Текст книги "Невеста Кощея по обмену (СИ)"

Автор книги: Мира Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава 17

К утру я приняла решение. Алёна вернулась добровольно, Совет требовал восстановить старый договор, а моя связь с Кощеем расшатывала Элерон. Я не знала, что он отказался подчиниться Совету. Я знала лишь то, что услышала у Яги, и потому решила вернуть миру прежнее равновесие единственным доступным способом – уйти через ещё открытый обменный проход.

Ночь была вязкой и звенящей, той самой, когда даже снег падал так, будто боялся потревожить пространство. Ветер не выл, не шептал, а словно просто наблюдал, как я иду.

Дворец остался далеко позади – чёрным острым силуэтом на фоне ледяного неба. Когда-то он казался мне крепостью. Теперь клеткой. Красивой, блестящей, но всё же клеткой.

Под ногами хрустел снег, каждый шаг звучал как выстрел в собственной голове. Я дрожала не от холода. С холодом я уже сроднилась. Дрожь рождала не зима, а то чувство, что впервые за всё время я делала выбор сама.

Смешно, правда? После всех контрактов, поцелуев, магических катастроф и эмоциональных взрывов бессмертных, просто шла по снегу. И уходила. Без порталов, без драматических фраз, без магии. Без него.

Я вспоминала всё. Как он стоял передо мной – холодный, точный, невозможный. Как я называла его “экспонатом”, а он меня “ошибкой”. Как мы ругались, спорили, спасали друг друга, сами того не желая, и как в итоге запутались сильнее, чем вся магия его мира.

И вот теперь шла одна. Я. Снег. И тишина. Эта тишина была странной. Не мёртвой, не пугающей – живой. Казалось, сам лес дышал рядом со мной: тихо, осторожно, будто боялся спугнуть. Снежинки садились на ресницы и таяли на коже. А где-то глубоко, под всей этой белой тишиной, я чувствовала его.

Сердце, предатель, тянуло нить туда, где он остался. Билось в такт с сердцем того, кто не должен был чувствовать. Может, он сейчас стоял у окна. Может, снова держался за грудь. Понимал, что я ушла. Понимал и не удерживал.

Я грустно улыбнулась. Он бы наверняка сказал, что моё решение “иррационально и нелогично”. А я бы напомнила, что чувства вообще редко бывают логичными.

Я ушла не потому, что не любила. А потому, что любила слишком сильно, чтобы остаться. Снег хрустел под ногами всё громче, будто аплодировал моему решению. Спасибо, снег. Очень поддерживающе.

Я знала: он чувствовал. Это не магия, не телепатия, просто связь. Тонкая, как первый вдох перед поцелуем. Прочная, как обещание, которое никто не давал, но оба помнили.

Он знал, что я ухожу. Я знала, что он не придёт за мной. Ему нельзя. Мне тоже нельзя. И всё же под рёбрами больно, неровно колотилось сердце, слишком живое для тех, кто связывался с бессмертным. Я остановилась. Медленно обернулась. Там, далеко, над заснеженными кронами, мерцал свет дворца, как отблеск сна, который невозможно забыть. Может, это просто луна отражалась. А может он.

Если он действительно стоял у окна… то, возможно, впервые за века думал не о равновесии миров. А о том, кого потерял. Я закрыла глаза. Вдохнула мороз, пахнущий им. И шагнула вперёд, туда, где больше не было магии. Где не было его. Где должна была остаться только я.

Туман в лесу поднялся внезапно – густой, серебристый, как дыхание древнего мира. Я шла наугад, пока шаги сами не замедлились. Снег перестал хрустеть. Ветер замер. И тогда я увидела её.

Женщина вышла из белой мглы так, будто туман был ей дверью. Не старая, но и не молодая, возраст на ней лежал так, как снег ложится на кроны: естественно, спокойно, будто всегда там был.

Она шла босиком по снегу, и тот даже не таял под её ступнями, видимо, боялся. А улыбалась она так, словно знала, что я появлюсь здесь точно в этот час, в эту минуту, в этот побег.

– Ну здравствуй, смертная, – сказала она, как старой знакомой.

Я остановилась. Тело обдало холодом, а душу каким-то странным покоем.

– Кто вы? – спросила я, хотя уже знала: передо мной нечто, что не нуждается в имени.

Она чуть наклонила голову.

