уезжала, мне не хватило денег, даже чтобы расплатиться за гостиницу. Осталась им должна еще восемь тысяч франков, поэтому они оставили себе под залог мои чемоданы и автомобиль. Хорошо еще, администратор гостиницы дал мне в долг на билет до Парижа.

– Вы все та же чудесная стрекоза! Опять без денег, в долгу как в шелку, живете сегодняшним днем.

– Да, Мэри. Вы правы! В том, что касается денег, я полная идиотка. Иногда мне кажется, что собственными руками я рою себе яму черную и глубокую, в которую рискую свалиться навсегда. Жду большую сумму от американских газет, которые собираются купить авторские права на мои мемуары. Как только получу, вернусь в Россию.

– В Россию? Да вы с ума сошли, Дора. Что вы там будете делать?

– Ах, Мэри! Россия… Несмотря на все, что я там пережила, именно там я добилась главного свершения в моей жизни. В этой огромной и чудесной стране все возможно. Если бы вы поехали туда со мной, Мэри, вы бы поняли. Когда советское правительство возьмет на себя расходы по содержанию моей школы, я останусь там навсегда.

– Но, Дора, вы же не большевичка.

– Я сама не знаю, кто я. Как можно артистов раскладывать по полочкам?

– Но не можете же вы согласиться со всем, что там делается. Этого быть не может!

– Я ничего не понимаю в политике, знаю только, что отдала бы всю кровь до последней капли, чтобы продвинуть на шаг вперед осуществление моей мечты… Слушайте, Мэри, у меня идея. Сейчас я должна идти обедать с друзьями, там будет Вита. Если хотите, мы потом зайдем за вами в отель и остаток вечера проведем вместе.

– Вы сказали «Вита»?

– Это мой пианист и близкий друг. Я с ним провела месяц в «Негреско». Чудесный парень, вот увидите. Его настоящее имя Виктор Серов, но все зовут его Вита.

– Еще один русский! Поистине вы неисправимы!

Около одиннадцати часов вечера Айседора и Вита явились в номер Мэри в отеле «Скриб». Мэри распаковывает чемоданы, а тем временем Айседора восхищается ее коллекцией шалей, расписанных по шелку.

– Одну я привезла специально для вас, Дора. Она была расписана молодым русским живописцем, Ромой Шатовым.

Айседора медленно разворачивает тяжелую шаль из красного крепдешина. Длиной два метра и шириной больше метра, она украшена посередине изображением огромной сказочной птицы желтого цвета. Крылья птицы касаются краев четырехугольника, а вокруг выстроились каллиграфически выполненные черные китайские иероглифы.

– О, Мэри! Ничего подобного я еще не видела. Птица как живая! А как колышется бахрома… Прямо белая морская зыбь. Милая Мэри, я никогда не расстанусь с этой шалью, никогда. Она будет согревать мое бедное сердце.

Она накидывает шаль, стоя перед зеркалом и так и этак примериваясь к разным танцевальным па. Редко какой подарок доставлял ей такую радость. Мэри, взяв ее за руку, предупреждает:

– Дорогая Дора, позвольте мне, вашей старой подруге, сказать: вам обязательно надо вернуться на сцену.

– Но я часто даю спектакли в моей студии в Ницце.

– Да, для друзей… Я же говорю о концертах в настоящих театрах, для настоящей публики.

– Вы думаете, это еще возможно? Вот уже больше трех лет я не выходила на сцену.

– Да, это еще возможно, если вы захотите всей душой.

Своим порывом участия Мэри пытается спасти свою подругу, которую она почитала, жалела и проклинала одновременно. Она отдала ей часть собственной жизни, поэтому страдала теперь при виде ее состояния.

Мэри удалось убедить Айседору, что надо соблюдать режим, бросить пить, вернуться к занятиям, заставить работать импресарио, подготовить программу. Остальным она займется сама. Мэри удалось сделать даже больше, чем она ожидала. Концерт состоялся в театре «Могадор» 8 июля 1927 года, в пятницу. В программе были Шуберт и Вагнер. Зал был полон. Вызывали десятки раз. Бурные аплодисменты. Женщины утирали слезы. Наконец-то возродилась великая, великолепная Айседора Дункан. Все было, как во времена прежних триумфов. Айседора верна себе. Время побеждено. Это – вечная молодость.

