Текст книги "Невеста Кощея по обмену (СИ)"

Автор книги: Мира Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 9

Когда Кощей сообщил, что берёт меня с собой на заседание Совета, я, наивная душа, подумала, что это шаг навстречу. Типа доверие. Совместная деятельность. Тимбилдинг по-кощеевски.

А потом он добавил:

– Пусть видят, что смертная умеет вести себя прилично.

Ошибка номер один: он поверил в это сам.

Совет проходил в большом зале, где воздух пах старостью, пылью и амбициями. Длинный стол, тяжёлые кресла, куча серьёзных мужчин в серых плащах и одна я яркое пятно в платье цвета разбавленного здравого смысла.

Я старалась не шуметь, не шевелиться и не дышать слишком активно. Сначала даже получалось. Минут пять. Они говорили. Точнее, он говорил, а остальные кивающими головами изображали смысл жизни.

– Мы должны восстановить порядок, – сказал Кощей.

Печати кивнули.

– Порядок требует дисциплины.

Кивнули ещё глубже.

– Во имя порядка...

И тут я поняла, что всё. Мой мозг официально сдался. Я наклонилась к Петрушке, который, вопреки законам приличия, сидел под столом, вытирая крошки от моих блинов с сапог Кощея (вот кто настоящий герой).

– Ставлю яблоко с золотой каймой, что он скажет “порядок” три раза подряд, – прошептала я.

– Принимаю, – пискнул он, довольный, как кот у сливок.

И ровно через минуту, как по заказу:

– Мы должны восстановить порядок…

– Порядок требует…

– Во имя порядка…

Я не выдержала. Просто взорвалась. Сначала тихо. Потом громче. А потом уже истерически, с тем самым звуком, когда смех переходит в отчаянный хохот человека, который слишком долго жил среди идеальных линий.

Зал замер. Все головы повернулись. Одновременно. Как будто я нажала кнопку «внимание всех бюрократов мира». И последним, медленно, почти величественно, голову поднял он. Кощей. В глазах лёд. В голосе бездна.

– Вам весело? – спросил он тихо.

– Очень, – выдохнула я, уже скрюченная от сдерживаемого смеха. – Простите, просто… статистика!

В зале повисла тишина. Та самая, когда даже воздух решает не вмешиваться в конфликт.

Он не сказал больше ни слова. Просто встал. Прямо, спокойно, с тем самым достоинством, от которого я всегда ощущала лёгкое желание уронить что-нибудь. И вышел.

А воздух за ним похолодел. Не метафорически, а физически: иней пополз по стенам, бумага хрустнула, как будто замёрзла.

Советники уставились на меня. Один кашлянул, другой перекрестился, третий шепнул:

– Смелая… или глупая?

– Научная, – ответила я, вставая. – Это был эксперимент.

Петрушка вылез из-под стола, потряхивая хвостом.

– Ну всё, теперь точно падение ангела.

– Какого ангела?

– Его. Он ж теперь с неба упадёт, прямо на твой план мести.

Я пожала плечами, сделала вид, что не дрожу. Хотя внутри… дрожала. Не от страха. От чего-то другого.

Потому что я видела, как он уходил – беззвучно, но живо. Впервые по-настоящему раздражённый. Настоящий. И пусть он замораживал всё вокруг, во мне вспыхнуло странное тепло.

Петрушка шепнул:

– Что теперь?

Я улыбнулась.

– Теперь ждём оттепели.

Вечер во дворце странное время. Тишина такая, что слышно, как вековая пыль оседает на свитках. Стража дежурит с лицами, будто вырезанными из мрамора. И только я, как всегда, выбиваюсь из концепции.

Шла я, значит, по коридору. Мирно. Без бунта. Почти. И вдруг воздух дрогнул. По спине пробежал холод. Такой, знаете, не "зимний", а… кощеевский. Мгновение и коридор взорвался ледяным вихрем.

Он.

Стоит посреди прохода. Без сюртука, просто в белой рубашке, немного расстёгнутой у воротника (что уже преступление против собственного имиджа). Спокоен. Слишком спокоен, чтобы это было безопасно.

– Мира.

Голос ровный, тихий, но в нём металл.

– Кощей, – отвечаю, поднимая подбородок. – Выглядишь… холодно. Даже по вашим меркам.

Он не улыбается. Конечно.

– Нам нужно поговорить.