– Та, кто наблюдает, когда судьбы сходятся… или расходятся.

Голос у неё был мягкий, но от него по коже пробежали мурашки, такие, которые появляются перед чем-то значительным. Она скользнула взглядом по моему плащу, по моим дрожащим пальцам, по следу, который я оставила позади.

– Куда путь держишь, девочка?

– Домой, – ответила я.

Она рассмеялась тихо, как звон льда.

– Все бегут домой, когда становится страшно. Но ты не боишься.

Она подошла ближе, вглядываясь прямо в моё сердце, будто могла прочитать каждую трещину.

– Ты страдаешь.

Я стиснула зубы.

– Я… спасаю его.

– Кого?

– Кощея. Если я уйду, магия успокоится. Баланс сохранится. Мир не рухнет.

Ведьма медленно качнула головой.

– Глупая.

Это прозвучало не обидно, скорее нежно, как если бы меня пожалели.

– Ты думаешь, судьбу можно обмануть тем, что убежишь в другую сторону?

– Иногда бегство – это единственный способ не разрушить всё, – сказала я тихо.

– Бегство, – повторила она, будто пробуя слово на вкус. – Иногда. Но не в этот раз.

Мы замолчали. Молчание между нами было плотным, как зимний воздух, не угрюмым, а насыщенным смыслами. Она видела всё. Моё решение. Мой страх. Мою любовь. Ту самую, которая должна была быть невозможной.

Она смотрела долго. Почти бережно. И я знала: она не собирается отговаривать. Её работа не останавливать, а удостовериться, что выбор сделан сердцем.

Наконец ведьма вздохнула:

– Хорошо. Если ты решила, я открою путь. Но помни, смертная… Каждый раз, когда кто-то бежит от судьбы… судьба идёт следом быстрее. Пошли.

Мы вышли из тумана к огромному дубу, древнему, как сама магия. Ствол толщиной в дом, корни как руки, впившиеся в землю. Листья шуршали тихо-тихо, будто распознавали: пришли те, кто собирается нарушить ход судеб.

Ведьма остановилась, глубоко вдохнула и опустила небольшой мешочек на снег.

– Тут, – сказала она, как будто это было очевидно.

– Почему здесь?

Глава 18

Прошло две недели. Две длинные, растянутые, бесконечно серые недели, те, что обычно называют «возвращением в норму», а по факту падением обратно в человеческую скуку.

Лекции. Пробки. Проспанные будильники. Кофе из автомата, который пахнет больше грустью, чем кофеином. Преподаватели, которые видят меня и неизменно спрашивают:

– А где реферат?

– А почему вы снова отсутствовали?

– Вы в порядке?

(На последний вопрос я всегда вежливо улыбаюсь и говорю «да». Потому что «я разорвала магический контракт с бессмертным, спасая мир, и теперь каждую ночь хочу выть в подушку» считается ответом неакадемическим.)

Снаружи всё было прежним. Я снова училась. Смотрела сериалы. Смеялась с Катей над глупыми мемами. Ходила за продуктами. Но внутри… Будто кто-то аккуратно вырезал кусок меня скальпелем, без анестезии, и ушёл вместе с ним в другой мир. Каждое утро начиналось одинаково: открывала глаза, смотрела в потолок и ждала.

Ждала, не стукнет ли вдруг что-то под рёбрами, не дрогнет ли воздух, не пробежит ли по коже тот странный холодный жар, который появлялся рядом с ним. Но ничего не стучало. Не дрожало. Не звенело. Просто – пусто. Так пусто, что иногда казалось, будто внутри меня не сердце, а зияющая дыра.

Ночью было хуже. Ночью я плакала. Не рыдала истерикой, нет. Тихо. Беззвучно. В подушку. Как будто боялась, что кто-то услышит и накажет за слабость. Привычка, наверное. С того мира.

Порой мне начинало казаться, что всё, что со мной произошло, всего лишь сон. Галлюцинация. Побочный эффект слишком крепкого чайного отвара Яги. Ведь это так нелепо звучало в реальности: «Я жила у Кощея Бессмертного. Он влюбился. Я сбежала, чтобы спасти мир».

Да кого я пытаюсь обмануть?

Я сама от этого бреда краснела. Но стоило взглянуть на амулет, тот самый, с застывшей искрой магии, данный мне Ягой, как вся эта нелепая история вдруг снова становилась правдой.

