Текст книги "Стихотворения и поэмы"

Автор книги: Микола Бажан

 
Разгонистый вздрогнул состав напоследок,
Дохнувши шипучего пара теплом.
И небо, всё в трещинках мартовских веток,
Стало сереть за вагонным стеклом.
Лазурью на глади асфальтного плеса
Синих вагонов застыли ряды.
Прошли часовые. «Максима» колеса
Вскинули брызги талой воды.
Тогда поплыла по перрону вокзала,
И зашумела прибоем толпа
Треухов, фуражек, солдатских папах
В революционных ленточках алых.
Неспешно толпа потекла, как ручей,
Смотрела в вагонные окна и двери,
Чтоб сразу увидеть на дебаркадере
Знакомые лица любимых людей.
И вот они встретились: очи и лица,
Приветные возгласы, стяги, слова.
Москва, ты отныне Советов столица,
Считай, всему свету теперь голова!
И ленинский голос раскатами длится,
Стоустно умноженный: «Здравствуй, Москва!
Так здравствуй, Москва, знаменосец свободы!»
Вот званье отныне и вечно твое!..
И, глядя с вокзала за дали и годы,
Над снежною площадью Ленин встает.
Пусть комкает тучи простуженный ветер,—
Но брезжит весною сквозь мглу и туман
Столица республики, первой на свете
Рабочих республики и крестьян.
 
 
На снежных ухабах трясется авто,
Бьют в очи метельного ветра порывы.
Сутулится Ленин в холодном пальто,
Минуя знакомых проулков извивы.
Проезды в завалах, сплошные «хвосты»
У лавок, где очередь зыбко змеится,
Продутые ветром кварталы пусты,
И сумрачно горбятся зданья столицы.
Москва, потерпи, мы подарим тебе
Дворцы по душе и проспекты по росту.
Весь мир уже слышит державную поступь,
Которой идем мы в труде и борьбе.
И если мы даже отступим назад,
За горло грабительски взятые в Бресте,
Воспрянет Москва, и вздохнет Петроград,
И нас не смутят трескотнею тирад
Любители фраз без стыда и без чести.
Страшили, в единство партийное клин
Вбивали, орали на митингах рьяно.
Быть может, еще не ясна до глубин
Вся пропасть их планов, вся прорва обмана.
Чей след потаенный из мрака ведет
К ночному вчера покушенью в Любани?..
Эсеры, анархия… Сволочь и сброд,
Вокзальные орды расклешенной пьяни!..
Как ветром их сдуло, как только, резки,
Команды стегнули их, нагло фасонных,
Когда пулеметы с площадок вагонных
Навстречу им выставили хоботки!..
Нет, поезд не встанет, не сменит маршрута.
Прищурясь, Ильич смотрит вдаль, и видна
Кремлевская – там, за метелью, – стена
Да башня, стоящая прочно и круто,
Высокая Спасская; время свое
Часы отзвонили, пробиты снарядом
В те дни, как вели юнкера канонаду —
Огонь по твердыням Октябрьских боев.
 
 
Навытяжку, словно солдаты, застыли
В тужурках и кепках простых патрули,
Когда прозвучали команды вдали
И въехали в Спасскую автомобили.
 