Я вздыхаю театрально.

– Ужасно люблю эти слова. Обычно после них начинается что-то эпическое: пожар, изгнание, катастрофа вселенского масштаба…

Он делает шаг. И ещё один. Медленно. Я отступаю. Не из страха. Из рефлекса самосохранения. (И, возможно, любопытства.)

– Вы намеренно меня провоцируете, – говорит он.

– Возможно, – пожимаю плечами.

– Зачем?

Я улыбаюсь.

– Чтобы проверить, вы вообще живой или просто отлично двигающийся памятник.

Он останавливается. На секунду. Потом делает ещё один шаг и теперь между нами остаётся ровно столько воздуха, сколько помещается в одном нервном вдохе.

Холод от него чувствуется физически. Но это не мёртвый холод – живой, острый, как вдох перед метелью. Пахнет металлом, снегом и чем-то… тревожно-человеческим.

– Я живой, – произносит он низко.

Голос у него как трещина по стеклу: ровный, но внутри дрожит энергия.

– Докажите, – шепчу я, прежде чем успеваю себя остановить.

И тогда он делает то, чего я не ожидала. Просто… кладёт руки мне на плечи. Медленно. Осторожно. Не властно, не угрожающе, осторожно, как будто боится, что я рассыплюсь. Пальцы холодные, но лёгкие.

– Тише, – говорит он. – Хватит.

Голос всё тот же ровный. Но в нём есть вибрация, от которой по спине бегут мурашки, а колени вдруг вспоминают, что гравитация существует.

Если бы кто-то сказал мне год назад, что я окажусь в другом мире, заключу контракт с Бессмертным и буду стоять у него в руках, я бы рассмеялась. Но не так, как сейчас. Не нервно, тихо и с ощущением, что мир только что сменил ось вращения.

– Отпустите, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Он не двигается. Совсем. Как будто каждое его движение теперь измеряется в молекулах и последствиях.

– Кощей, – повторяю я чуть громче, – я сказала: отпустите.

– Если отпущу, – произносит он спокойно, – вы опять что-нибудь взорвёте.

– Может быть, – пожимаю плечами, – зато будет весело.

Он смотрит на меня. Так, будто хочет ответить, но слова застряли где-то между “глупая смертная” и “остановись, пока не поздно”. И вдруг усмехается. Настояще. Тихо. Почти незаметно. Но уголок губ дрогнул. Я замираю. Мир тоже. Даже воздух, кажется, задержал дыхание.

Глава 10

Кощей

Утро во дворце началось не с кофе и не с приказов, а с тихого, но явно нервного стука в сердце. Точнее, в том месте, где у Кощея, по всем древним хроникам, сердца быть не должно.

Он сидел за своим письменным столом – идеальная осанка, идеально выглаженный черный кафтан, идеально неподвижное лицо. Всё, как всегда. Кроме одного. Тук. Пауза. Тук-тук. Словно кто-то внутри него решил репетировать концерт для ударных инструментов. Без разрешения дирижёра.

Кощей слегка приподнял бровь.

– Невероятно, – произнёс он с интонацией учёного, обнаружившего дефект в вечности. – Биение. Непредусмотренная активность.

Секретарь, проходящий мимо с кипой свитков, замер на полушаге.

– Владыка… вы… э-э… дышите чаще, чем обычно.

– Я дышу? – Кощей перевёл взгляд на него. – Это… возмутительно.

Секретарь побледнел и сделал то, что сделал бы любой уважающий себя служитель Смерти, заметив, что его бессмертный господин внезапно проявляет признаки жизни.

– Я… эээ… проверю архив пророчеств! – и исчез быстрее, чем его собственная тень.

Кощей остался один. Он медленно положил ладонь на грудь. Там, под костяной тканью времени, что-то билось. Настойчиво. Как будто требовало внимания.

Он попытался приказывать себе – «Успокойся. Анализируй. Логика, порядок, холод». Но в ответ получил новый удар изнутри, и легкий приступ раздражения от осознания, что тело, похоже, перестало подчиняться разуму.

“Чудесно. Пять тысяч лет дисциплины и вот, пожалуйста, сердечная аритмия на фоне человеческого фактора.”

Причину он знал. Или, точнее, подозревал. С того момента, как эта… живая катастрофа по имени Мира переступила порог дворца, законы природы начали вести себя странно. Тени смеялись. Лёд в бокалах таял. Даже духи, веками спящие под арками зала, поднимали головы, будто чувствовали нечто новое – тёплое.

