Текст книги "Украденная ложь (ЛП)"
Автор книги: Монти Джей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)
Я направляю свет налево, затем направо, видя два разных пути. Туман делает дальнюю видимость почти невозможной.
– Хочешь разделиться? Так мы сможем охватить больше территории, – предлагает она.
Мой первый инстинкт – сказать «нет». Мы всегда сильнее числом. Но это школьная функция, а не план побега от них. Поэтому я киваю,
– Я пойду налево. Удачи, – улыбаюсь я.
Когда мы расходимся в разные стороны, я делаю глубокий вдох, наклоняю голову, чтобы немного размять шею. Когда я начинаю бродить по левым и правым поворотам, все становится немного размытым, поэтому стараюсь ускорить темп.
Я знаю, что у нас мало времени и ненавижу проигрывать. Чем дальше я продвигаюсь внутрь, тем больше теряюсь, каждый поворот, каждое изменение направления кажется мне неправильным. Высота лабиринта слишком велика, чтобы я могла смотреть поверх изгородей, поэтому даже не представляю, близка ли я к середине или нет.
Я уверена, что с минуты на минуту зазвучит сирена, и одна эта мысль заставляет меня бежать быстрее.
– Я пожизненный владелец крысы, я должна быть в состоянии выбраться из этой дурацкой штуки, – ворчу я, делаю глубокий вдох и немного кашляю.
Мои легкие влажные от тумана. Мое сердце немного сжимается при упоминании Ады. Если меня не убьют до окончания универа, я вернусь, чтобы отомстить ему за убийство моего питомца.
Я кладу руки на колени и опускаю голову, чтобы перевести дыхание.
Снова подняв голову, я поднимаю фонарик, сканируя пространство перед собой. Свет проходит сквозь туман, выхватывая белую краску башни, возвышающейся в нескольких футах передо мной.
– Будь я проклята, – шепчу я, ухмыляясь.
Подойдя к строению, я замечаю золотой ключ, свисающий со ступеней на одной нити. Подтянувшись на носочках, я обхватываю пальцами металл, гордость переполняет меня до краев.
Я слышу, как ключ срывается со струны и падает мне в руки. Несколько секунд я любуюсь искусственным золотом, но мое действие, похоже, вызвало ужасные события. Как будто струна была заминирована, а я стала идеальной жертвой.
Вокруг меня раздаются крики, высокочастотные, пронзительные для ушей вопли. Голоса кричат снаружи Лабиринта. Я прыгаю, кручусь слева направо, ожидая, что кто-то окажется рядом со мной. Вместо этого в ночи раздается равномерный звон выстрелов, отчетливый звук стрельбы.
Это просто фейерверк, рассуждаю я, хотя нет ни искр, ни всполохов разноцветного света, поднимающегося в облака. Я могу сколько угодно говорить себе, что это фейерверк, но это не изменит правды.
– Всем сохранять спокойствие и, пожалуйста, пройдите во двор! – объявляет по микрофону один из учителей, и голос эхом доносится до меня.
Не знаю, что хуже.
Быть запертой в этом лабиринте или не знать, что происходит за его пределами.
За последние несколько недель мои инстинкты самосохранения работают сильнее, чем когда-либо прежде. Это совсем не похоже на то, что тебя поймали копы или чуть не поймал парень, у которого ты воруешь.
Это намного хуже.
– Лира! – кричу я во всю глотку, в горле болезненно звенит. – Лира!!!
Я дергаюсь, подсвечивая дорогу фонариком, я начинаю возвращаться по своим следам, которые уже начала забывать.
Я напрягаю глаза, чтобы видеть в темноте, пытаясь отыскать Лиру и одновременно безопасно выбраться из этого лабиринта. Туман и крики уже достаточно дезориентировали мои органы чувств, а теперь еще и вопиющая музыка, от которой начали вибрировать стены Лабиринта. Никаких слов, только диссонирующие аккорды, сигнализирующие о надвигающейся судьбе в моем будущем. Она звучит как мотив, играющий на карусели, чтобы привлечь людей яркими красками и кружащимися лошадьми.
Я думаю, это просто шутка, которую старшеклассники разыгрывают с младшими учениками. Вот и все.
