Текст книги "Нефертити"

Автор книги: Мишель Моран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

13

Перет. Сезон роста

Куда бы ни шла Нефертити, Тутмосу надлежало идти за ней. Ему велено было сделать зарисовки, изображающие царственную пару во все моменты их жизни, и даже позволено было сидеть рядом с помостом в Зале приемов – с точки зрения моей матери, это было возмутительно.

– Откуда нам знать, что ему можно доверять? – спросил отец.

Нефертити рассмеялась:

– Да оттуда, что он художник, а не шпион!

Даже фараон был очарован этим изящным молодым художником. Тутмос – всегда со свитком на коленях – изучал Аменхотепа, пока царь играл в сенет или гнал колесницу по мемфисской Арене. От входа на Арену я видела, как Тутмос уселся рядом с матерью, и она улыбнулась, когда он выразил восхищение ее глазами.

– Да осталось ли для него хоть что-то недозволенное? – возмутилась я.

Нефертити проследила за моим взглядом. Мерит помогала моей сестре надеть кожаные поножи для верховой езды, хотя та была на пятом месяце беременности.

– Только наши покои, – призналась Нефертити. – Но мне кажется, Аменхотеп передумает.

– Нефертити! Ты что, шутишь?

Нефертити самодовольно улыбнулась.

– Ваши покои?!

– А почему бы и нет? – бесстыдно вопросила она. – Что там прятать?

– Но что же тогда остается личным?

Нефертити подумала мгновение, затем надела шлем.

– Ничего. В наше царствие личного нет ничего, и потому нас запомнят в Египте навеки.

Я прошла вместе с сестрой до выхода на Арену. Ее ждала колесница, запряженная двумя могучими конями. Тутмос протянул мне руку, помочь подняться на ярус для зрителей. Я поколебалась, потом приняла руку. Рука оказалась на удивление гладкой для скульптора, работающего с резцом и известняком.

– Сестра главной жены царя, – произнес Тутмос.

Я подумала, что сейчас он скажет что-нибудь лестное и про мои глаза, но он лишь молча рассматривал меня. В кои-то веки вокруг него не толпилось два десятка придворных дам. Сегодня Аменхотепу захотелось проехаться рано утром, и придворные еще крепко спали в своих постелях. Я вздрогнула, и Тутмос кивнул.

– Значит, ты пришла посмотреть на его величество. – Скульптор многозначительно обвел взглядом пустые ряды. – Ты – преданная сестра.

– Или глупая, – пробормотала я.

Тутмос рассмеялся, придвинулся ближе и сознался:

– Даже я сегодня утром всерьез задумался, стоит ли мне покидать постель.

Мы дружно посмотрели на Аменхотепа, который в своей ослепительно сверкающей колеснице мчался наперегонки с Нефертити и его нубийскими стражниками. Их радостные крики были слышны даже сквозь храп лошадей и топот копыт, и стены Арены отражали и усиливали этот шум. От нашего дыхания в холодном утреннем воздухе поднимались струйки пара. Внезапно одна из колесниц остановилась у низкой стены, рядом с тем местом, где сидел Тутмос, и Аменхотеп радостно крикнул:

– Сегодня я хочу видеть рисунок, изображающий меня на Арене!

Он стащил шлем; влажные темные кудри прилипли к голове.

– Мы сделаем из этого рисунка барельеф!

Тутмос взял лист папируса и быстро встал.

– Конечно, ваше величество.

Он указал на высокие колонны Арены.

– Я нарисую, как ваши колесницы сверкают в лучах зимнего солнца. Видите? Свет, проходящий между колоннами, образует анк.

Все обернулись, и я впервые заметила неровные очертания анка на пыльной земле.

Аменхотеп ухватился за край своей колесницы.

– Вечная жизнь… – прошептал он.

– Отпечатавшаяся на песке. Золото колесниц, а за ними – пылающий анк жизни.

Я уставилась на Тутмоса, осознав вдруг, что в нем есть кое-что сверх лести и болтовни. Я снова посмотрела на символ вечной жизни, сотворенный игрой солнца и теней, и удивилась, почему я прежде его не замечала.

Тем вечером в Большом зале Тутмоса усадили за царский стол, и рядом с ним села Кийя со своим выводком придворных дам, выросших в комфорте гарема Старшего. Нефертити с Аменхотепом, довольные, наблюдали, как придворные носятся с их скульптором, который, чтобы служить им, просто перебрался во дворец.