Да, это было. Да, это всё со мной. И да, я ушла. Сама. Своими ногами. Своим решением. Иногда мне казалось, что я слышу его голос настолько, что сердце срывалось с ритма. Но нет. Это просто память. Или наказание. «Ты же хотела спасти его, да? Ну вот. Он спасён. А ты нет.»

Я вздохнула, вытерла щёки, посмотрела в окно, где зимний дождь царапал стекло, и попыталась снова стать человеком. Хотя бы на сегодня.

– Мирка, я тебя больше так не могу видеть, – заявила Катя, вваливаясь в комнату с видом полевого психолога, которому осталась одна нерешённая проблема до выгорания. – Ты выглядишь как преподаватель философии после сессии.

Я зевнула так широко, будто хотела вдохнуть в себя хоть немного жизни.

– Спасибо. Это, безусловно, комплимент мечты.

Катя поставила передо мной чашку кофе. Тяжёлую. Ароматную. Пахнущую решительностью и принуждением к жизни.

– Слушай, – сказала она, уперев руки в бока, – тебе нужно отвлечься.

– Я отвлекаюсь, – возразила я. – Каждый день. Считаю трещины на потолке. Уже знаю все имена.

– В смысле, нормально отвлечься, – Катя закатила глаза так, что я на секунду испугалась: они могут там и застрять. – Выйти. Пожить. Потанцевать. Вспомнить, что ты человек, а не персонаж готического романа, который ночами бродит по замку и вздыхает в камин.

– В клуб? – переспросила я тоном человека, которому только что предложили ритуально себя сжечь во имя богов хаоса.

– Да, – сказала Катя уверенно. – Сегодня.

А потом добавила фразу, которая всегда значила конец моим протестам:

– Без обсуждений.

Я закатила глаза в ответ и отпила кофе, надеясь утонуть в нём. Если честно… сил спорить не было. Сил не было вообще ни на что, кроме того чтобы существовать и не развалиться на эмоции прямо посреди кухни. Может, и правда… хоть немного отвлечься. От памяти. От боли. От пустоты, которая жила в груди вместо сердца. От него. Хотя бы на пару часов.

Клуб.

Свет мигал так быстро, что казалось кто-то пытается выиграть магическую дуэль со стробоскопами. Музыка била по вискам тяжёлыми ударами, как будто пыталась выбить из меня тоску (спойлер: не вышло).

Люди двигались, смеялись, дышали шумно, беззаботно, легко. Абсолютно живые. А я стояла у барной стойки, держала коктейль, и ощущала себя археологическим артефактом, случайно занесённым в эпоху XXI века. Катя уже растворилась где-то в гуще танцующего народа, светясь, как новогодняя гирлянда на батарейках.

А я просто… существовала. Не жила. Не чувствовала. Просто плавала в этом шуме, как пузырёк воздуха в бутылке газировки – маленький, бессмысленный и не там, где должен быть.

Я вдохнула, отпила коктейль, который оказался мерзко сладким, и подумала:

Человеческая жизнь странная штука. Ты можешь быть живой и чувствовать себя мёртвой. Я уже собиралась попросить у бармена воды (или портала домой, вдруг есть в меню?), как вдруг… Голос. Тонкий. Тягучий. До боли знакомый. Как ниточка, которая зацепила сердце и потянула.

– Какая встреча, Мира.

Я застыла. Мир вокруг замедлился. Свет стал слишком ярким. Музыка слишком громкой. Воздух слишком плотным. Я повернулась. И сердце провалилось вниз, как лифт, у которого оборвался трос. Алена. Стояла прямо передо мной. Та самая. Ведьма, невеста, причина половины катастроф моего недавнего существования.

Но сейчас… она была другой. Без магии. Без надменной короны. Без ледяной уверенности. В коротком чёрном платье. С распущенными волосами. И с глазами, в которых была усталость. Человеческая. Грустная.

Она улыбнулась странно, почти виновато.

– Давно не виделись.

А я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Потому что именно тот человек, от которого я бежала через миры, стоял сейчас на расстоянии одного коктейля от меня в ночном клубе, под самым глупым ремиксом на популярный трек, где я меньше всего ожидала столкнуться с эхо той жизни, которую покинула.

И, конечно же, это должно было случиться. Потому что я – это я. И моя судьба – иметь встречи уровня “катастрофа” под танцевальный бит.