– Лира! – снова пытаюсь я, но ничего не слышу в ответ.
Звук громкого удара достигает моего уха, я бросаю взгляд вправо и вижу тонкий черный цилиндр, который только что начал извергать ярко-красный дым из верхней части. Он течет и пузырится, распространяясь вокруг меня густыми волнами. Начав с ног и поднимаясь вверх по телу.
Я не жду, пока он продолжит обвивать меня. Я двигаюсь вперед, вытянув руки перед собой, как прославленная мумия.
Тук. Тук. Тук.
Еще больше дымовых шашек пролетает через верхушки живой изгороди, приземляясь в случайных местах вокруг меня. Дым застилает мне зрение, полностью окутав меня тревожным ярко-красным цветом.
Ужас охватывает меня, волоски на затылке встают дыбом. Мое сердце стучит в ушах, а глаза горят от раздражения.
Я не боюсь и не пугаюсь.
То, что я чувствую, выходит за рамки бесполезного существительного.
То, что я чувствую, это осязаемая, живая сила, которая подкрадывается ко мне, как голодный зверь. Она вгрызается в мою сырую плоть, разрывая меня на части, пока не сможет полакомиться обездвиженным сердцем в моей груди.
Я больше не могу контролировать свои руки, они дрожат.
Кашель наполняет легкие, я бесполезно размахиваю руками, чтобы прогнать дым из поля зрения. Все как в тумане, все вращается слишком быстро. Я стою несколько мгновений, мой желудок сжимается, я закрываю глаза, желая снова стать маленькой. Мне хочется вернуться домой, в Техас, и найти утешение в объятиях отца. Позволить ему защитить меня.
Я думаю о своем отце и о том, как он воспитывал меня, чтобы я была сильнее этого. Храбрее, чем девушка, падающая к ногам тех, кто полон решимости сбить ее с ног. Он показал мне, как украсть богатство прямо у них из-под носа. Научил не бояться ночных ухабов. Потому что я и была этой кочкой в ночи.
Прерывистое дыхание касается моих губ, мой фонарик освещает лишь клубы дыма перед моим лицом. Я прислушиваюсь к звукам криков, к тому месту, откуда доносятся голоса, если я смогу направиться в их сторону, это выведет меня из этого лабиринта.
– Лира! – задыхаюсь я, надеясь, что мой придушенный голос кого-то насторожит.
Я засовываю ключ в карман, сую фонарик в рот и, держа его зубами, срываю с себя пуловер, затем бросаю его на землю.
Черная майка прилипает к моей коже из-за пота, струйками стекающего между грудями на живот. Я выравниваю дыхание и, пытаясь унять панику, двигаюсь к выходу.
Вот тогда-то я и слышу тихий смех.
Мрачную, скрытую усмешку, от которой у меня напрягаются мышцы. Они заставляют меня быстрее двигать ногами. Зная, что что-то близко. Они близко, а я заперта здесь вместе с ними. От угрожающей ауры этого звука у меня панике трясутся поджилки. Отголоски смеха отдаются в моей груди, гудят в голове.
Мотив карусели крутится быстрее, становясь все громче и громче с каждым шагом вперед.
Я чувствую дуновение ветра позади себя, целомудренное прикосновение к моей пояснице, но обернувшись, вижу лишь еще больше дыма. Еще одно прикосновение руки к моей левой ноге заставляет меня снова обернуться. Они совсем рядом. Прямо за стеной дыма, прячутся, играют. Я кручусь и отворачиваюсь, пока они касаются моего тела.
Я застреваю в ложной реальности. В призрачной игре, в которой не хочу участвовать. Мой желудок бурлит, разум плывет, а они гогочут и прижимаются ко мне. Появляются и исчезают в тени.
Они везде и нигде одновременно.
За ними невозможно угнаться.
– Какого хрена вам нужно?! – кричу я, сытая по горло этими играми, уставшая от мучений в кошки-мышки. Мой фонарик направлен прямо вперед, а моя грудь вздымается и опускается от гнева.
– Чего вы хотите?! – снова кричу я.