Перевод В. Максимова

 
Была тяжелой, долгою дорога
До солнечных палат…
 

И. Франко

 
Лет двадцать, верно, протекло с тех пор…—
Глухие дни, глухие вдовьи ночки!—
Как выводила я цветной узор
На белом поле свадебной сорочки.
Пунцовым шелком вышивала я,
Чтоб радостно ложились краски, тени,
Вишневым цветом обвела края,
По рукавам пустила цвет весенний.
Я думала: пускай цветет весна
Хотя б на этом свадебном узоре,
Пусть сироте из уголка Предгорья
О крохах счастья говорит она!
Сижу, гляжу сквозь зимней ночи дымку,
И всё гадаю про весну свою,
И вью, как песню, нитку-невидимку,
А песню тихо, словно нитку, вью.
Всё, что хотелось в жизни увидать бы,
Я вышивала шелком огневым
И в день моей сиротской, бедной свадьбы
Украсила свое жилище им.
Короткий праздник юности летучей,
Когда на солнце, ярче всех огней,
Шелк засверкал, пурпуровый, певучий,
Как маленькое знамя майских дней.
Ой, где там май?! Не улыбнется май нам,
Зима всегда для бедняка длинна.
В Дрогобыче на промыслах по найму
Работал Гриць. Осталась я одна.
Напишет – да письмо то не речисто,
Придет усталый, в нефти, как всегда…
Рассказывал, как скупы господа,
Поведал раз про друга-коммуниста
И говорил, дождемся мы Москвы,
Дождемся! Солнце и для нас проглянет.
Крепись, дружок, не вешай головы,
А если кто допытываться станет,
Знай, что не каждый друг и побратим,
Кто клялся нам: «Я украинец тоже».
Придет такой, возьмет тебя, и с ним
Погибнешь, пропадешь на бездорожье.
Лишь на словах для них народ – святыня,
Вопят об Украине, охмелев;
Таких народолюбцев много ныне —
На шапках их желто-блакитный лев… [57]57
  Желто-блакитный лев – эмблема контрреволюционного националистического львовского правительства, так называемой «Западноукраинской народной республики».


[Закрыть]
 
 
Однажды – было то недавно словно —
Была весна, всё буйно зацвело,—
Он, молчалив, задумчив и взволнован,
Наведался из города в село…
С тех пор уж двадцать долгих лет промчалось,
Мы вышли с Грицем на цветущий луг,
Меня он обнял, я к нему прижалась,
Обвел он синим взором всё вокруг
И мне прочел, как не читал дотоле,
Взгляд устремляя в солнечный зенит,
Песнь про народ от моря до Бескид,
Про времена грядущей вольной воли,
Когда свободы солнце озарит
Бедняцкое жилье, и двор, и поле.
Я плакала, а он сказал: «Не плачь!
И верь, как я: так станется! Так будет!
Отплакали свое простые люди,
Теперь пусть плачет толстосум-богач!»
Пошел, взяв стираную одежонку.
Пошел, и долго не было вестей.
Покамест в нашу тихую сторонку
Не принесли тревожных новостей:
На промыслах рабочие восстали,
Крестьянство за собою повели,
Раскрыли двери в городском централе
И красный флаг на площадь принесли.
«Пусть, как в Москве, как в Киеве, мы будем
Советским строем жить без богачей,
Пускай сплоченным украинским людям
Льет красный флаг поток своих лучей!..»
 
 
Тогда из Львова, злобою объяты,
Пошли желто-блакитные войска,
И дрогнули от выстрела Карпаты,
И потекла кровавая река. [58]58
  В 1919 году львовские националистические правители подавили революционное выступление рабочих Дрогобыча.


[Закрыть]
Оскалились, как волки, их старшины,
Везде собачье слышалось вытье:
«Вы без панов хотите Украины?
Так нам совсем не надобно ее!»
Они уничтожали всё, зверея:
Стреляли, били, жгли посевы нив,
По трупам шли в Дрогобыч, гибель сея,
Свободы пламя кровью затушив.
Не вскрикнула я, слушая соседа,
Лишь голову склонила молча ниц.
«А как мой Гриць?» – «Ни слуху нет, ни следу.»
Я встала и пошла искать, где Гриць;
С краюшкой хлеба черствого в холстине
Пошла к мертвецким, ко дворам темниц,
Прошла Дрогобыч – мертвую пустыню,
Искала Гриця – здесь он был, мой Гриць.
На кладбище, под вишнями густыми,
Убитые – вглядись в черты их лиц…
Не плачь, иди, иди, склонись над ними.
Искала Гриця? Вот он, мертвый Гриць.
С вишневых веток лепестки летели,
С пробитой головой он лег на них.
Синели пятна на недвижном теле,
Следы мучений… Я узнала их…
 