Глава 19

Кощей

Мир Кощея рушился. Не пафосно, не эпично, не под музыку оркестра. А по-настоящему страшно, как рушатся только те миры, которые держались на одном человеке, решившем перестать быть камнем.

Трещины ползли по земле, как морщины по слишком долгой жизни. Горы дрожали. Воздух рвался между льдом и огнём, не зная, что выбирать.

Даже драконы, суровые, величественные, презирающие всё живое, застыли на своих уступах. Почти смиренно. Почти молитвенно. Потому что даже они чувствовали: Владыка перестал быть Владыкой.

А во дворце… Если бы хаос мог писать автобиографию, он писал бы о сегодняшнем дне.

Слуги бежали. Духи плакали, ударяясь о стены. Метлы ссорились. Картины пытались сползти вниз, чтобы не видеть происходящего. А стены… стены стонали, как живые.

Магия, ещё вчера послушная, стройная, подчинённая, теперь вырывалась наружу, как зверь, сорвавшийся с цепи. И в эпицентре всего этого стоял он. Кощей. Не легенда. Не бессмертный. Не холодный правитель, которого знали веками. А человек. С живым, яростным, пылающим сердцем, тем самым, которое никогда не должно было проснуться.

Он стоял на снегу, а под его ногами снег таял, снова замерзал, и снова таял – циклом безумия, подчинённым только его эмоциям. Руки дрожали. Губы были сжаты до белизны. С каждым вдохом мороз. С каждым выдохом огонь.

Боль внутри него рождала метели. Злость прожигала стены. Тоска превращала воздух в ледяной яд, от которого духи падали на пол и закрывали лица. И никто не смел подойти. Никто.

Слишком страшно. Слишком опасно. Слишком… человечески. Кроме троих. Троих, которые знали его лучше всех. Троих, которым он позволил остаться рядом, ещё когда думал, что сердце ему не нужно.

Баба-Яга – бледная, но упрямая, сжимавшая в руках амулеты, которые уже начали плавиться. Леший – огромный, взъерошенный, зелёный от ярости и страха, потому что “мальчишка с сердцем” звучало для него как кошмарная шутка природы.

И Петрушка – маленький домовой, у которого от страха дрожали уши, но который всё равно держался за треснувший кувшин с “успокаивающим отваром”, так, будто это могло помочь бессмертному, сходящему с ума.

И трое думали как помочь. Прямо в центре бури. Потому что больше некому. Потому что хоть кто-то должен попытаться. Потому что, как сказала Яга:

– Если мы его сейчас не удержим, миры сложатся, как сломанная гармошка.

Слова Яги прозвучали так просто, будто она объявила планы на ужин, а не начало экспедиции в самое сердце разлома. Но в их простоте была сталь, та, что куётся не ударами молота, а необходимостью.

Яга встала. Амулет в её руках похрустывал, словно старый орех – треск, проверка прочности. Она расправила платок, на котором уже не хватало ни одного узелка счастья, и посмотрела на Лешего так, как бабки в деревне смотрят на ненадежного зятя: строго, но с надеждой.

Леший кашлянул, отряхнул иней с бороды и прислушался к коре деревьев. Для него след не знак, не запах, а слово: дерево шепнуло, куст пробормотал, камень застонал. Он натянул плащ до глаз и, небрежно ударив посохом, пробормотал:

– Если она ушла в мир людей, там нет ни холода, ни привычной магии. Там шум, пыль и кофе. След будет утончен, как след от ножки стакана на столе. Но он есть.

Петрушка, который всё это время стоял как вкопанный, внезапно расправил плечи и засуетился. Маленькие лапы топали о камень, глаза бегали, как спички, и в голосе его впервые за много лет прозвучала не шутка, а план действий.

– Значит, нам нужны вещи, – объявил он. – Карты, амулеты, зелье притяжения и… тщательная маскировка. В человеческом мире домовым не доверяют, зато там ценят кофе и плохие шутки. Я могу быть незаметным. Наверное.

Яга фыркнула, но не рассердилась:

– Берём всё. И не привередничаем. Я варю «неспокойный отвар» – он тянет нитки судьбы. Леший – ты послушай корни, они расскажут, в какую сторону нить унесли её. Петрушка – ты будешь наш глаз и ухо среди людей. И запомните: не паникуем. Кощей уязвим не магией – им самим. Надо попасть к нему прежде, чем он окончательно сломает остатки порядка.