Снова смех, мой фонарик ловит проблески их лиц по мере того, как они подходят все ближе и ближе. Они идут бок о бок, их широкие плечи двигаются синхронно друг с другом. На крайнем слева – клоунская маска, на том, что посередине, – лицо Билли из «Пилы», а на последнем – простая белая маска, у которой на месте глаз течет кровь.
Они приближаются ко мне, и к горлу подступает тошнота. Я пячусь назад, пока не натыкаюсь на что-то твердое. Уверена, что именно так и чувствуешь себя в аду. Тот, что в белой маске, самый высокий, берет меня за косу, растирая ее между большим и указательным пальцами.
Я остаюсь неподвижной, а он наклонялся ко мне, прикасается носом своей маски к моим волосам и отчаянно громко вдыхает.
– Чего ты хочешь? – спрашиваю я хриплым, надсадным голосом.
То, что я считала частью лабиринта, начинает двигаться позади меня. Я отступаю от него, только чтобы шагнуть ближе к другой фигуре. Мне некуда бежать, я ничего не могу сделать, чтобы помешать его рукам обхватить меня. Он заслоняет мне рот ладонью и прижимается ко мне своим твердым телом.
Тот, кто скрывается в тени и есть дитя ночи. Даже в маске я знаю, кто он. Я чувствую его.
Я готовлюсь закричать от стоящего передо мной ужаса.
– Твой страх. – Его звериный тон громко звучит над музыкой и суматохой. Я рыдаю в его большую ладонь и чувствую вкус кожи.
Передняя часть его маски касается моего носа. Я перемещаю глаза, чтобы разглядеть черно-белый череп на верхней части его лица. Часть, где должны быть губы, скрыта толстым черным респиратором, который искажает его голос.
– Твое молчание, – продолжает он.
Запах пластика и дыма почти непреодолим, но не так силен, как лежащий в основе аромат гвоздики и черной магии. Адреналин течет по моим венам, как жидкое золото. Каждое нервное окончание возбуждается, каждый атом дрожит от энергии. Я жива.
Я в руках смерти и чувствую себя чертовски живой.
– Правда, – он хмыкает.
Какая правда?
Что он кровожадный сукин сын? Я могу уже сказать ему это.
Рука Алистера обвивается вокруг моей талии, притягивая меня ближе, если это возможно, и затрудненные звуки его дыхания сквозь маску заставляют меня дрожать. Я съеживаюсь, когда его темные глаза проникают в мою душу сквозь череп.
– Теперь ты принадлежишь мне, Маленькая Воришка. Мы владеем тобой. Ты принадлежишь нам. Не забывай об этом.
От этого рыка у меня трясутся поджилки, и дрожит нижняя губа.
Я трушу от его слов, понимая, что все равно ничего не могу с этим поделать. Мне не спасти себя от этого момента. Не остановить происходящее.
Мое сердце стучит так сильно, что он наверняка чувствует это в своей груди. Горячая, влажная жидкость пропитала мои бедра, мое тело сексуально возбудилось от заряда первобытного ужаса. Я говорю себе, что это просто естественная реакция моего тела. Что я ничего не могу с этим поделать. Это биологическая реакция.
Его хватка на моем теле усиливается, рука, закрывающая мой рот, становится тверже.
– Тебе нравится бояться, не так ли, Брайар? Тебе нравится играть в тени с нами, монстрами? – спрашивает он, подначивая меня, как ребенка.
Я дергаюсь в его хватке, стараясь показать, как можно больше отпора в своих глазах. Я устала от погони и от того, что он ловит меня. Устала бегать, ждать, когда он сделает шаг. Я не хочу больше играть в маленькую испуганную девочку, и знаю, что внутри я не такая.
Мое тело почти отказывает, часть меня хочет найти его тепло и желание, которое волнами исходит от него, но я с этим борюсь. Со всей силой, которая осталась в моем теле, я откидываю голову назад, а затем врезаюсь ею ему в нос.
На мгновение раздается ласкающий ухо хруст, после чего я отрываюсь от его тела и мчусь в противоположном направлении, не останавливаясь, чтобы посмотреть, как он отреагирует на удар головой, от которого моя голова пульсирует от боли. Я спотыкаюсь в лабиринте, падаю на изгороди, царапаю и режу руки. Я слышу его позади себя, его тяжелые шаги, то, как его ботинки колотятся о землю.