Впервые в жизни Мэри Дести познала радость славы.

Заработанные в «Могадоре» деньги быстро кончились, и неудивительно: королевские ужины в дорогих ресторанах, продолжительные уик-энды всех троих – Айседоры, Вита, Мэри в отеле «Руаяль» в Довиле – все стоило немало. Сезон в Париже заканчивается. Выступлений не предвидится, разве что в следующем сезоне. Айседора обдумывает новые танцы и заканчивает писать мемуары. Газета «Лондон Санди кроникл» предложила ей четыреста фунтов стерлингов за право публикации с продолжением. Тридцать процентов при заключении контракта, остальное – при сдаче рукописи. Дело быстро согласовано, и Айседора предлагает Мэри поехать пожить с ней в Ницце:

– Только там могу я работать, на берегу моря. Оно зовет меня, зовет. Если не поеду, море мне этого не простит. Вы увидите, как там спокойно… тихо… мои синие занавеси на стенах, бархатные диваны, сотни подушечек разбросаны повсюду, лампы в абажурах отбрасывают мягкий свет, а Вита играет только для нас двоих… Ну чем не рай на земле? Поедемте, Мэри, умоляю вас.

– Согласна – при условии, что там вы подготовите новую программу к следующему сезону.

– Обещаю, Мэри. Ведь это единственный способ сохранить мне жизнь. И заработать на жизнь. Вы ведь знаете, я терпеть не могу бедность, мелочность, нищету. Я найду деньги.

Сразу по приезде в Ниццу Айседора возвращает долг в «Негреско», выручает свой багаж и машину, спортивное купе «франклин», и продает ее владельцу гаража отеля за девять тысяч франков. По правде говоря, это половина настоящей цены, но в тот момент и такие деньги были для нее золотым дождем. Тем временем и Мэри получила деньги из Штатов. Став «богачами», они уже не желают возвращаться в гостиницу напротив студии.

– Я сняла апартаменты в «Гранд-отеле» в Жюан-ле-Пэн, – торжественно объявила Айседора.

– А студия? Я думала, мы будем жить там, – сказала Мэри.

Айседора и Вита хохочут.

– Жить в студии? Что вы, Мэри! Это отличное помещение для работы, но не для жизни. Представьте себе церковный интерьер без водопровода. Хорошо там жить? Гораздо лучше в Жюан-ле-Пэне. Это всего в двадцати пяти километрах от Ниццы. Найдем машину с шофером, чтобы нас возил туда и обратно.

Жизнь снова сплошной праздник, и днем и ночью: визиты, выходы в свет, ужины, ночные клубы, шампанское «Вдова Клико», коньяк «Деламэн» 1905 года, каждый день такси до Ниццы, не считая покупок, разорительных и ненужных, в дорогих магазинах. Одним словом, повседневная жизнь миллиардера.

Разумеется, друзья – Кокто, Чандлер, Мари Лорансен – участвуют во всех развлечениях.

Франсис Пикабиа [48]48
  Франсис Пикабиа(1879–1953) – французский художник-дадаист.


[Закрыть], чья вилла находится в Гольф-Жюан, часто берет всю компанию на свою яхту и отправляется в открытое море. После ужина они забираются во вместительный «паккард» и катят в Канн, в казино.

Однажды на ночном костюмированном балу на тему «Детство» в Болье Пикабиа нарядился кормилицей в чепце, а за руку держал свою жену в детском костюмчике со слюнявчиком. Айседора изображала ангела-хранителя. Праздник длился до четырех часов утра и привел ее в состояние полной эйфории. Мэри давно не видела ее такой счастливой.