Леший усмехнулся, и в этом усмешке было что-то от лесного хохота:

– Я слышал, как деревья шептали о её запахе. Тёплый. Горький. Как кофе. Они сказали: «Идёт туда, где солнце греет не холодом, а проводами». Значит, начнём с порталов, а там по её следам в город.

Петрушка уже перетасовывал карманы, вытаскивая всякие полезные и полуполезные штуки: крошечные карты, свёрток с сушёными травами, странный свисток (на случай, если захочется свистнуть так, чтобы все люди поверили, будто это просто новый тренд), и, к изумлению, маленькую термокружку, наполненную чем-то, что он называл «моральным эликсиром» – на всякий случай, если кто-нибудь устанет морально.

– Идём через окна, – решила Яга. – Двери сейчас перегружены эмоциями и рвутся со скрипом. Окна – путь быстрый и грязный. Через них магия выходит наружу быстрее, чем по протоколу.

Они шагнули. Я стояла и смотрела, как три фигуры – ведьма с котелком, лесной гигант и маленький домовой с термокружкой – уходили в коридоры, где стены плакали инеем. Их шаги были разными: один тихий, другой как дробь прибоя, третий с нервным тарахтением, будто он бежит от собственной тревоги. Но вместе они казались странным, неудержимым механизмом, комментарием к вселенной: если взрослые не подойдут, придут те, кто умеет слушать сердце.

Когда дверь их прикрыла за спиной, в зале осталась тишина другого рода, не пустая, а наполненная ожиданием. Снаружи ветер вздохнул, как иные сторожа; внутри же, в трещинах пола, ещё теплела магия, оставшаяся после её ухода. След был тонок, но не исчез – нитка судьбы повисла в воздухе, и кто-то должен был за неё потянуть.

– И помните, – лицо Яги стало острее, чем когда она варила яд, – «если найдёте её, не начинайте с допросов. Начинайте с кофе».

Их путь был похож не на путешествие, а на попытку догнать эхо – быстрое, ускользающее, оставляющее после себя только дрожь воздуха.

Глава 20

Мир людей ударил по Петрушке сразу всеми своими стихиями. Не волной, цунами. Звуки, запахи, мерцающий свет, и, главное, полное отсутствие логики, структуры и уважения к тихому существованию.

Он вывалился из портала прямо на пешеходный переход. Посреди перекрёстка. В час пик. Гудки, тормоза, свет фар и один маленький домовой, который не ожидал, что мир людей настолько… людной.

Он прижал под мышку треснувший амулет Яги, моргнул пару раз, и осторожно огляделся.

– Вот ведь… бесовское измерение, – пробормотал он, шевеля ушами. – Даже демоны тут бы растерялись.

Перед ним мчались огромные железные повозки, некоторые блестящие, некоторые ободранные, все злобные. И, судя по звукам, они очень хотели его раздавить за то, что он осмелился возникнуть там, где не положено.

– А я-то думал, что драконы ревут громко, – фыркнул он. – Эти железяки их переплюнули.

Вокруг мигали разноцветные вывески, в небе светились огромные прямоугольники с писаниной и говорящими головами, а люди спешили куда-то, не замечая ни себя, ни друг друга, ни маленького домового, который едва удерживался на ногах.

Запахи окружили его мгновенно: жареное что-то, сладкое что-то, кофе тоннами, и ещё нечто странное, вызывающее сомнение в адекватности человеческих вкусов.

Он вдохнул и чуть не подавился.

– Пахнет… магией. Только выжатой, искусственной…

Он моргнул.

– Или это ваши… духи? Духи, которые распыляют люди? Тьфу, гадость.

Петрушка поднял голову к небу, а там вместо облаков висели провода и светящиеся табло.

– Ну здравствуй, человечество, – вздохнул он. – Посмотрим, выдержишь ли ты домового… И выдержу ли я тебя.

Он плотнее прижал амулет, почувствовал его слабое, дрожащее тепло – кусочек магии, который будто шептал: она здесь.

– Ладно, девочка, – пробормотал он. – Иду за тобой. Хотя бы попробую не попасть под колесницу на этом пути.

Петрушка шёл по миру людей так, как ходят по новому дому: акуратно, подозрительно, с мыслью “если что – притворюсь декоративным элементом”.