Женщины хором упрашивали Тутмоса показать, что он нарисовал сегодня. Но Кийя была мрачна.

– Почему никто мне не сказал, что они отправляются на Арену?

– Было очень рано, госпожа, – успокоил ее Тутмос. – Вы бы замерзли.

– Я не боюсь небольшой прохлады! – огрызнулась она.

– Но тогда ваши щеки побледнели бы, а их цвет слишком чудесен. – Он внимательно оглядел Кийю. – Цвет самых насыщенных оттенков плодородной земли.

Кийя немного успокоилась.

– Ну так где же эти рисунки?

Пока мы ожидали слуг с едой, Тутмос достал листы папируса, которые я видела у Арены. Новым там был рисунок с изображением фараона, правящего могучими лошадьми, и проступающий за ним анк, знак жизни. Тутмос пустил рисунок по рукам, и даже визири – в том числе и мой отец – примолкли.

Кийя подняла взгляд.

– Очень хорошо нарисовано.

– Превосходно, – похвалил отец.

Тутмос склонил голову, и бусины в его парике мелодично зазвенели.

– Их величеств легко изображать.

– Я думаю, тут дело в вашем искусстве, – ответил отец, и на щеках Тутмоса проступил румянец.

– Эта работа мне в радость. А вчера его величество позволил мне брать и другие заказы.

На скульптора обрушился шквал заинтересованных вопросов, а Кийя величественно изрекла:

– Тогда я хочу заказать тебе изваяние – свое и первого сына Египта.

Последовала неловкая пауза. Отец взглянул на мать. Затем Тутмос тактично произнес:

– Всякий ребенок его величества будет изваян в камне.

– А ты? – спросила у меня мать. – Может, закажем твой портрет? Бюст или даже барельеф для твоей гробницы. Тебе следует начинать думать о том, какой тебя запомнят боги.

Тутмоса осыпали просьбами, и все говорили одновременно, даже визири. Посреди всей этой какофонии Тутмос заметил, что я молчу, и улыбнулся мне.

– Может, попозже, – ответила я матери. – Возможно, попозже мне захочется, чтобы меня нарисовали в прекрасном саду.

Придворные дамы порхали вокруг Тутмоса, как свежевылупившиеся бабочки вокруг цветка. Хотя Тутмос провел во дворце уже два месяца, к нему все еще относились словно к новому гостю: приглашали на все празднества и на прогулки по саду.

– Не знаю, чего они хлопочут, – сказала как-то утром Ипу, заплетая мне косу. – Непохоже, чтобы он интересовался женщинами.

Я непонимающе посмотрела на нее.

– Это в каком смысле?

Ипу взяла кувшинчик с благовониями и искоса взглянула на меня.

– Ему нравятся мужчины, госпожа.

Я застыла на краю кровати и попыталась осознать это.

– Тогда почему он так нравится всем этим женщинам?

Ипу принялась размашисто намазывать мне лицо ароматическим маслом.

– Возможно, потому, что он молод и красив и никто не сравнится с ним в мастерстве скульптора. Он похвалил мое мастерство, – самодовольно добавила она. – Он сказал, что слышал обо мне даже в Мемфисе.

– О тебе все слышали, – ответила я.

Ипу хихикнула.

– Все дамы хотят, чтобы он нарисовал их портрет. Даже Панахеси и тот заказал портрет.

В жаровне горел огонь. Погода испортилась, и все надели длинные одежды. Я прикорнула под теплым меховым плащом, размышляя над этим новым дополнением двора Аменхотепа.

– Ну, он ходит за Нефертити повсюду, куда бы та ни пошла, – отозвалась я. – Предлагает, где можно было бы высечь ее изображения. Наверняка сегодня утром он будет на Арене.

– Он что, ходит туда каждое утро?

Я вздохнула:

– Как и все мы.

Но сегодня утром мне не хотелось отправляться смотреть, как фараон будет ездить на колеснице. Я знала, каково там будет, когда визири, Панахеси и Кийя будут отпихивать друг друга, сражаясь за внимание Аменхотепа, и смотреть, как он ездит вместе с Нефертити, хотя она уже на пятом месяце беременности. Я знала, что ветер будет холодным и что, даже если слуги принесут нам подогретый шедех, я все равно буду мерзнуть. А мать будет молча переживать из-за того, что Нефертити ездит на колеснице – в ее-то положении, когда в ее чреве будущее Египта! – но никому не станет ничего говорить, даже отцу, потому что тот понимает, что таким образом Нефертити удерживает фараона подальше от Кийи.