Все эти недели Айседора транжирит деньги не считая. Главное – пользоваться моментом. Как будто завтрашнего дня не будет. А вернее, превратить угрозу завтрашнего дня в дополнительное удовольствие. Умножить радость трат опасностью разориться. Просто тратить деньги ей неинтересно. Ведь можно тратить и не разоряться, тратить по-глупому, вульгарно. А ее интересует, наоборот, трата ради траты, игра ради игры. Больше всего она любит то эстетическое удовольствие, которое мещане называют мотовством, а она считает единственным средством для художника. Какое пьянящее наслаждение – транжирить деньги, сорить деньгами. Безрассудно. Просто так. Швырять деньги в окошко. В буквальном смысле слова. Ради красивого жеста. Айседора наслаждается этим, к великому огорчению бедной Мэри. В ответ на ежедневные советы подруги поберечь деньги Айседора говорит:

– И не настаивайте. Я никогда не была экономной, ни в моем искусстве, ни в любви, ни в жизни. Вы хотите, чтобы я стала экономить деньги? Поверьте, Мэри, настоящее безобразие – сами деньги, а не желание транжирить их.

При таком подходе и гонорар, и деньги от продажи автомобиля очень быстро утекли, пришлось уменьшить расходы, пока сбережения полностью не улетучились. Мэри уговаривает ее вновь снять комнату в маленькой гостинице напротив студии. Но хозяйка требует заплатить за неделю вперед. Айседора вносит нужную сумму в кассу и, резко повернувшись к подруге, говорит:

– Ну вот видите, Мэри, говорила я вам, что никогда не следует останавливаться во второсортных гостиницах!

Накануне отъезда в Ниццу Вита решил не ехать вместе с ними. Он попрощался с Айседорой и сел в поезд, идущий на Париж. Предлогом послужило то, что он не может жить на ее средства, не имея возможности ей помочь, такое положение его унижает и так будет лучше для них обоих. Быть может, потом они встретятся вновь, но сейчас надо расстаться. Она проводила его без скандала, с тихим смирением. Она предвидела расставание и была готова к нему.

Вечером Айседора предложила Мэри прогуляться. Потом они вдвоем могут поужинать в известном ей небольшом ресторанчике, где подают самые вкусные местные блюда.

– Вот увидите, – сказала она, – это очень забавное место. Там одни рыбаки да матросы.

Несколько часов они шли вдоль берега. Мэри начала тревожиться:

– Дора, вы уверены, что знаете, куда идти?

– Конечно. Осталось немного.

– Вы действительно знаете это место?

– Не беспокойтесь, мне говорил о нем Пикабиа. Вот увидите. Это кабачок прямо на пляже. Хозяйку зовут мадам Тету, она лучше всех готовит луковый суп. Ну, теперь успокоились?

В десять часов вечера они добрались наконец до Гольф-Жюана. Ресторанчик, очень мило оформленный, посещали завсегдатаи. Они сели за столик у окна, где улыбающаяся мадам Тету подала им две внушительные порции лукового супа. Айседора едва прикоснулась к еде. Она выглядела задумчивой и с отсутствующим видом осматривала зал. Вдруг взор ее задержался на ком-то, она с улыбкой подняла бокал и кивнула. Мэри машинально обернулась и увидела молодого человека, сидящего с тремя товарищами. Юноша поклонился Айседоре.

– Вы его знаете?

– Нет, конечно. Он очарователен, вы не находите?

– Как, Дора, вы поднимаете бокал за здоровье незнакомца? Да еще шофера?

– Боже мой, Мэри, какая вы мещанка! Ну и что, что шофер? Неужели вы не видите, он – переодетый греческий бог? А вот и его колесница, – добавила она, показав пальцем на гоночную машину «бугатти».

Через несколько минут молодые люди ушли. Когда машина тронулась, Айседора послала водителю дружеский жест, тот ответил улыбкой. С сияющим лицом она повернулась к Мэри:

– Видите, видите, я еще привлекательна!

Мадам Тету рассказала Айседоре, что молодой человек работает агентом по продаже автомобилей «бугатти». Он держит гараж в Ницце и почти ежедневно приезжает сюда обедать.

В полдень следующего дня Айседора и Мэри вновь пришли к мамаше Тету. К великому разочарованию Айседоры, юный греческий бог не приехал. Во второй половине дня они поехали в Канн на встречу с Пикабиа и другими друзьями в баре отеля «Карлтон». Увидев Айседору, брат испанского короля подбежал к ней и нежно ее поцеловал:

– Айседора! Вы прекрасны как никогда! Как я рад вновь увидеть вас!

Сидевший поодаль с друзьями великий князь Борис встал, подошел к ней поцеловать руку и сказать несколько любезных слов.