Амулет в его лапе мерцал мягким золотом – теплом, которое не могло появиться ни от фонарей, ни от солнца, ни от человеческих гаджетов, а лишь от одного: от следа Миры.

– Ну давай, родная, веди, – бормотал он, прижимая амулет к груди.

След тёплой магии шёл вперёд, петляя между людьми, обходя киоски с шаурмой, кусая за нос пролетающие запахи кофе, и ведя домового через город так уверенно, словно сама судьба решила стать навигатором.

Он прошёл через мост, где вода под ним бежала так быстро, что казалось ещё немного, и она сама унесёт его в портал. По набережной, где люди бегали ради удовольствия (дикость!). И, наконец, к огромному серому зданию.

– Университет… – протянул он, приподнимая ушки. – Пахнет кофе, бумагой и отчаянием. Идеальное место для смертных мучений.

Звонок звенел громко, настырно. Петрушка вздрогнул.

– Как будто кто-то бьёт ложкой по судьбе, – проворчал он.

Он прошёл вдоль стены, обошёл уличные столики, спрятался за деревом (хоть что-то родное!) и увидел. Её. Мира стояла у входа. С рюкзаком. С кружкой кофе. С волосами, слегка тронутыми ветром.

Та же осанка – упрямая, немного уставшая, та же походка – будто она вечно бежит за смыслом жизни, и даже тот же взгляд – внимательный, тёплый, задумчивый.

Но глаза… Глаза стали другими. Чуть темнее. Глубже. Как будто в них поселилась осень, та, что приходит после слишком долгой зимы. Петрушка замер. Сжал амулет.

– Нашёл… – прошептал он.

И в его голосе впервые за долгое время прозвучала надежда.

– Нашёл тебя, девочка. Теперь осталось вернуться к нему. Или… хотя бы попытаться.

Он сделал шаг вперёд осторожный, точно по тонкому льду, который может треснуть от одного неверного движения.

Она сидела на лавочке возле маленького уличного кафе. Город шумел, машины гудели, студенты смеялись, пара спорила на повышенных тонах о картошке-фри. А Мира сидела тихо. Как будто весь этот хаос не имел к ней отношения.

Кофе в руках остывал, мысли тоже. Тишина вокруг неё была такой плотной, что даже ветер, казалось, обходил её стороной, чтобы не потревожить. Петрушка остановился в пяти шагах. Посмотрел. Вдохнул. И впервые за долгое время почувствовал… дом. Не стены, не магию её.

Он не стал подкрадываться, хоть мог бы, и она бы даже не заметила. Просто подошёл и сел рядом. Неспешно. Как будто так сидел каждый день последние сто лет.

Тишина лопнула, как мыльный пузырь. Мира вздрогнула. Повернула голову. Увидела его. И замерла. Губы дрогнули. Руки онемели. Глаза расширились.

– …Петрушка?

Он усмехнулся своим фирменным домовым полууголком рта.

– А ты думала, сказки не возвращаются?

Она уронила чашку. Кофе выплеснулся на землю, тонкой коричневой струйкой растекаясь по плитке. Но она даже не посмотрела вниз.

Она сидела, как вкопанная. На грани смеха, плача и потери сознания. Потом медленно подняла руки к лицу, будто боялась, что он исчезнет, если моргнёт слишком резко.

– Ты… настоящий? – прошептала она.

– Ну, вроде, – фыркнул он. – Если только я не привидение с чувством юмора. Но это было бы слишком гламурно даже для меня.

Она рассмеялась. Тихо. Глухо. С дрожью, в которой было больше боли, чем смеха.

– Я думала… что больше никогда…– Она сглотнула. – …не увижу никого оттуда.

– А я думал, не увижу тебя живой, – ответил он мягко, как умел только он. Ни насмешки. Ни колкости. Только усталость и облегчение.

Он посмотрел на неё и увидел всё: красные от бессонных ночей глаза, тонкую трещинку усталости у губ, и то, как она пытается держаться, хотя внутри пустыня.

– Хорошо, что ошибся, – добавил он и слегка толкнул её плечом. – Потому что там, знаешь ли… без тебя всё летит в тартарары.

Она замерла. Слова ударили прямо в грудь. Слишком точно. Слишком знакомо.

– Что… происходит? – спросила Мира, глядя на него так, будто боялась услышать ответ.