И вот теперь сердце.

Кощей резко встал. Стул отодвинулся с идеальной симметрией, даже он боялся нарушить порядок владыки. Плащ метнул за собой темный шлейф, и воздух вокруг похолодел на пару градусов, словно сам пытался вернуть хозяину былую ледяную серьёзность.

– Раз сердце решило жить отдельно от меня, – процедил он, – пусть Яга объяснит, кто дал ему на это право.

Он шагнул в тень, и мраморная стена послушно раскрылась перед ним, как створки портала. За ней лес, старый, шепчущий, с кривыми ветвями и запахом сухих трав. Там, где решались самые сложные вопросы мироздания.

И где можно было задать главный вопрос сегодняшнего утра:

“Что делать, если у тебя внезапно появилось сердце и виновата в этом, возможно, твоя невеста по обмену?”

Изба на курьих ногах встретила Кощея с лёгким покачиванием, будто заранее чувствовала: пришёл тот, кто привык, чтобы дрожала земля, а не собственная грудная клетка.

Из трубы пахло травами, пирожками и… подозрением. Очень стойким подозрением, с привкусом укропа и старческого сарказма.

– О, – протянула Яга, даже не поднимая глаз от котла. – Гляжу, у нас новость. Или диагноз?

Кощей остановился в проёме, выпрямленный до невозможности, как символ бюрократии в мире хаоса.

– Что-то происходит, – сказал он тихо, с той самой ровной интонацией, от которой обычно дрожали стены, мыши и случайные посетители.

Теперь же дрожал он. Внутри. Едва заметно, но факт оставался фактом. Яга приподняла бровь, не глядя.

– Уточни, милок. “Что-то” – плохое слово. Я так свои травы называю, когда не уверена, не взорвутся ли они в процессе.

Он сделал вдох. Глубокий, размеренный, как приговор.

– Моё сердце… бьётся.

Ковшик, из которого только что лилась дымящаяся отва́ра, завис в воздухе. Молчание повисло в избе тяжёлое, как домовая пыль после семейного скандала.

– Повтори, – попросила она наконец, хрипло, будто не расслышала или не хотела верить.

– Биение. Регулярное. Чувствуется физически.

Яга медленно опустила ковш, села на табурет и выдохнула так, словно только что услышала новость о скором конце света.

– Господи… – прошептала она. – Такого не было тысячу лет.

Кощей прищурился.

– Объясни.

– А что тут объяснять? – Яга уставилась на него, как врач на пациента, который умудрился заразиться чем-то древним и романтичным. – Когда у бессмертного начинается сердечная активность, это значит одно: кто-то залез слишком глубоко. Снял защиту, вскрыл печати, разбудил древние… эмоции.

Он нахмурился.

– Эмоции – это аномалия.

– Это катастрофа, – вздохнула ведьма. – И, между прочим, у катастрофы есть имя.

Он молчал, но воздух между ними стал плотнее. Яга, видя это, ухмыльнулась так, будто только что угадала финал любовного романа, и ей очень нравилось быть права.

– Мира, – протянула она со сладкой издёвкой. – Эта твоя смертная фольклористка. Она, как вирус, заразила тебя человечностью.

Кощей медленно вдохнул, но голос предательски дрогнул:

– Она… просто ведёт себя иначе.

– “Иначе”? – ведьма фыркнула. – Она смеётся, спорит, дышит. Трогает живое. И теперь, поздравляю, ты тоже начал чувствовать. Вот так и начинается эпидемия – с улыбки смертной и одного неловкого взгляда.

Он отвернулся, будто хотел заморозить сам воздух.

– Я не позволю этому влиять на порядок.

– Порядок, – хмыкнула Яга, вставая. – Ой, не смеши старушку. Ты можешь не позволять себе сколько угодно, но природе плевать.

Она подошла ближе, заглянула в его лицо, щурясь:

– У тебя ведь не просто сердце бьётся. У тебя глаза мягче стали. И щеки... чуть теплее.

– Я не теплею, – холодно возразил он.

– Конечно, конечно, – протянула она с усмешкой. – Ты просто… разогреваешь пространство рядом с определённой особой.

Он напрягся, но не ответил.