Моя грудь болит от желания глотнуть чистого воздуха, без дыма, ноги горят, когда я огибаю очередной угол.
На долю секунды я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, насколько он близко, и в этот момент сталкиваюсь с другим. Я немедленно начинаю отбиваться от них, пинаться, царапаться, кричать как при кровавом гребаном убийстве.
– Брайар! Брайар! – напавший выкрикивает мое имя, пытаясь собрать мои руки в свой захват, отбиваясь от моих ударов.
– Помогите! Кто-нибудь, помогите! – кричу я, продолжая бороться.
В бреду и сломленная.
– Брайар! Это декан Синклер, я пытаюсь помочь!
Тот, кого я приняла за одного из нападавших, оказался деканом нашей школы. Деканом, который заглянул в лабиринт в поисках двух студенток, оказавшихся в ловушке после переполоха снаружи.
Стены вокруг меня словно обрушиваются, я падаю в объятия кого-то, кто не является им. Сам дьявол мог бы протянуть мне руку помощи, и я бы ее приняла. Мистер Синклер обхватывает меня руками, прижимая к своей широкой груди, пахнущей старыми специями, и гладит по затылку.
– Все хорошо, ты в порядке, – воркует он, вероятно, чувствуя беспорядочные скачки моего сердца и видя мое перепуганное состояние.
Я закрываю глаза, из них текут слезы, и именно в этот момент мне надоедает плакать.
Я сыта по горло чувством беспомощности. Игрой, в которой они эксперты. А я лишь жалкая пешка в их шахматной партии. Они владеют моей жизнью, управляют ею, моими кошмарами.
Жизнью, за которую я боролась и просто позволяю им ее отобрать.
Они всего лишь испорченные засранцы с вендеттой, в которой я не участвую. Они хотят убить меня, прекрасно. Но с меня хватит мучений и их больных шуток.
Мне надоело быть марионеткой. Надоело быть мышью в этой игре, где доминирует кошка.
Если они хотят играть, то хорошо.
Я поиграю.
Глава 16
Алистер
Я рисую ее не потому, что она привлекательна.
Многие девушки привлекательны. Есть много красивых и сексуальных девушек, но сейчас не это важно. Мне все равно, что она красивая.
Я повторяю эти слова снова и снова, подчеркивая угольным карандашом изгиб ее круглого лица, придавая дополнительную детализацию тому, как краснеют ее щеки, когда она волнуется. Ее изогнутые брови, даже левую бровь с отметиной от шрама. Ослабив нажим, я рисую форму ее розовых губ.
Я рисую ее, потому что она очередное напоминание о чем-то прекрасном, что заставляет меня истекать кровью. Вся моя жизнь прошла в окружении блестящих вещей, потрясающих людей с сияющими улыбками и красивыми домами. Все они только и делали, что отнимали у меня, причиняли мне боль, пока не осталось ничего, что можно было бы забрать, ничего человеческого, что могло бы причинить боль.
Вполне логично, что ее зовут Брайар12, чертов колючий куст в моем боку. Тыкает, колет, раздражает меня.
В лабиринте было весело. Захватывающе. Мои руки обхватывали ее испуганное тело, и она дрожала от моих прикосновений. Даже в темноте, когда вокруг нас клубился дым, я видел, как в этих разноцветных глазах пляшет ужас.
Они дрожали из-за меня, молили о пощаде под слоем инакомыслия. Она не собиралась легко сдаваться, отказываясь лечь и сдаться. И это меня устраивало, более чем устраивало.
Мне нравится, что она готова стараться и отдавать столько же, сколько получала.
Мой карандаш сильнее вдавливается в бумагу, эти рисунки просто напоминание. Предупреждение о том, что происходит, когда ты доверяешь красоте, а не поступкам.
Большим пальцем я начинаю растушевывать жесткие края, затеняя их в текстуру кожи, придавая ей больше глубины, чем она заслуживала.
В кармане жужжит телефон – единственное, что может оторвать меня от альбома во время занятий. В юном возрасте я научился заглушать звуки тех, кто находится у власти, и теперь школа для меня легкая прогулка.