– Готово.

Ипу отложила кисточку и сурьму. Но когда я вышла в коридор, ноги отказались нести меня в сторону внутреннего двора. Я решила, что, раз уж если мне суждено сегодня мерзнуть, лучше я буду мерзнуть в саду. Возможно, в суматохе про меня позабудут и никто не заметит, что я ушла.

Я уселась на скамью под старой акацией и услышала пронзительный голос Нефертити:

– Мутни! Мутни, ты там?

Я подобрала ноги под себя и не стала отвечать.

– Мутноджмет! – Голос сестры сделался еще более нетерпеливым. – Мутни!

Она обогнула пруд с лотосами и увидела меня.

– Что ты здесь делаешь? Мы отправляемся на Арену.

Нефертити остановилась рядом со мной; черные волосы касались лица.

– Я, пожалуй, останусь здесь.

Нефертити драматически повысила голос:

– И не увидишь, как мы будем ездить?

– Я устала. К тому же сегодня холодно.

– Здесь тоже холодно!

– Пускай поедет Ипу, – предложила я. – Или Мерит.

Нефертити заколебалась, выбирая, то ли спорить со мной и дальше, то ли махнуть рукой.

– Тутмос закончил бюсты, – сказала она наконец. Значит, она позволит мне остаться в саду. – Теперь он их раскрашивает.

Я спустила ноги со скамьи.

– А надолго ли он останется во дворце?

Нефертити как-то странно посмотрела на меня.

– Навсегда.

– Но что же он будет рисовать?

– Нас.

– Что, все время?

– Он может еще брать заказы у придворных. – Нефертити повернулась. – Видишь? – спросила она, встав так, чтобы мне был виден ее животик, выступающий над поясом из золотых скарабеев. – Он уже растет!

Я заколебалась.

– А если это девочка?

– Аменхотеп будет любить любого ребенка, которого рожу ему я! – пылко произнесла Нефертити.

Я нахмурилась. Я слишком хорошо знала свою сестру.

– В самом деле?

Нефертити сжала губы и прикусила их изнутри, как это часто делала и я.

– Если это будет девочка, то Кийя окажется матерью старшего царевича Египта.

– Но она – вторая жена. Если ты родишь фараону сына, даже если это случится в следующем году, фараоном все равно станет он.

Нефертити уставилась куда-то вдаль, за пруд, как будто могла отсюда разглядеть Фивы.

– Если у меня не будет мальчика, у Небнефера окажется предостаточно времени, чтобы заручиться поддержкой.

– Ему же всего четыре месяца!

– Ему не вечно будет четыре месяца. – Она подалась вперед. – Ты поможешь мне, ведь правда? Ты будешь со мной, когда подойдет срок. И будешь молиться богине, чтобы это был мальчик.

Я рассмеялась – и осеклась, увидев ее лицо.

– Но с чего вдруг богиня станет слушать меня?

– Потому что ты честная, – ответила Нефертити. – А я… я не такая, как ты.

Нефертити ходила по дворцу, держа руку на животе, и никто не смел даже заикнуться о четырехмесячном царевиче, которого Кийя кормила грудью в Большом зале, хотя все его видели. Царевич был очаровательным малышом, невзирая на то что мать его была кислой, как лимон. Аменхотеп то и дело поддерживал Нефертити, постоянно помогал ей взобраться на колесницу и даже на трон. Он трясся над ней и восхвалял растущего в ее чреве ребенка – и при этом полностью игнорировал уже рожденного.

В месяце мехире Аменхотеп объявил в официальных свитках и написал на общественных зданиях, что в Мемфисе господствует бог Атон. Повсюду разослали указания, повелевающие египтянам склониться перед жрецами Атона, как прежде они склонялись перед жрецами Амона.

Ибо Атон обнимает Египет. Он всемогущ.

Он – прекраснейший. Всезнающий и всеведающий.

Свиток не заканчивался словом «Амон». Такого еще не бывало в Египте – чтобы официальный свиток не заканчивался словом «Амон». Но отныне заканчиваться не будет – в Мемфисе.

Отец положил свиток на колени.