– Знаешь, что дальше бывает? – продолжила она тихо. – Сначала сердце. Потом дыхание. Потом мысли начинают идти не по схеме. И однажды ты посмотришь на неё и перестанешь быть Бессмертным.

Глава 11

Утро во дворце выдалось спокойным. Ну… насколько это вообще возможно в месте, где любое слово «спокойно» заканчивается метелью, эмоциональной катастрофой или внезапным появлением говорящих теней с моралью дня.

Я решила, что пора развеяться. Сходить в город, подышать нормальным воздухом – не тем, который пахнет ледяной дисциплиной и вечностью, а человеческим: с дымом, хлебом и лёгкой примесью хаоса.

Хотелось посмотреть на людей, которые дышат без расписания, пьют кофе не по протоколу и не хранят душу в кристалле для экономии энергии. Так что – да. План был прост: подойти к Кощею и вежливо попросить разрешение выйти. Просто спросить. Без споров, без сарказма, без последствий.

(Ага. Конечно. Как будто в моей жизни хоть что-то кончается без последствий.)

Кабинет Кощея, как обычно, выглядел как каталог “Аскетизм и холодная роскошь для тех, кто пережил три эпохи и не планирует четвёртую”. На столе идеальный порядок, на полках мертвенные тома, от которых веяло пылью и авторитетом.

Он сидел за столом – ровный, холодный, собранный. Живое воплощение “всё под контролем”. Пока я не вошла.

Дверь тихо скрипнула, и мир будто вздрогнул. Я клянусь, даже воздух стал плотнее, как будто всё пространство принюхивалось к нашему взаимодействию, опасаясь за собственную стабильность.

– Можно войти? – спросила я.

Да, вопрос был гениальный, учитывая, что я уже вошла. Кощей поднял голову. На мгновение, всего на секунду, его взгляд зацепился за меня. И мир, кажется, действительно на секунду задержал дыхание. В его глазах что-то мелькнуло. Не сталь. Не холод. Что-то другое. Хаос.

Он моргнул, будто пытаясь это скрыть, и медленно отложил перо. Пальцы – безупречные, длинные, привычно точные – вдруг дрогнули. И… он приложил руку к груди. Почти машинально.

Я нахмурилась.

– Что с вами?

– Ничего, – ответил он резко. Слишком резко. Как человек, который привык приказывать бурям и демонам, но не своему собственному телу.

Он сделал вдох – короткий, хриплый. Потом закрыл глаза, будто собирался с силами. И выдохнул:

– Не подходи ко мне.

Я моргнула.

– Простите, что?

– Просто… – он едва слышно выдохнул, и в этом “просто” было всё, кроме простоты. – Просто не подходи. Иди куда хочешь.

Его рука всё ещё лежала на груди. Пальцы чуть дрожали. А под ними – тук. Сильный. Живой. Настоящий. Секунда, и я поняла. Это сердце. Он слышит своё сердце. Он чувствует его. И, если верить Яге, это было худшее, что могло с ним случиться.

– Кощей… вы… – начала я, но договорить не успела.

– Уходи, – сказал он тихо.

Не грубо. Не яростно. Просто так, что в этом слове звучал страх. Страх не за власть. Не за порядок. За меня. Я кивнула. Молча. Развернулась и вышла, стараясь не оглядываться.

Кухня – это сердце любого дворца. Причём в буквальном смысле: если где и слышно, как бьётся жизнь в холодных камнях, то только здесь, между кипящими котлами и горой несанкционированных пирожков.

Если в мире и существовало место, где хранилась правда, то это была не библиотека (там только пыль и скука), и уж точно не тронный зал (там правда умирает в муках от бюрократии). Нет. Истина жила на кухне – среди пара, пригоревших каш и коллективных возгласов “ой, оно само!”.

Тут всё кипело, шкворчало, пыхтело и, главное сплетничало. Скорость распространения информации здесь можно было смело сравнить с чумой. Только заразнее и с приятным запахом ванили.

Я пришла просто за пирожком. (То есть официально “чтобы успокоить нервы”. Неофициально – “чтобы не задушить себя тревогой и голодом одновременно”.)

Но стоило мне переступить порог и воздух стал плотнее от перешёптываний. У очага сидели три духа – полупрозрачные, как утренний туман после ночи на картофельном поле. Каждый с кухонным атрибутом: один с половником, другой с полотенцем, третий с подозрительным куском теста, который, кажется, тоже что-то слушал.