 
Тот свадебный наряд, моя кручина,
Тебе так много видеть довелось!
Полна моих горячих черных слез
Прошедших дней глубокая пучина.
Твой каждый рубчик, бедный мой наряд,
Проклятьем стал и стоном в море стонов,
Когда паны топтали ширь Карпат
Копытами шляхетских легионов.
Тебя, сорочка, я не раз тогда
Укрыть спешила, спрятать в черной яме.
На рукавах, меж яркими цветами,
Есть пятна – не отмоет их вода.
В тебе свою надежду берегла я
И молодости краткой вешний цвет…
И вот, узор знакомый дошивая,
Я забываю тяжесть прошлых лет.
До края душу заливает счастье,
Оно поет, бушует, рвется ввысь.
Не сны ль мои какой-то дивной властью
Такой зарей прекрасной занялись?
Нет, это жизнь кругом свободно дышит,
Она звенит, как вешние ручьи,
Она в лицо мне добрым жаром пышет:
Действительностью стали сны мои!
В семье народов, вольной и могучей,
И мой народ обрел свои права.
 
 
С Бескид уходят пасмурные тучи,
И цвет весны несет нам всем Москва.
То для моей отчизны ненаглядной
Ноябрь стал маем, радостью богат,
И я войду, счастливой и нарядной,
В простор кремлевских солнечных палат.
Средь праздничной толпы родного края —
Покутья, Львова, Луцка и Карпат —
Так радостно, как будто молодая.
Войду, окину взглядом блеск палат
И буду думать, что сегодня с нами
Идет мой Гриць, мой синеглазый Гриць,—
Нелегкими и долгими путями
Мы шли с ним к свету этих вот светлиц,
Чтоб Украины праздник небывалый
Заликовал под сводами Кремля
И чтобы всей вселенной я сказала:
«Вот мой народ, мой Кремль, моя земля!»
 

Перевод В. Звягинцевой

 
На Спасской две стрелки сошлись в этот час
За десять минут до парада.
Шеренги стройны и точны, как приказ,
К солдату – солдат, всё исполнено лада.
В тиши – ожиданье. Лишь ветер не стих —
По веткам серебряным слышно скольженье,
Шуршанье по лентам знамен боевых
С их золотом, пурпуром, светом и тенью,
Когда за мгновеньем несется мгновенье
По быстрым цепям вестовых.
И миг напряженно за мигом летит,
И держат дистанцию взгляды,
И слышно, как сердце людское стучит —
Звенят на мундирах награды.
Колотится каждое сердце сильней,
Вздымается, радостно рея,
И тысячи, тысячи зорких очей
Сейчас на безмолвный глядят Мавзолей,
На каменнокрасный уступ Мавзолея.
А башни Кремля, очевидцы веков,
Тут слышат, – круты, горделивы,
Как бьется единое сердце полков —
А крепче его где бы сердце нашли вы?
Пусть злое железо его обожгло,
Врагом оно было истерзано диким —
Живое его не угасло тепло
И к жертвам готовность великим.
Так партия силу вливала в него,
Таким оно будет, таким оно было,
Таким его Родина наша вложила
В бесстрашного сына, в бойца своего.
Оно не дрожало. Оно измеряло
Победы шаги, словно пульс, на ходу…
Земля распадалась, железо сгорало,
Но билось оно: «Я иду!»
Над Волгой прошло сквозь огонь и руины,
Сквозь ночи стальные Москвы,
Полярные вьюги, пожар Украины,
Гремящие прусские рвы.
Прошло – и теплом своим добрым согрело
Замерзшие ветви венгерских садов,
Разбитой Варшавы-красавицы тело
И в Чехии – стены седых городов.
Прошло – и, услышав в руинах Берлина,
Как тоненьким кто-то рыдал голоском,
Ребенка немецкого в злую годину
Живым согревало теплом.
Таким это сердце России воспели
Народы, что в общую входят семью,—
Безмерно в любви, несгибаемо в деле,
Упорно в работе, бесстрашно в бою.
Сегодня оно триумфально раскрылось
Навстречу заслуженному торжеству,
Литаврами звонко и гулко забилось,
Приветствуя, славя Москву!
Оно, что не дрогнуло в битвах суровых,
Стучало в тот миг горячо,
И слышался шелест в знаменах багровых,
С плечом поравнялось плечо.
На площадь, на ширь, неохватную взглядом,
Вступил трубачей стройно слаженный ряд —
Внимайте!
                Добытого мира парадом
Ты стал, марш Победы, наш славный парад!
Фанфары взлетают. Сияют фанфары.
Призыв золотистый рассыпала медь,—
И залпов удары,
                       и залпов удары,—
Началу парада греметь!
 