– Это богохульство, и Старший о нем узнает! Он будет очень недоволен.

Отец сердито посмотрел на мою сестру. Нефертити пожала плечами. Она не съежилась под отцовским взглядом, как сделала бы я на ее месте.

– Богохульство – это то, что считает богохульством фараон, – отозвалась она.

– Но твой муж не единственный фараон! – Отец встал и швырнул свиток в жаровню. – Старший все еще жив. И попомни мое слово, Нефертити: если твой муж не будет осторожен, не удивляйся, когда моя сестра подошлет к нему убийц.

Я прикрыла рот ладонью, а Нефертити побелела.

– Аменхотеп уже носит корону! Она не сделает этого!

Отец ничего на это не ответил.

– Ты этого не допустишь!

– Дело зашло слишком далеко.

– Но я ношу его ребенка!

Отец приблизился к ней.

– Слушай меня, и слушай внимательно. Покушение более чем возможно. Убедитесь, что люди, которых вы наняли вас защищать, готовы умереть за вас.

В лице Нефертити не осталось ни кровинки.

– Ты должен ее остановить! Она твоя сестра! – воскликнула она.

– Она еще и царица Египта, а я всего лишь визирь.

Вид у Нефертити сделался больной.

– Но ты же защитишь меня, правда?

Отец промолчал.

– Правда? – прошептала Нефертити.

Она выглядела сейчас такой маленькой и испуганной, что мне захотелось подбежать и обнять ее.

Отец прикрыл глаза.

– Конечно, я буду тебя защищать.

– А моего ребенка? А Аменхотепа?

– Этого я обещать не могу. Ты должна сдержать его. Найди способ. Иначе моей защиты не хватит.

Мы жили, словно коты: обнюхивали еду, прежде чем приступить к трапезе, хотя ее перед этим пробовали слуги, и по ночам держали ушки на макушке, прислушиваясь, не появился ли кто чужой. Ипу начала беспокоиться о моем здоровье:

– Ты всю ночь ворочаешься. Это не идет тебе на пользу, госпожа.

– До меня дошли тревожные вести, Ипу.

Ипу перестала складывать постельное белье и посмотрела на меня.

– Плохие новости?

– Да, – созналась я, подсунув руки под себя. – Ты мне скажешь, если по дворцу пойдут разговоры?

Ямочки исчезли со щек Ипу.

– Какие именно разговоры, госпожа?

– Об убийстве.

Ипу отпрянула.

– Это не так уж поразительно, – прошептала я. – Аменхотеп обзавелся врагами. Но ты ведь скажешь мне, если что-нибудь услышишь, правда?

– Конечно, – заверила меня Ипу, и я поняла по ее лицу, что она говорит серьезно.

В тот день Нефертити перед поездкой к месту строительства храма отвела меня в сторонку.

– Кажется, я что-то слышала прошлой ночью, – призналась она.

Я застыла.

– Ты рассказала отцу?

– Нет. Я толком не уверена, что именно слышала. Это было снаружи, за окном.

Меня пробрал озноб, такой сильный, что я вздрогнула.

– А царю ты сказала?

Нефертити покачала головой, положив руку на живот.

– Нет, но я хочу, чтобы сегодня ночью ты спала со мной.

Тут мне вспомнилось, что как раз сегодня Аменхотеп должен был отправиться к Кийе, и я, разгадав замысел сестры, отстранилась.

– Что? – с неистовством воскликнула Нефертити. – Ты думаешь, что я лгу?

Несколько мгновений я в задумчивости смотрела на нее.

– Пожалуйста, – твердо произнесла она, и в глазах ее, похоже, виднелся настоящий страх. – Не только ради меня. Ради ребенка.

Ребенку в ее чреве было шесть месяцев.

Тем вечером она подошла к большой кровати, которую делила с Аменхотепом, и я заколебалась.

– Ложись.

– Но это кровать царя.

Нефертити сощурилась:

– Не сегодня. Сегодня он оставил меня одну.

Но я все равно отказалась ложиться на нее.

– Перестань терять время и ложись, – прикрикнула Нефертити.

Беременность сделала ее раздражительной.

– Нет. Пойдем ко мне в кровать, – ответила я.

Нефертити метнула на меня сердитый взгляд и положила руку на живот.

– Я беременна!

– Там будет безопаснее, – бросила я.