Они перешёптывались, оглядываясь по сторонам, будто боялись, что их услышит сама магия. (А она, если честно, давно подслушивала.)

– Слышала? – шепнула первая, с видом конспиратора. – Говорят, у Владыки… сердце.

Вторая чуть не уронила ложку.

– В смысле? Оно ж у него в яйце! В сундуке! На цепи! За морем! – возмутилась она, как образцовая служанка старой школы. – Как у всех порядочных бессмертных!

– Нет, – прошептала третья, тревожно озираясь. – Настоящее. Бьётся. Тут. В груди.

– Не может быть, – зашумели остальные, сбивчиво и испуганно. – Это… против законов!

– Значит, законы треснули, – заключила первая с видом человека, который лично видел трещину. – Говорят, это плохо. Очень плохо. Когда у бессмертного просыпается сердце, рушится баланс. И всё из-за этой… смертной.

– Мира? – прошептала вторая. – Та, что смеётся, когда нельзя?

– Она самая, – кивнула третья. – С неё всё началось. Сначала – искра. Потом метели стали танцевать, потом лёд начал таять. А теперь вот… сердце. Если так пойдёт дальше, он или умрёт, или… – она выдержала театральную паузу, – станет человеком.

Духи перекрестились кто чем мог – половником, полотенцем и даже тестом. Тесто, кстати, тоже перекрестилось. На всякий случай.

А я стояла за дверью. Не дыша. Сердце билось так, будто решило доказать: да, я живое, и да, я заразное. Слова эхом прокручивались в голове: “Он или умрёт… или станет человеком.”

Он боится. Он страшно боится. Не боли. Не конца. Меня. А я причина.

И вдруг внутри, в самом центре мыслей, где обычно живёт здравый смысл (у меня он там временно снимает жильё), раздался тихий, абсолютно логичный голос: “Значит, если ты причина – ты можешь и изменить последствия.”

Проблема только в одном: Я – человек, который может сломать даже чайник с самоочисткой. А теперь, похоже, мне придётся чинить бессмертного.

В тот вечер я долго стояла у окна. Не из тех, знаете, что “драматично глядят вдаль, ожидая возлюбленного”. Нет. Я стояла, потому что думать лёжа уже не помогало, а кофе кончился.

Глава 12

Я долго сидела у себя в покоях, вертя в руках кружку с остывшим кофе. Точнее с тем, что когда-то было кофе, а теперь скорее напоминало философский отвар из тоски, сахара и самоиронии.

Мысли скакали, как домовой после шести чашек эспрессо и одной хорошей сплетни. И все в одном направлении. Он сказал: “Не подходи.” Он сказал: “Иди куда хочешь.” А сам? Спрятался в своих ледяных коридорах, словно я не человек, а эпидемия чувств, от которой у бессмертных начинается сыпь и приступы сочувствия.

Я откинулась на спинку кресла и мрачно уставилась в кружку.

– И что, – пробормотала я, – теперь он будет прятаться, пока не остынет обратно до абсолютного нуля?

Кофе промолчал, но взглядом поддержал. (Он всегда был на моей стороне. Даже в остывшем состоянии.) И ведь, возможно, он прав: я болезнь. Эмоциональная, заразная, с осложнением в виде чужого пульса.

Но вот ведь какая штука – учёные не бросают эксперименты на середине. Особенно когда эксперимент, в теории, может закончиться или прорывом в межмировой психофизиологии… …или концом света.

А я, как-никак, человек любопытный.

Я поднялась, поправила волосы (ну вдруг смерть решит сегодня смотреть с вниманием к деталям) и в зеркало посмотрела строго, как настоящий исследователь перед рискованным опытом.

“Объект исследования: Кощей Бессмертный.” “Предварительные наблюдения: признаки сердечной активности, повышенная раздражительность, избегание контакта с исследователем.” “Гипотеза: внутри объекта просыпаются остаточные элементы человечности.” “Цель эксперимента: проверить, насколько далеко они зашли и можно ли это обратить без потерь для участников.”

Я вздохнула.

– Ну что, эксперимент номер десять. Проверим, кто кого – на прочность или на чувства.

В конце концов, всё это началось из-за меня. Значит, и закончить должна тоже я.