Достав его из кармана, я вижу несколько сообщений от парней, в основном о Сайласе и его медлительной заднице. Мы ждем уже несколько недель, чтобы узнать о записях с камер наблюдения, которые он пытался взломать.
Что-то о том, что это сделать оказалось сложнее, чем другие вещи, кажется, он упоминал что-то о брандмауэре13? Я, блядь, не знаю. Все, что я знаю, это то, что он тратит свое драгоценное время.
Мы следили за Томасом, по очереди присматривая за ним, и нам еще не удалось поймать его за чем-то подозрительным. Никаких полуночных побегов из его квартиры на Мэйн-стрит, никакой контрабанды запрещенных наркотиков в его машине после школы, мы даже не поймали его, когда он заходил в химическую лабораторию.
Я полагал, что теперь он все хранит у себя дома. Пытается затаиться после того, как Крис пропал, а Король Конфеток чуть не погиб от пожара, вспыхнувшего в его доме. Кто бы ни был замешан в этом деле, он знает, что может стать мишенью. Знает, что кто-то придет за ними следом, и, вероятно, делает все возможное, чтобы свести свое присутствие к минимуму.
Мы с Руком провели целую ночь возле его дома, и не обнаружили ни малейшего намека на какие-то преступные деяния. Я начинал верить, что мы ищем не того парня, что заходы и выходы из химической лаборатории – просто совпадение.
Я отправляю ответное сообщение, сую телефон обратно в карман и беру карандаш, чтобы дорисовать то, над чем работал.
Я редко был внимателен на уроках, даже когда мне повезло, и в старших классах у меня был факультатив по искусству, я все равно заглушал звуки учителей и их указания. Не потому, что считал себя лучше, а потому что мне не нужна была их помощь. Мне не нужны были их наставления.
Перелистнув на следующую чистую страницу в альбоме, я начинаю работать над несколькими эскизами татуировок. Которые хотел бы иметь сам, те, которые хотел бы подарить другим. Чем больше я работаю, тем больше склоняюсь к черно-серым иллюстрациям, даже к сюрреализму, благодаря которому мог бы направить творческий спектр на кожу.
Шейд считает, что нужно овладеть всеми техниками татуировки, начиная с основ и по нарастающей. У тебя может быть специализация, одна категория, в которой ты действительно хорош, но остальные ты должен делать так же хорошо. Поэтому, несмотря на то, что я ненавижу традиционные работы в японском стиле, я работаю над эскизом дракона.
– Мистер Колдуэлл, – слышу я, и мой альбом закрывает кто-то, кто явно не является мной.
Страницы моего альбома для рисования падают поверх моей руки для рисования и карандаша.
Остальные в классе, кажется, одновременно вдыхают, все они, возможно, в шоке от того, что видят, как кто-то вопиюще неуважительно относится ко мне. Конечно, в Холлоу Хайтс учителя главные. Это их работа – диктовать и направлять нас на протяжении всего нашего четырехлетнего пути.
Но только не меня.
Не меня.
Не Сайласа.
Не Рука, не Тэтчера.
Нас они не трогают. Позволяют плохим парням руководить собой, надеясь, что наши фамилии и деньги покроют любой ущерб, который мы причиним за то время, что мы здесь.
Они не пытаются командовать нами, потому что знают, что это не будет услышано. Мы не только сами можем устроить хаос, но и наказать одного из нас – значит расстроить наши семьи. А с такой фамилией, как Колдуэлл, которую носит половина города, школьная библиотека и совет университета, мою семью им уж точно не хочется разозлить.
– Не могли бы Вы сказать мне определение Аксона? Относительно тела, конечно.
Перед моим столом возвышается профессор Томас Рид, я даже не хотел садиться впереди, но к тому времени, как оказался здесь, пустое место осталось только в этом ряду.
Я провожу языком по передним зубам, издавая при этом глубокий сосущий звук. Студенты вокруг меня затаили дыхание, наблюдая за мной.
– А вы не против поцеловать меня в задницу? Относительно тела, конечно.