Нефертити заколебалась, и я поняла, что переубедила ее. Она сбросила покрывало и протянула мне руку. Я поддержала ее и помогла пройти через покои. Добравшись до моей комнаты, Нефертити осторожно опустилась на подушки и пожаловалась:

– Твоя кровать не такая удобная.

– Да, но зато куда более безопасная.

Я улыбнулась, довольная своей победой, и Нефертити ничего не сказала. Я подложила подушку ей под спину.

– Ты вправду думаешь, что кто-нибудь попытается убить меня? – прошептала она.

Я рассмеялась, но смех был неискренним:

– Нет, если дли этого потребуется пройти мимо двенадцати нубийцев, которые сейчас стоят под дверью.

Я пыталась говорить весело, чтобы унять ее страхи, но Нефертити была в мрачном расположении духа и никак не успокаивалась.

– Но почему кому-то может понадобиться убивать меня? – спросила она.

От мыслей об этом я вздрогнула.

– Потому что ты замужем за фараоном и носишь его ребенка. Это самый лучший способ добраться до Аменхотепа – через тебя.

– Но ведь народ меня любит!

– Народ, – отозвалась я. – Но не жрецы. Не люди, чьи жизни посвящены Амону и чьи храмы вы собираетесь уничтожить…

– Это идея Аменхотепа! – отрезала Нефертити.

Тут в коридоре послышались шаги, и мы с ней застыли. Но человек, видимо, решил отступить, потому что шаги тут же стали удаляться. Я выдохнула.

– Я больше так не могу! – воскликнула Нефертити. – Я всего боюсь!

– Ты сама заварила эту кашу, – сурово отозвалась я.

Но я по-прежнему держала ее за руку, и той ночью мы спали, не гася ламп. Поутру мы проснулись на рассвете, свернувшись друг вокруг дружки, словно кошки.

14

Шему. Сезон урожая

Дитя Нефертити должно было появиться на свет в пахоне. Нефертити отказалась рожать наследника египетского трона в том же самом павильоне, в котором рожала Кийя, поэтому Аменхотеп приказал рабочим, трудящимся на строительстве храма, возвести у пруда с лотосами родильный павильон.

– В нем должны быть окна, глядящие на все четыре стороны света. – Моя сестра раскинула руки, дабы рабочие поняли, что ей видится – помещение, полное воздуха и света. – Окна от потолка до пола, – распорядилась она.

Солдаты послушно поклонились, и скульпторы принялись трудиться, вырезая листву на столбиках кровати и рисуя рыб на зелено-голубых плитах пола.

Когда Нефертити не руководила возведением своего павильона, она ездила вместе с Аменхотепом посмотреть, как там продвигается строительство храма – а теперь, когда часть рабочих занялась другим, оно замедлилось.

– Мутни, найди свой плащ! – крикнула мне сестра. – Мутни, мы едем в храм!

В храме я увидела военачальника Нахтмина. Он отдавал распоряжения строителям. Что он делает в Мемфисе? Он же был твердо намерен оставаться в Фивах! Когда мы проезжали мимо, Нахтмин улыбнулся, и я отвела взгляд, чтобы Нефертити не подумала, будто между нами что-то есть. Но Ипу, ехавшая в одной колеснице со мной, тихонько прошептала:

– Фараон сделал солдатам предложение, от которого не отказываются. Двадцать дебенов серебра в месяц за работу на стройке в Мемфисе.

Я обернулась к ней, потрясенная:

– Военачальник Нахтмин явился сюда ради серебра?

Ипу посмотрела на военачальника и улыбнулась, заиграв ямочками на щеках.

– Или по иной причине.

Однажды утром сестра слишком плохо себя чувствовала, чтобы ехать в колеснице, и она захотела, чтобы вместо нее поехала я.

– Я не хочу, чтобы Аменхотеп отправился туда с Кийей! – со злобой произнесла она. – Я прямо вижу, как она едет по строительной площадке и сочиняет стихи в честь сверкающих новых зданий! А с него еще станется ради нее написать это на стене храма!

Я бы засмеялась при этих словах, но просьба Нефертити меня напугала.

– Ты хочешь, чтобы я поехала на стройку? Одна?

– Конечно не одна. Ты возьмешь с собой Ипу.

– Но что я буду там делать?

Нефертити положила руку на живот; моя неосведомленность утомила ее.