Я поставила кружку, расправила плечи и направилась к двери. Где-то далеко, в тех самых коридорах, где холод сочетается с вечностью, ждал мой объект исследования. И, возможно, именно сейчас он стоял у окна, слушая, как бьётся его собственное сердце.

(Я, конечно, могла ошибаться. Но в конце концов, на то он и эксперимент без риска неинтересно.) Исследователь осознаёт, что объект опасен. Но любопытство смертельно, а значит, уместно.

Найти Кощея оказалось сложнее, чем признаться себе, что я скучаю. Дворец был огромный, как его эго, и такой же запутанный. Каждый коридор, как воспоминание, в котором он прячет чувства под три слоя ледяного контроля и один слой высокомерия.

Но я нашла его. В зимнем саду. Там, где снег не тает, даже когда солнце нагревает стеклянные своды. Он стоял у окна. Спиной ко мне. Без плаща, без маски, без привычной отстранённости.

Просто человек. Только слишком холодный, чтобы в это поверить.

Я сделала шаг и сказала максимально официальным тоном:

– Проверяю состояние.

Он вздрогнул. Всего на вдох. Но я заметила.

– Я предупреждал, Мира, – произнёс он, не оборачиваясь.

Голос как лёд по коже: вроде бы ровный, но внутри трещина.

– Да, – сказала я, – но вы же понимаете: предупреждения на меня не действуют.

Пауза. Такая, в которой даже тени затаили дыхание.

– Это я заметил, – наконец ответил он.

Он повернулся. И вот тогда – всё. Всё, что я заранее придумала: фразы, тон, саркастические комментарии – всё вылетело из головы. Глаза. Тёмные. Глубокие. И слишком живые для того, кто тысячу лет притворяется холодом.

Взгляд как лезвие: острый, опасный и... да, притягивающий. (Проклятье. Кто вообще разрешил бессмертным выглядеть так, будто их вырезали из магии и греха одновременно?)

– Почему вы пришли? – спросил он тихо.

Голос ровный, но в нём дрожала едва уловимая нота... не страха даже, а ожидания. Я пожала плечами.

– Научный интерес.

Он приподнял бровь.

– Научный?

– Да, – кивнула я. – Хочу убедиться, что вы не рассыпались от переизбытка чувств.

Он скривил губы в полуусмешке – холодной, как февральская ирония.

– Я не испытываю чувств.

– Конечно, – протянула я. – Тогда что у вас там бьётся под рукой? Кофейное зерно?

Мгновение и его челюсть напряглась. Воздух будто стал тяжелее. Где-то в глубине зимнего сада сорвался кусочек инея и рассыпался, как осознание, что я, возможно, перешла границу.

– Мира, – сказал он, предупреждающе.

– Кощей, – ответила я, дерзко.

– Замолчи.

– Не могу, – улыбнулась я, – вы всё время молчите. Кто-то же должен нарушать тишину.

Он шагнул ко мне. Резко. Беззвучно. Я сделала шаг навстречу.

И вдруг воздух между нами начал вибрировать, как натянутая струна, стоит только дотронуться, и всё вокруг взорвётся светом и инеем. Ветер шевельнул мои волосы, его пальто дрогнуло на холодном ветру, и магия, кажется, замерла в ожидании.

– Вы не понимаете, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Это не игра.

Я подняла глаза. Близко. Слишком близко.

– Конечно, – прошептала я. – Это исследование.

И, возможно, именно в этот миг его сердце ударило сильнее. Или моё. А может, оба – в унисон. Первый признак человечности: когда даже отрицание звучит как приглашение к катастрофе.

– Вы доводите меня, – сказал он.

Голос был низкий, хрипловатый, как потрескавшийся лёд над слишком горячим источником. Такого тембра я раньше не слышала. И, честно говоря, слышать было опасно для здоровья, психики и, возможно, мировой стабильности.

– Прекрасно, – парировала я, поднимая подбородок. – Значит, живой.

Его глаза вспыхнули не огнём, а льдом, таким ярким, что воздух вокруг стал искриться инеем. Он сжал кулаки. На кончиках пальцев проступили тонкие нити магии – острые, как осколки замёрзшей молнии.

Воздух дрогнул. Пространство будто не знало, на чьей стороне быть – у зимы начался нервный срыв.

– Вы понятия не имеете, с чем играете, – произнёс он.

Тихо, почти ласково. (А я давно поняла, что самая страшная угроза та, которая звучит мягко.)