– Видите, я знакома с королевскими персонами, – прошептала Айседора на ухо Мэри. – И они не считают меня ужасной большевичкой.

В углу бара ее поджидали Пикабиа с Кокто, Мари Лорансен и другими.

– Франсис, вы любите меня по-прежнему?

– Ну, конечно, моя обожаемая.

– Тогда слушайте, дорогой Франсис. Вчера я обедала в ресторане, который вы мне назвали, у матушки… Тетон.

– Тету.

– Прошу прощения… да, Тету. Встретила там молодого греческого бога. Профиль! Рот! Глаза! Дух захватывает! Как только увидите, вам захочется написать его портрет.

– Как раз мы собирались пойти туда завтра вечером. Пойдете с нами?

Айседору упрашивать не пришлось, и на следующий день вся веселая компания встретилась у матушки Тету. Но и на этот раз человека с «бугатти» там не оказалось. Тогда Айседора, отозвав хозяйку в сторону, дала ей свой адрес и попросила передать его юному владельцу гаража, как только он приедет.

– Понимаете, мне совершенно необходимо его повидать, хочу купить у него машину.

– Конечно, конечно, – засуетилась старуха с понимающим видом. – Я передам ему, чтобы он зашел к вам, рассчитывайте на меня. Сейчас он в Лионе, но наверняка скоро вернется.

Душа Айседоры пела. Достаточно было обменяться улыбкой с незнакомцем, и жизнь возродилась, все опять стало возможным. Молодой человек, очень молодой, еще может ее полюбить, захотеть ее по-настоящему! Ей показалось, что она прочла это в его взгляде. «В конце концов, – подумала она, – у любви нет возраста. Ей чужды законы, предписываемые глупцами. Мужчины могут любить друг друга, женщины тоже. Этот парень лет на тридцать моложе меня. Ну и что? Почему бы ему не полюбить меня? Кто может ему помешать? Любовь не знает пределов или запретов. Ни возрастных, ни в отношении пола влюбленных. Любовь не выбирает. В конце концов пятьдесят лет – еще не старость, к тому же я – знаменитость. Это чего-то стоит… Кстати, сейчас я могу любить, как в двадцать пять и в тридцать лет. Я не изменилась в этом отношении. Я молода. Мир прекрасен. Море… солнце… друзья… любовь… Я живу! Живу! Живу! Живу!..»

Первая неделя жизни в гостинице, оплаченная вперед, прошла, а для оплаты второй денег не хватило. Хозяйка была неумолима. Подруги прикидывали и так и этак… Казалось, никакого выхода.

Никакого? Не совсем так. Один выход у Айседоры оставался. Последний. Только вот… очень уж деликатное дело. Очень…

– О чем вы думаете? – спросила Мэри. – Если могу чем-то помочь…

– Да, только вы можете сделать это. Предупреждаю, дело очень непростое.

– Все равно скажите. Вы же знаете, что для вас я готова на все.

– Так вот. Надо разыскать Лоэнгрина и упросить его выручить нас. Если он по-прежнему любит меня, то сделает это. Он самый щедрый человек из всех, кого я знаю.

– Зингера? Попросить денег у Зингера? Да вы уже десять лет как его не видели. К тому же я слышала, что дела его идут скверно.

– Объективно говоря, Мэри, я не вижу другого решения. Его вилла находится близко, на мысе Ферра.

Отставив щепетильность, Мэри тотчас заказала такси и в одиннадцать часов утра была уже перед роскошной виллой Зингера, огражденной кованой решеткой с его монограммой. Рассчитавшись с таксистом последними франками, она прошла по длинной аллее и с бьющимся сердцем позвонила.

Дворецкий проводил ее в просторный салон-библиотеку. За деревьями парка видно море. Дверь открывается, и появляется Зингер в безупречном костюме яхтсмена: белые брюки и полосатый блейзер с гербовой нашивкой. По-прежнему красавец-мужчина, хотя и пополнел немного, а в бороде видна седина.

– Мэри! Какая приятная неожиданность! Надеюсь, вы доставите мне удовольствие, пообедав со мной.

– Нет, друг мой, спасибо, – пролепетала она. – Увы, я выполняю просьбу гораздо менее приятную, чем обед, хотя отчасти и связанную с ним.