Это не тот ответ, который он хотел, но тот ответ, который он ожидал от меня услышать. Он усмехается, уголки его губ приподнимаются в улыбке. Я еще не заметил в Томасе и Брайар никакого сходства, кроме светлого цвета волос.
– Умно, Алистер, очень умно. Знаешь, как говорят, сарказм – это низшая форма остроумия.
Я ухмыляюсь:
– И высшая форма интеллекта. Может быть, Вам стоит продолжать преподавать биологию, а не читать студентам лекции об Оскаре Уайльде. Не похоже, что это Ваша сильная сторона.
Очередная неудачная попытка подколоть меня почти полностью меняет его отношение.
Его охватывает раздражение, когда он представляет себе сценарий, при котором может высказать мне все, что думает, без того, чтобы я ответил ему тем же.
– Ты прав. Это биология. Так что давай оставим каракули и наброски для урока рисования. Будь внимателен, или я тебя выгоню.
Очевидно, что профессору Риду, преподавателю, который работает здесь всего несколько лет, наплевать на дурную репутацию, которая окружает меня и мою фамилию. Я уважаю это. Человек, который делает свои собственные предположения, человек, который не позволяет другим запугать его, чтобы помешать его работе.
Это почетное качество, и в любой другой ситуации оно могло бы заставить меня уважать его еще больше, но, к сожалению, это не тот случай, и сейчас всем этим он только бесит меня до чертиков.
Я с шумом отодвигаю стул. Хватаю свои вещи, засовываю карандаш за ухо, а затем посмотрю Томасу в глаза. Если он в этом замешан, надеюсь, все в моем взгляде говорит ему об этом.
Я за тобой приду.
Сжав зубы, я встаю во весь рост, возвышаясь над ним на несколько дюймов:
– Позвольте, – бормочу я, на самом деле мне наплевать, выгонит он меня или нет. Я все равно собирался уходить.
Я собирался уйти, не сказав больше ни слова, дойти до машины, доехать до дома, а потом выместить свое разочарование на боксерской груше или стене. Я знал, что его карма приближается, и знание того, что позже я могу заставить его заплатить в десятикратном размере, в тот момент удерживало меня от безрассудных поступков.
Это было до тех пор, пока я не почувствовал его руку на своей груди.
Его гребаную руку.
На моей груди.
Моя кровь приближается к физической точке кипения, когда я опускаю голову и смотрю на его тонкие пальцы, прижавшиеся к моей белой футболке. Мой разум отключается на несколько секунд, крутясь вокруг бесконечных возможностей того, как переломать каждую кость в его теле.
Каждая из них хрустнет под моим кулаком, под моим ботинком, когда я наступлю на его трахею, медленно ее раздавив. Я хочу разорвать его на куски и использовать их в качестве жевательных игрушек для собаки Сайласа, Самсона.
Мой рот наполняется дикой жаждой.
Боли. Сломанных костей. Криков о пощаде.
– Твои родители могут быть в совете директоров, Алистер, но это не делает тебя неприкасаемым. Мы все перед кем-то отчитываемся, – тихо говорит он мне на ухо.
Я неторопливо поднимаю взгляд, делаю глубокий вдох, чувствую, как раздуваются мои ноздри от агрессивно проходящего через них воздуха.
– Убери от меня свою руку, – рычу я, внезапно потеряв все оправдания, почему я еще не бью кулаком ему в лицо. Мой контроль ускользает все дальше и дальше.
– Вы ударите учителя, мистер Колдуэлл? Это основание для исключения, независимо от того, какая у Вас фамилия.
Что, блядь, с этой семьей, которая испытывает мое гребаное терпение? Сначала его племянница, которая, когда я с ней закончу, не отличит свою задницу от головы, а теперь этот гребаный мудак. Оба они, чужаки в этом месте, и не знают, как это работает.
Думают, что они выше этой бесконечной родословной.
Красные точки начинают затуманивать мое зрение, зверь, которого я не потрудился запереть, рычит в моей груди, готовый наброситься на намеченную цель.
Обхватить его запястье, я сжимаю его так сильно, что чувствую дискомфорт.
– Не так уж много ограничений в том, что я могу сделать, профессор Рид.