– То же самое, что всегда делаю я, – огрызнулась она. – Будешь присутствовать в храме, чтобы строители не ленились. Будешь смотреть, чтобы рабочие не воровали золото, алебастр или известняк.

– А если они все-таки будут воровать?

– Не будут, – невозмутимо произнесла Нефертити. – У тебя на глазах – не посмеют.

Пока главный конюший готовил мою колесницу к выезду, Ипу поинтересовалась:

– А где фараон? Он разве не едет?

– Моей сестре нездоровится, и она хочет, чтобы фараон был рядом с ней.

– Так мы едем одни? Без охраны?

– Совершенно одни.

Когда колесница была готова, мы покинули дворец и поехали туда, где строился храм. Солдаты ломали каменные глыбы и обтесывали их. Алебастр, похоже, никто не воровал, но несколько человек весело помахали Ипу, когда мы проезжали мимо. Я приподняла брови. Ипу улыбнулась:

– У меня есть друзья в странных местах, госпожа. А поскольку вы не можете заводить друзей среди солдат, я завожу их для вас.

Я проследила за ее взглядом и увидела, что какой-то человек встал на пути у нашей колесницы, раскинув руки. Лошади остановились, словно подчинившись некоему приказу, и Нахтмин улыбнулся нам.

– Военачальник, – официальным тоном произнесла я и поклонилась.

– Госпожа моя Мутноджмет, – отозвался он.

Ипу ухмыльнулась.

– И как продвигается работа в храме? – спросила я.

Мне же нужно было делать вид, будто я надзираю за его людьми. Рабочие с ворчанием устанавливали на место тяжелую каменную колонну.

На губах военачальника заиграла едва заметная улыбка.

– Как видишь, люди трудятся изо всех сил ради великих устремлений его величества. Но разве ты не хочешь спросить, почему я здесь?

От работы на солнце кожа военачальника приобрела оттенок темной бронзы, сделавшись темнее, чем его длинные волосы и светлые глаза.

– Я уже знала, что ты здесь, – ответила я. – Фараон сделал солдатам предложение, перед которым невозможно устоять. Двадцать дебенов серебра в месяц.

Военачальник Нахтмин сощурился под безжалостным солнцем.

– Так вот что ты думаешь? Что я продался за горсть серебра?

Я взглянула на него в упор.

– А почему же еще ты мог приехать?

Нахтмин отступил на шаг, и вид у него сделался задумчивым.

– В юности я скопил деньги, полученные в войске, и купил ферму в Фивах. А когда мой отец умер, я унаследовал его владение. Так что нет, я явился сюда не ради пригоршни дебенов.

Я почувствовала, что чем-то обидела его. Военачальник не отводил взгляда, и мне пришлось спросить:

– Тогда почему ты приехал?

Нахтмин посмотрел на Ипу.

– Возможно, ты, госпожа, сможешь это объяснить. А я должен вернуться к моим солдатам, пока они не начали воровать известняк. – Он улыбнулся. – Или алебастр.

Я посмотрела ему вслед и повернулась к Ипу:

– Почему ему нравится играть со мной?

– Потому что он тобой интересуется. И не уверен, что ты интересуешься им.

Я онемела.

– Только смотри, чтобы твоя сестра не застукала тебя в таком виде, – предостерегла меня Ипу. – А то во дворце поднимется буча похуже той, которая была при рождении царевича.

Храм Атона закончили строить своевременно, к тому моменту, как Нефертити пришла пора рожать. Она сильно отяжелела и теперь сидела в особом павильоне, украшенном изображениями Хатор и Беса, подложив под ноги пуховые подушки, а в передней сидели арфисты и играли для нее. Во всех углах стояли слуги с опахалами. Моя сестра правила со своего ложа и рявкала на всех, кто оказывался рядом, даже на нашего отца.

– Почему никто не сказал мне, что Кийя отправилась с ним посмотреть на храм? Она что, теперь заняла мое место? – Нефертити негодующе повысила голос. – Так, что ли?

– Мутноджмет, закрой дверь, – велел отец. Он посмотрел на лежащую Нефертити. – Тебе придется несколько дней просто потерпеть. Ты ничего не можешь поделать.

– Я – царица Египта!

Нефертити попыталась сесть, и служанки тут же кинулись к ней.

– Пошлите за Аменхотепом! – приказала она.

Девушки посмотрели на отца.

– Я сказала – пошлите за фараоном! – пронзительно взвизгнула Нефертити.