– Не утруждайте себя объяснением, Мэри. Я понял. Знаю, почему вы здесь, и догадываюсь, как тяжело для вас это поручение. К сожалению, в нынешних обстоятельствах я вынужден отказать в просьбе, с которой вы пришли. Да и к чему? Она истратит все за несколько часов. Уже ничто не удержит Айседору в ее падении.

На следующий день, когда подруги отбирали вещи для продажи, дверь резко открылась и вошел Зингер. Айседора смотрела на него, оторопев, словно перед ней был сам Юпитер, спустившийся с Олимпа. Ни вопросов, ни объяснений.

– Я пришел пригласить вас обеих на обед, – сказал он обычным голосом.

– Правда? – спросила Айседора недоверчиво. – Какая чудная идея! Сейчас, только переоденемся, и мы в вашем распоряжении.

Четверть часа спустя они весело выходят втроем из студии. В машине Лоэнгрин оборачивается к Айседоре:

– Куда поедем?

– Почему бы не в Болье, в «Резерв»? Я очень люблю это место.

В ресторане их усаживают за лучший стол в зале «Ренессанс», с видом на море. Мэри и Зингер выбирают самые дорогие блюда, Айседора же довольствуется скромным меню на двадцать пять франков. Она всегда отличалась подобной манерой: заказывать самые дешевые блюда, когда ее приглашает миллиардер, и самые дорогие, когда обедает с полунищими художниками.

– Если я закажу коктейль, вы не назовете меня алкоголичкой?

Айседора не могла проглотить ни куска, не выпив перед этим один или два коктейля.

– Нет, конечно, – ответил Зингер, – кстати, я хочу заказать коктейли для всех.

– Только не для Мэри, а то она станет чересчур болтливой. Тем более что она влюблена.

– Ах, так? – изумился Зингер.

– Ну да. Представьте себе, сейчас она влюблена в молодого француза, он без ума от нее.

Мэри в изумлении смотрит на нее. Не успела она открыть рот, чтобы опровергнуть слова подруги, как получила сильный толчок ногой под столом.

Обед продолжается в веселой и беззаботной атмосфере. Им надо столько рассказать друг другу! И знают они друг друга достаточно, чтобы болтать откровенно и доверительно. Воспоминаний в избытке. Откровенность без ложной стыдливости. Как говорится, сердце на ладони. Каждый рассказывает о своих планах, удачах и поражениях.

Внимательно посмотрев на Зингера, Айседора спросила:

– Знаете, о ком я думала в ту минуту, когда вы вошли сегодня в студию?

– Не знаю…

– О моем отце. Я его тоже не ждала. Он пришел однажды к нам в Сан-Франциско. Мне было восемь лет. Взял меня за руку и повел есть мороженое.

Она улыбнулась, и беседа продолжалась на самые разные темы.

Перед тем как уйти из ресторана, Мэри, воспользовавшись коротким отсутствием Зингера, шепотом спросила Айседору:

– Какого черта вы придумали эту любовную историю с каким-то французом?

– Тсс! Так надо для создания обстановки. Не хочу, чтобы он принял нас за несчастных старух, у которых даже любовников нет.

Зингер отвез их обратно в студию. Расставаясь с Айседорой, он пообещал оплатить все ее расходы.

– Ни о чем не беспокойтесь, – добавил он. – Беру все на себя. Советую также нанять пианиста, чтобы подготовить предстоящее представление. Это, как вы знаете, меня особенно интересует. Отныне, Дора, я здесь. Никогда не забывайте обо мне.

– Когда увидимся?

– Погодите… сегодня понедельник… Завтра я буду очень занят… А вот послезавтра, в среду, 14 сентября, я заеду за вами в четыре часа.

– Ну что он за чудо! – воскликнула Айседора, как только они вернулись к себе. – Никогда не видела столько щедрости и очарования в одном человеке. Он самый соблазнительный мужчина, какого я встречала.

– Наконец вы это признали, Дора! Эх, если бы вы с ним не расставались, ваше положение сейчас было бы совсем иным. Ведь он вас любил. И любит до сих пор, вот уже двадцать лет. И доказывает это! Как подумаю, что он вам предлагал и от чего вы отказались: роскошная жизнь, спокойствие, любовь, жизнь в семье! И все это отвергнуто ради авантюрных планов!