 
И залпы в московской дали,
            как благовест, грянули смело.
Шаги загремели о землю,
            штыки с ними двинулись в лад,
Проходят бойцы-северяне,
            их души – с Отчизной всецело,
Железно идут ленинградцы,
            и крепкие рядом карелы,
Герои Прибалтики гордо
            вдоль алых идут балюстрад.
Прошедшие полымя Эльбы,
            пожары берлинского марша,
Несут знаменитые стяги
            всех трех Белорусских фронтов.
Шагают стрелки и танкисты,
            бойцы, генералы и маршал,
Что в Пруссии шли на редуты,
            на штурм кенигсбергских фортов.
Моя поклонись, Украина,
            тем людям великим и скромным,
В названьях фронтов необъятных
            твое они имя несли.
Достойно поведай потомкам
            о подвиге этом огромном,
За что им навек благодарны
            народы советской земли.
Они – москвичи, костромчане,
            они – лесорубы Сибири,
Они – виноделы Кавказа,
            казахских просторов сыны,
Что самоотверженным сердцем
            прикрыли в боях твои шири,
Своею священною кровью
            спасли из пожара войны.
 
 
Фанфары трубят и смолкают,
            всё тишью нежданной объято,
Но бьет барабан.
            Дробно бьет он —
                                     и вдруг
Рокочущий гул нарастает.
            Всё громче и громче раскаты.
Всё —
               зренье и слух.
 
 
По мокрой брусчатке лохматою тканью,
Запачканным шелком, расшитою рванью.
Парчу галунов опустив до земли,
Знамена захватчиков проволокли.
Черна их полотнищ сухая нарядность,
Слова на них злобы полны, похвальбы,—
Банкиров и бирж ненасытная жадность.
Грабительских войн кровянеют гербы.
Кресты криворукие, лапы паучьи,
Драконы костлявые, гордые львы —
Презрительным жестом свалили их в кучи,
Изодранным хламом – на площадь Москвы.
Вы что там постигли, радетели банков,
Тревожась меж зрителей – что впереди?
Урок же, который вам дан спозаранку,
Еще пригодится, поди…
Улыбки вы корчите тут для блезира
И смотрите искоса на Мавзолей…
Глядите – вот день победившего мира,
А стяги – не просто военный трофей.
В них – люда простого немецкого драма,
Клеймо на них банков, где в доле и вы.
Есть злато и ваше средь этого хлама,
Растоптанного посредине Москвы.
От плоти он плоть их презренной гордыни.
Кровавых безумств и опасных затей,
Солдатами мира поверженный ныне
Под ноги желающих счастья людей.
Всю ветошь войны и наживы – под ноги,
И горе тому, кто войну заведет!
Победы парад – торжествующий, строгий —
По площади Красной во славе идет.
 

Перевод С. Ботвинника

 
В багряно блестящей кабине
Пронизывая этажи,
На головоломной вершине
Полет равномерный сдержи!
Любимая, выйдем! Рукою
Тихонько тебя обниму,
С узорных террас над Москвою
 
 
Вглядись в предрассветную тьму…
Вон там, вдалеке, заалело —
Там вспыхнуло солнце огнем,
И ветер стремительно, смело
Их обнял в полете своем.
В кипении света и ветра,
Заре величавой сродни,
На вышке университета
В молчании встали они.
 