Отец повернулся к ближайшей служанке и кивнул. Девушка поспешно умчалась.

– Ты бы лучше побеспокоилась о состоянии дел в твоем царстве, – сказал отец. – Ты хоть потрудилась выяснить, что происходит в Фивах?

Нефертити пожала плечами:

– А зачем?

Лицо отца потемнело.

– Да затем, что Старший болен.

Служанки изо всех сил старались не смотреть друг на друга, но ясно было, что вечером они посплетничают всласть. Нефертити приподнялась на подушках.

– Насколько болен?

– Если верить новостям, Анубис может вскоре забрать его.

Нефертити попыталась сесть.

– Почему я об этом не слышала?

– Потому что ты не слушаешь ни о чем, если это не касается храма Атона, – упрекнул ее отец. – Когда Аменхотеп в последний раз наведывался в Зал приемов? Или писал чужеземным князьям? Каждый день я сижу у подножия трона Гора и распоряжаюсь, словно царь.

– А разве ты не этого хотел? Чтобы египетское царство лежало перед тобой?

– Только не тогда, когда твой муж целыми днями играет в фараона и посылает своим союзникам позолоченные статуэтки вместо настоящего золота. А мне приходится все поправлять за ним. Мне приходится объяснять правителю Квилту, почему войско не готово выступить на его защиту в то время, как хетты нападают на его царство.

– Есть войско в Фивах. Пускай он посылает за ними к Старшему.

Отец в гневе встал.

– Сколько осталось времени до того, как Аменхотеп начнет и этих солдат использовать на стройке? Что будет следующей затеей? Дворец? Город?

Я быстро взглянула на Нефертити.

– В Египте зреют раздоры, – предупредил отец. – Жрецы Амона готовят мятеж.

– Они никогда не взбунтуются!

Нефертити выпятила подбородок – семнадцатилетняя царица.

– А почему бы и нет? – с вызовом бросил отец. – Если Хоремхеб будет на их стороне?

– Тогда Хоремхеб станет предателем, и Аменхотеп его убьет.

– А если войско поддержит его? Что тогда?

Нефертити отшатнулась, схватившись за живот, словно пыталась защитить своего ребенка от подобных вестей. Затем дверь распахнулась, и на пороге появился Аменхотеп.

– О прекраснейшая из цариц Египта! – воскликнул он.

– Единственная царица Египта! – отрезала Нефертити. – Где ты был?

– В храме. – Аменхотеп улыбнулся. – Алтарь уже готов.

– И ты освятил его вместе с Кийей? – прошипела Нефертити.

Аменхотеп застыл.

– Так что, это правда? – выкрикнула Нефертити. – Раз я теперь царская корова, готовая вот-вот родить царевича, я уже никого не интересую?

Аменхотеп, заколебавшись, оглядел покои, потом быстро шагнул к жене и взял ее за руки.

– Нефертити…

– Это мое изображение смотрит на египтян! Это я надзираю над этим царством – не Кийя!

Аменхотеп поспешно опустился на колени.

– Прости.

– Ты больше не пойдешь с ней туда. Скажи, что ты больше не пойдешь с ней.

– Я обещаю…

– Обещания недостаточно. Поклянись. Поклянись Атоном.

Фараон увидел, как серьезно ее лицо, и произнес:

– Клянусь Атоном.

Мы с отцом переглянулись, а сестра подняла супруга с пола.

– Ты знаешь, что твой отец болен? – спросила она, устраиваясь на подушках и превосходно притворяясь: когда она была довольна, то все делалось, как желал Аменхотеп.

Аменхотеп тут же встал.

– Старший болен?

Он взглянул на отца.

– Это правда?

Отец поклонился.

– Да, ваше величество. Так сообщили из Фив.

Аменхотеп быстро оглядел покои и словно лишь сейчас заметил служанок.

– Вон отсюда!

Ипу и Мерит быстро выгнали остальных женщин. Аменхотеп повернулся к отцу:

– Скоро он умрет?

Отец напрягся.

– Фараон Египта может прожить еще год.

– Ты сказал, что он болен. Что пришли такие вести.

– Боги могут сохранить его.

– Боги его покинули! – выкрикнул Аменхотеп. – Они заботятся обо мне, а не о дряхлом старике!

Аменхотеп в два шага перемахнул комнату, распахнул дверь и велел стражникам:

– Отыщите архитектора Майю!