– Нет, вы поистине неисправимая мещанка, Мэри. Но в одном вы правы. Лоэнгрин – чудо, а не человек, и я люблю его. И думаю даже, что он единственный мужчина, кого я действительно когда-нибудь любила.

– Вы так говорили обо всех своих любовниках.

– Это верно. И если бы вы попросили меня сделать выбор, я бы не смогла. Мне кажется, что я любила каждого из них предельно страстно. Если представить себе Тэда, Лоэнгрина, Архангела и Сергея стоящими передо мной, я бы не знала, кого выбрать. Я любила их всех и люблю до сих пор. Может быть, во мне уживаются несколько женщин? Не знаю. В одном я уверена: многие женщины так же устроены, но не признаются в этом даже себе и предпочитают всю жизнь обманываться, а я не захотела. Я никогда себе не лгала, Мэри. Этим я горжусь, и в этом моя драма.

На следующий день, во вторник, около семи часов вечера Айседора отдыхала в своей спальне. Во входную дверь негромко постучали. Мэри открыла и увидела очень красивого молодого человека. Она его тотчас узнала. Это Бугатти; он нерешителен и явно стесняется:

– Извините, мадам, я в рабочей одежде, не успел переодеться. Ваш адрес мне дала матушка Тету. Она сказала, что вы хотите купить «бугатти».

– Это не я, я не мадам Дункан. Она сейчас отдыхает. Оставьте вашу визитную карточку, я ей передам.

Через десять минут она будит Айседору, потому что их ждут на ужин у друзей в семь тридцать.

– Айседора, пока вы спали, заходил Бутатти и оставил карточку.

– Не верю. Это глупый розыгрыш, Мэри! Если это правда, надо было меня разбудить. Нельзя было его отпускать, пока я спала.

– Но я его отпустила, Дора.

– Никогда этого вам не прощу!.. Никогда! Боже мой, неужели вы не понимаете, как важно мне увидеться с ним? Вопрос жизни и смерти. Не спрашивайте почему, я и сама как следует не знаю.

– Вот его карточка.

– Ах, Мэри! Что вы наделали! Надо же, он был здесь, и вы его отпустили. Надо его обязательно разыскать. Обязательно. Он мне ужасно нужен. Завтра же с утра пойдем его искать.

– Честно говоря, Айседора, по-моему, вы с ума сходите. Что общего между этим шофером и вами?

– Повторяю, он не шофер. Он посланник богов!

На следующий день, в среду, 14 сентября, они отправляются на поиски гаража «Гельвеция». Найдя его, Айседора просит позвать юношу, который заезжал вчера вечером. Ей отвечают, что он выехал и будет на месте во второй половине дня.

– Дело в том, что я хотела бы… купить «бутатти». Не можете ли вы передать, чтобы он заехал ко мне в пять часов.

Они сделали кое-какие покупки, выпили аперитив на Английской набережной, пообедали в бистро в порту. Потом Айседора зашла к своему парикмахеру. В половине четвертого, когда она вышла от него, Мэри не смогла удержаться от восклицания:

– Айседора, никогда вы не были так прекрасны!

– Видите, как может преобразить меня надежда? И не забывайте, что у меня сегодня два свидания – со старым красавцем и с молодым Богом!

Вернувшись в студию, она наводит порядок, закрывает окна, задергивает занавеси. В четыре Зингера еще нет. Проходит полчаса, три четверти часа, а его все еще нет.

– Что его задерживает? – нервничает Айседора. Закуривает сигарету, наливает себе коньяку.

Около пяти раздается робкий стук в дверь. Мэри идет открывать.

– Это ваш Бутатти. Я возвращаюсь в гостиницу. Пока! Айседора вводит посетителя. Он полужив-полумертв от застенчивости. Мамаша Тету сказала ему, что мадам Дункан – знаменитая артистка, всемирно известная. Он не смеет на нее взглянуть.

– Что будете пить: виски? коньяк? джин? – спрашивает Айседора.

– Э-э-э… если есть, чуточку мартини… но не беспокойтесь, пожалуйста.