 
Рокочущей дали приливом,
Прибоем трудов и забот,
Рожденьем гудков говорливым
Их утренний город зовет.
Вот он распростерся, могучий,
Безмерный, чудесный, большой,
Как жизнь – неустанно кипучий,
Как сердце земли – молодой.
Румянцем окрасились воды,
И вспенены пышно сады,
Зари лучезарные всходы
Над зеленью дальней аллеи,
В теснине у Красных ворот
Встает, закружился, белея,
Высотных домов хоровод.
И в утренней мгле светло-синей,
Потоками звезд замерцав,
Их стены – как искристый иней,
Как глетчера льдистый рукав.
Раскатом внезапного грома
Мгновенно прорезана высь:
С соседнего аэродрома
Ракетные птицы взвились.
Уже, промелькнув метеором.
Несутся в безмерной красе
Над круто отброшенным бором,
Над сизым Можайским шоссе.
На Киев нацелен крылато,
Пробил облака стратоплан,
И вот уже ветром примята
Трава приднепровских полян.
Как близко лежат все просторы,
Все дали, вся ширь, вся земля!
Как сходятся мысли и взоры
На выси всемирной Кремля!
Земле не случалось гордиться
Твореньем такой красоты,
Как дивная эта столица —
Созданье бессмертной мечты.
Счастливец, кто влил свои силы
В единый и мощный поток,—
Чьи руки металл возносили,
Чей звонко стучал молоток,
Кто клал кирпичи терпеливо,
Кто почву ударом рассек,
Кто творчества смелым порывом
Себя возвеличил навек.
 
 
«Ты помнишь, как мы вырастали,
Этаж на этаж возводя,
Вот эти шлифуя детали,
Вот эти ступени кладя?..
Ты помнишь?..» Она замолчала,
Схватясь за перила, глядит,
А город колышется ало,
Как дальнее море, гудит,
Мильонами красок играет,—
И первая вспышка лучей
На стенах домов расцветает
Всё радостней и горячей.
 
 
Струятся рассветные реки,
Вливая лучей волокно
В подоблачной библиотеки
Раскрытое настежь окно.
И солнечных зайчиков стаи
На книгах играют сильней,
Волной золотой устилая
Подножье великих людей.
И, бронзовый, на пьедестале,
Ильич устремляет свой взор
В родные московские дали,
Открытые с Ленинских гор.
И двое строителей рядом
С террасы глядели в тот зал,
Где свет, рассыпаясь каскадом,
Лицо Ильича озарял.
 
 
Как будто вчера лишь впервые
В хранилище люди вошли
И Ленина книги родные,
Как первый свой вклад, принесли.
Нет, нам не забыть эти годы,
Когда, всё стройней и ясней,
Вставал здесь для счастья народа
Дворец жизненосных идей!
Его воздвигали мы оба,
Трудились уверенно мы,
Хотя содрогался от злобы
Мир войн, грабежа и чумы.
Пусть корчится за океаном,
Готовя войну, Уолл-стрит,—
Но знамя над домом-титаном
О мире земле говорит.
Так вспомним единственный в жизни
Тот день – не забудется он:
Залогом побед коммунизма
Лег первый гранит и бетон!
Нам памятен подвиг народа
И ночи в сверканье огня:
Три года промчались, три года,
Так быстро, как будто три дня!
Шипящими звездами сварки
Ты щедро расцвечивал высь.
Сквозь переплетения арки
К тебе мои взгляды неслись.
И мне, улыбаясь лукаво,
Подружки твердили не раз:
«Под небо взберется он, право,
Стремительный твой верхолаз…»
Под небо! Пусть звезды слетают
На зданья стальное плечо
И вспышками искр опадают,
Разбрызгиваясь горячо.
Под небо! Мы знали: возводим
Под небом советской земли
Высокий маяк всем народам,
Чтоб разум и мир расцвели.
И я, комсомолка Полтавы,
Горда, что вложила свой труд
В святилище света и славы,
Отныне стоящее тут.
 
 
На стройке трудясь спозаранку —
Ведь битва была горяча,—
Здесь встретила я, полтавчанка,
Избранника-москвича.
Работала здесь и училась
Под небом, навеки родным.
Здесь сердце младенца забилось
Впервые под сердцем моим.
Я к телу ладонь прижимаю,
И чувствую трепет его,
И в мыслях целую, ласкаю
Его – малыша моего.
Играй же, родимое, ласться,
Толкайся любовно, шутя,—
Зачатое в счастье для счастья
Мое дорогое дитя!
Расти, вырастай, торжествуя!
Вовек не клони головы!
Тебя, как свой дар, приношу я
Под светлое солнце Москвы.
Тебя оно греет. Какие
Огни еще так горячи,
Как эти огни золотые —
Москвы животворной лучи?..
 