Затем он повернулся к отцу:

– Возвращайся в Зал приемов и напиши правителям всех народов. Предупреди их, что через сезон я стану фараоном Верхнего Египта.

Судя по красным пятнам на скулах, отцу стоило немалого труда удержать себя в руках.

– Он может не умереть к этому времени, ваше величество.

Аменхотеп подступил к отцу настолько близко, что на мгновение мне почудилось, будто он его сейчас поцелует. Но вместо этого он прошептал отцу на ухо:

– Ты ошибаешься. Царствование Старшего окончено.

Он шагнул к двери и приказал стражникам:

– Разыщите Панахеси!

И снова повернулся к отцу.

– Верховный жрец Атона совершит поездку в Фивы, – провозгласил он. – А теперь иди и напиши всем иноземным правителям.

Фараон указал на дверь, и мы с отцом вышли в коридор. Аменхотеп захлопнул за нами дверь. И тут же за дверью зазвучали приглушенные голоса, высокие и возбужденные. Отец, сердито шлепая сандалиями, направился в Пер-Меджат, я за ним.

– Что он делает?

– Готовится.

Отец явно был вне себя от гнева.

– К чему готовится?

– Чтобы ускорить путешествие Старшего в загробный мир.

Я ахнула.

– Тогда почему ты позволил Нефертити рассказать ему об этом?

Отец даже не притормозил.

– Потому что иначе ему рассказал бы кто-нибудь другой.

– Царица рожает!

Служанка отыскала меня в дворцовом саду и, задыхаясь, вывалила на меня эту весть. Я тут же поспешила к родильному павильону Нефертити и протолкалась через собравшуюся толпу. Посланцы и придворные дамы толпились вокруг павильона, укрывшись под тентами, и сплетничали о том, что будет, если Нефертити родит сына. Отошлют ли Небнефера жить в другой дворец? А если родится девочка? Как скоро царица забеременеет снова? Я вошла в павильон, захлопнув дверь и оставив все сплетни позади.

– Где ты была? – крикнула Нефертити.

– В саду. Я не знала, что уже началось.

Мать посмотрела на меня так, словно мне полагалось об этом знать.

– Принеси мне сока, – простонала Нефертити. – Быстро!

Я кинулась к ближайшей служанке и объяснила ей, где найти сок. Потом я снова повернулась к сестре:

– А где повитухи?

Нефертити скрипнула зубами.

– Готовят родильное кресло.

Тут появились две повитухи.

– Готово, ваше величество.

На кресле были нарисованы три богини – покровительницы родов: Хатор, Некбет и Таварет обнимали эбеновый трон. Тело Нефертити стремилось выпустить тяжелую ношу из чрева. Она тяжело дышала.

Повитухи помогли сестре удобно устроиться на мягком сиденье с отверстием посередине; через это отверстие ребенок являлся в мир. Мать подложила подушку ей под спину, а Нефертити вцепилась в мою руку и завопила так громко, что и Анубис проснулся бы. Болтовня под стенами павильона тут же стихла, и теперь слышны были лишь крики Нефертити. Мать обратилась вместо повитух ко мне:

– Мы можем чем-нибудь помочь ей?

– Нет, – честно ответила я, и повитухи закивали.

Та, которая была постарше, встряхнула копной седеющих кудрей:

– Мы уже дали ей кепер-вер.

Она дала сестре смесь из растения кепер-вер, меда и молока, чтобы ускорить роды. Теперь же пожилая повитуха лишь развела руками:

– Больше мы ничего не можем сделать.

Нефертити застонала. Лицо ее исказилось, а по шее стекали ручейки пота, и волосы липли к мокрому лицу. Я приказала одной из повитух убрать их с лица. Ипу и Мерит принесли блюдо с горячей водой и поставили под родильное кресло, между ног сестры, чтобы пар способствовал быстрым родам. Затем Нефертити запрокинула голову и вцепилась в кресло.

– Он движется! – воскликнула мать. – Царевич Египта!

– Тужься сильнее! – подбодрила Нефертити пожилая повитуха.

Мерит приложила к голове Нефертити прохладную ткань, а повитуха тут же встала за креслом и взялась за появившуюся головку ребенка. Сестра выгнулась с криком боли, потом ее маленькое тело содрогнулось, и ребенок вышел вместе с водами.