Я выплевываю его имя, как гнилое мясо. На долю секунды в центре его зрачка вспыхивает фейерверк беспокойства, но тут же гаснет.
Я отпускаю его запястье, слегка толкнув его плечом для верности, и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Выражение его лица заставляет меня сказать что-нибудь, что он мог бы использовать, чтобы доставить мне неприятности.
– Вам следует быть осторожным, профессор Рид. Люди пропадают без вести и все такое.
Было безответственно говорить об этом прилюдно, но я думаю, что это немного лучше, чем убить его голыми руками в этом классе. Распахнув дверь, я иду по коридору, радуясь, что он пуст и никого не придется отпихивать с дороги, пока я буду пробираться к парковке.
Я сомневаюсь, что доберусь до дома, прежде чем мой кулак врежется во что-то или в кого-то. Возникло желание позвонить Руку и попросить его встретиться со мной в доме для спарринга. Если мы с Тэтчером сталкивались лбами, то с Руком, казалось, подходили друг другу.
Иногда ему нужно было, чтобы его били, а мне – бить.
Я думаю, для него разница была в том, чтобы контролировать того, кто его бил. Все, что я знаю, это то, что иногда он нуждался в этом, ему нужна была боль, и я мог это ему дать. И мы сделали бы все друг для друга. Независимо от одолжения. Даже если бы это означало выбивание дерьма друг из друга.
Злость сочится из каждой поры, трясущимися руками я нажимаю кнопку разблокировки на своем брелоке и дергаю дверь.
Мне нужна была секунда, чтобы перевести дух. Мне нужна была минута, чтобы успокоиться.
Чего мне точно не было нужно, так это открыть дверь своей машины и обнаружить в ней полчища ползающих жуков. Сотни плоских овальных тел разбегаются по приборной панели и зарываются под сиденья.
В своем заблуждении я решаю, что вместе с гигантскими инопланетными насекомыми там есть и змеи, но быстро понимаю, что именно они издавали шум.
– Какого хера, – выругиваюсь я, осматривая внешнюю часть своего автомобиля, чтобы убедиться, что не наехал на что-то, что могло привлечь их внутрь машины.
Ничего не обнаружив, я снова заглядываю внутрь и хватаюсь за лист белой бумаги с размазанными по нему красными чернилами. Я тянусь к гнезду, в котором их около двадцати, и стряхиваю бумагу, пока жуки не падают на пол.
Мне потребуются месяцы, чтобы вывести затхлый, влажный запах из моих сидений. Я не боюсь жуков, и они меня не беспокоят, просто это сильно раздражает.
Видимо, сегодня мир решил испытать меня на прочность.
Я несколько раз просматриваю записку, смотрю на жуков, снова и снова возвращаюсь к записке. Мои губы дергаются в ухмылке.
«Я не боюсь тебя, Колдуэлл. Отвали и найди себе новое хобби. Я предлагаю начать с коллекционирования насекомых. Вот, я дам тебе для начала».
Я облизываю нижнюю губу, качая головой, какой же она гребаный воин.
Воин, которого я раздавлю всмятку своим ботинком. Я увижу, как тот маленький огонек, который мерцает в ее глазах, когда меня нет рядом, исчезнет навсегда. Я возьму все, что, она знает, и переверну это.
И когда это произойдет, она медом растечется на моем языке.
Достаточно человечна, чтобы бояться, и достаточно сильная, чтобы не дать этому поколебать ее. Я не дурак и знаю, что она напугана, но у меня сильное предчувствие, что она не даст нам больше ею управлять.
У меня чешется рука, и, посмотрев на нее, я вижу, что по моей коже ползет здоровый панцирный жук. Я бросаю его на землю и давлю ногой. Он хрустит под моим весом.
Ей не только удалось затащить сотни тараканов в мою машину, но и проникнуть в нее, не включив сигнализацию. Она показала талант. Показала перспективу.
Чертовски жаль, что это будет потрачено впустую. Что мне придется показать девчонке, которая думала, что все знает, что такое жизнь на самом деле.
Утащить ее в темноту, в тень, где я любил прятаться, и показать ей, почему она должна бояться кого-то, созданного из кошмаров.
Такого, как я.