 
Пронизаны солнцем чудесным,
Строители встали, стройны.
Над каменным склоном отвесным,
У кромки сплошной крутизны.
«Я сваривал эти вот звенья».
– «Я краном те плиты несла.
Бессмертную радость творенья
Нам наша Отчизна дала.
Руками, подобными нашим,
Таких же рабочих людей
Мы реки каналами вяжем,
Деревья растим средь камней.
Кругом оглядимся безмолвно:
Ты видишь ли с Ленинских гор
Арала шумливые волны,
Туркмении пестрый ковер?
Ты видишь, в лесные массивы
Стальные гиганты вошли
И Волги несметные силы
В Москву на плечах понесли?
Ты видишь, за дымкой тумана,
Где плавни днепровские спят,
Размерно качаются краны,
Плотин поднимается ряд!
И новые звезды России
Сверкают, простор озарив,
И смотрится в дали степные
И светоч для всей Украины
Зажжет у Каховки народ,
И Днепр, оживляя турбины,
В бетонное русло войдет.
Для счастья людских поколений
Мильонами рук возведем
Бессмертные наши строенья,
Как стяг над бессмертным Кремлем…»
Склоненные у парапета,
Глядят они молча вперед,
Туда, где в тумане рассвета
Громада Кремля предстает.
Там, выстроясь неколебимо,
Как доблестных витязей ряд,
Как воины и побратимы,
Могучие башни стоят.
Повиты немеркнущей славой,
Они поднялись над Москвой,
Как мира оплот величавый,
Как символ свободы людской.
Здесь сердце и разум вселенной,
Ее золотое чело…
И солнце, как щит драгоценный,
Над Спасскою башней взошло.
 

1950–1951

Перевод Б. Турганова

 
И снег и дождь…
Чужбины невеселая печать.
Лишь только тополь, гол и тощ,
Ветвями мерзлыми не устает стучать.
Тот южный край,
Обрыв степей над черно-белым морем,
Где ржавый камень, да сухой репей,
Да перекрестья тонких мачт
                        под Хаджибейским косогором.
 
 
Куда его судьбина завела,
Что делать здесь изгнаннику-поэту?
Фортуне покорясь, идти своей дорогой,
Или внимать речам красавицы нестрогой,
Иль в кабаке скучать под звон стекла,
Под шум компании, напившейся к рассвету?
Встречать шпиона острый взгляд
Иль взоры озорных красоток
И слушать пьяный крик солдат,
Орущих песню в сотню глоток?..
Тяжелый год,
Невероятный год,
Год двадцать пятый нового столетья.
Как он, бездомный странник, всё снесет —
И этот гнет, и испытанья эти,
И самодуров тупоумный бред,
И самодержцев, правящих народом?..
О нет, не то предсказывал поэт
В часы прощания со старым годом!
Он вспомнил полночь ту —
Приют их дружный над Невою,
И пунш, взлетевший тенью голубою,
И лиц знакомых каждую черту.
Припомнил он слова надежд святые,
Рылеева горячий тост
И всех друзей, что встали в полный рост
Во имя славы Польши и России.
И вспомнил он, как, замечтавшись вдруг,
Забывший роль хозяина Бестужев,
Внезапное волненье обнаружив,
Подыскивал слова для песни вслух.
 
 
Откуда, из каких глубин,
Будя сердца,
Как тайное оружье, вынес он
Ту песнь про кузнеца?
Как сталь, упругие слова,—
То кровь на них иль просто ржа?
Бестужев пел о трех ножах,
Которые кузнец сковал.
И первого ножа удар —
В живот вельмож и в жир бояр.
И был второй отточен нож
На всех ханжей, на всех святош.
Удара третьего ножа
Царь-батюшка пусть ждет, дрожа.
 
 
«Ну что ж, дай бог!» – так за столом
С Бестужевым Рылеев пел вдвоем,
И все, кто слышал звуки этой песни,
Что пел бунтарь, весь устремись вперед,
Встречали их, как слово доброй вести.
Так начинался двадцать пятый год.
 