Она наливает ему мартини.

– Сигарету?

– Не курю, спасибо.

Она приглашает его присесть на подушки, горой сваленные на полу, сама наполовину возлежит рядом, задает вопросы: автомобили, механика, «бугатти», другие модели.

– С точки зрения спорта «бутатти» – лучшие!

– А та модель, которая меня интересует? Та, на которой вы уехали в тот вечер?

– Это новейшая модель. Модель тридцать седьмая, спортивная модификация тридцать пятой, настоящая четырехцилиндровая. Машина великолепная, вот увидите.

– Скорость большая? Хочу, чтобы дух захватывало от быстрой езды.

– О, ну тогда!.. Можно разогнать машину до ста тридцати… ста пятидесяти. Конечно, при такой скорости мотор ревет, а в ушах ветер свистит. Особенно если снять ветровое стекло.

– Вот и хорошо. Обожаю, когда ветер бьет в лицо.

– Ну, тогда вы будете довольны. Короткий смех. Неловкое молчание.

– Еще стаканчик?

– О нет! Спасибо, мадам. Я пойду…

– Не торопитесь. Кстати, не говорите в каждой фразе «мадам». Зовите меня по имени.

– Хорошо, мадам.

Она тяжело встает, наливает себе еще коньяку, возвращается на прежнее место рядом с ним, кладет руку ему на колено:

– О чем мы говорили? Ах да! Об этой «бутатти» тридцать пять…

– Тридцать семь, мадам Айседора.

– Ах да, тридцать семь. Что еще можете сказать о ней?

– Должен сказать, что с точки зрения удобств это далеко не лимузин… разумеется… это – спортивная модель. Например, брызговые крылья – крохотные и, поскольку задние колеса всего лишь в пятнадцати сантиметрах от пассажира, не следует высовывать руку наружу. Нет и дверцы, надо перешагивать через бортик. Правда, в этом месте он низкий и очень изогнутый. Вам это будет нетрудно. Конечно только два места… все рассчитано на достижение максимальной скорости, понимаете?.. Места очень узкие, ковшеобразное сиденье пассажира чуть позади сиденья водителя. Приходится садиться наискосок, правая рука протянута за спиной водителя.

– Можете показать? Он в нерешительности.

– В такой вот позе? – Она кладет руку ему на плечо, потом на шею, приближает его лицо к своему…

– Поистине вы неисправимы!

Зингер, войдя, застает ее в тот момент, когда она, полулежа, прикасается губами к лицу Бутатти. Он вскакивает как ошпаренный, а она неторопливо поднимается.

– Что вы себе вообразили, Лоэнгрин? Этот юноша пришел показать Мэри автомашину, которую она хочет купить.

– После того, что она мне говорила, это меня очень удивило бы! Если бы у нее было на что покупать автомобиль, она иначе распорядилась бы своими деньгами.

– Такая уж она, что вы хотите, – отвечает Айседора со своей обезоруживающей улыбкой. – Может, хочет просто примериться.

И, повернувшись к несчастному владельцу гаража, в отчаянии пытающемуся достойно выйти из положения, говорит:

– Теперь идите, но обязательно приезжайте к нам сегодня вечером ровно в девять на машине. Не забудьте.

Зингер объяснил, что его задержали дела и он спешит, но придет завтра. Поедет с ней обедать и, как обещал, вручит чек. Сегодня не успел этим заняться.

– Мы с Мэри пойдем сегодня в десять на концерт в казино. Хотите с нами?

– Обещать не могу. Если не слишком устану, приеду. Было около семи, когда Айседора пришла в гостиницу, где ее ждала Мэри. С истерическим смехом вперемежку с рыданиями она бросилась на кровать:

– Все, Мэри! Все! Все пропало! Я потеряла их обоих. Потеряла и Бутатти, и Лоэнгрина! И в довершение всего лишилась чека! Вот так всегда со мной! Вы не находите? Немножко счастья, немножко денег… и – хоп! Все пропало. Ведь правда, удачи не могло быть? Все шло слишком хорошо.

– Успокойтесь, Дора, и скажите, что случилось.

И вот, шмыгая носом, временами не в силах удержаться от смеха, она рассказывает, как Зингер застал ее в объятиях Бутатти.