 
Седые русские равнины,
Где выть ветрам, снегам мести.
Молчанье снежной Украины.
Степей пустынные пути.
Тот южный край, одетый в лед,
И море, вмерзшее недвижно в небосвод.
Так, значит, тут он тоже не чужак,—
Пусть нет его скитаниям конца —
Здесь тоже знают песню о ножах,
Здесь тоже ждут прихода кузнеца…
 
 
В дорогу! Дождь не кончился еще.
К Лицею путь далек, не скоро быть рассвету,—
И он с собой уносит песню эту,
Укрыв ее плащом.
 

Перевод М. Матусовского

 
Трубы грянут, встанут пары,—
Дробный стук, бряцанье шпор.
Дамы, барышни, гусары
Понеслись во весь опор.
Шляхтичи, негоцианты,
Франты, шпаки, шаркуны,
Шарфы флотских, аксельбанты,
Фраки, узкие штаны.
 
 
Прихотливо танец вьется
В ритме быстром и крутом.
В море гулком отдается
Оркестровой меди гром,
Уплывает вдаль и тает
Над сверкающей волной,
Запах с моря долетает,
Острый и хмельной.
От похмелья иль кручины
Сердце горечь обожгла?
В двери залы Каролина, [59]59
  Графиня Каролина Собанская – любовница генерала де Витта, автора первого доноса царю Александру I на декабристов.


[Закрыть]
Красотой дразня, вошла.
Бархат пелерины
Сбросило плечо,
Он красней рубина,
Светит горячо.
        Оттеняют перья
        Белизну чела.
        Величаво в двери,
        Гордая, вошла.
Медленно, небрежно оглядела залу,
Вдруг преобразилась, взгляд светлее стал.
Ради этой встречи вечер потеряла,
Выбралась на скучный, захудалый бал
Вот он, непокорный виленский пиита,
Ликом беспокойным обернулся к ней.
Молча заслонилась веером раскрытым,
Взором повелела: «Подойди! Скорей!»
 
 
        Не внимай веленью!
        Подави и скрой
        Тайное волненье,
        Дум тревожных рой!
        Мчат мазурки волны —
        Бездна впереди.
        Сердце жажда полнит.
        Страсть, скорей приди!
        Этот шквал опасный
        Захлестнуть готов.
        Манит взор прекрасный
        И беззвучный зов.
        Не внимай призыву!
        Опасайся ты
        Властной, молчаливой
        Бездны темноты!
 
 
Пронизала подлость, лесть и подкуп
Топь великосветскую до дна.
И оттуда выплыла она —
Эта нежногубая красотка,
Чарами бесстыдными сильна.
Темных сил вельможная рабыня,
Предана душой и телом ныне
Шпику и доносчику она.
Королева шумных зал Одессы,
Тема для досужих языков,
Господу графиня служит мессы,
А де Витту дарит свой альков…
 
 
Как поэта близость опьянила!
И, потоком танца увлечен,
Пальцы нежные сжимает он,
На которых чуть видны чернила.
Может, стансы Ламартина
Иль Парни в тиши ночной
Записала Каролина
Этой нежною рукой?
Или свой отказ в передней
Набросала на ходу
На полученный намедни
Нежеланный billet doux? [60]60
  Приглашение на свидание (фр.).


[Закрыть]
Нет, не дерзость светских ухажеров
Вынудила взяться за перо.
Стопки писем спрятаны от взоров
В потайные ящики бюро.
В кабинете, наглухо закрытом,
Грудами бумаг окружена,
Набело строчит донос она,
Для царя составленный де Виттом.
Вновь она читает имена,
Списки заговорщиков листая
Из полков Таврического края,
Киева, Одессы, Тульчина.
Многих и сегодня эта дама
Видит на балу среди гостей —
Пушкина знакомых и Адама
И, быть может, лучших их друзей.
 
 
И на бледное лицо партнера
Пристально красавица глядит…
Мчатся быстрые танцоры.
Громче, трубы!
Звонче, шпоры!
Бал гудит.
 

Перевод А. Ревича