Текст книги "Петербургский врач 7 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Ещё двух фельдшеров, Кулагина и Птицына, мне показали издали. Оба перевязывали больных в бараке и подойти не могли. Три фельдшера на двести человек. Маловато даже для преисподней, а для госпиталя и вовсе несерьёзно.

Сестёр милосердия при отделении числилось восемь. В дневной смене сейчас находились пять, две после ночи спали, ещё одна сопровождала тяжёлого больного в чистую хирургию.

Старшая по бараку, Дарья Семёновна Агеева, оказалась женщиной лет сорока, широкой в кости, с обветренным крестьянским лицом и руками прачки. Говорила она коротко и по делу, и я сразу решил, что с ней можно работать.

Вера Николаевна Зимина была из сестёр-доброволиц: молоденькая, тонкая, с серым от недосыпа лицом и упрямо поджатыми губами. Остальные разносили питьё, меняли бельё и возились с лежачими.

Старший санитар явился на зов сам. Осип Гнатюк, ростом под притолоку, борода лопатой, унтерская выправка и голос, от которого дребезжали стёкла в перегородке.

– Показывайте хозяйство, Яков Наумович, – сказал я. – Начнём с вашей резиденции.

Резиденцией оказалась будка.

Иначе не скажешь: выгородка, наспех сколоченная из досок и старых оконных рам прямо внутри барака, ближе к перевязочной. Стёкла были разномастные, два треснувших, одно заклеено бумагой. От звуков барака будка не спасала совершенно: стоны, кашель и лязг посуды проходили сквозь доски, как сквозь марлю.

Накурено внутри было так, что воздух можно было резать ножом.

Стояли четыре стола. Три завалены бумагами, четвёртый у окна пустовал. За ним сидел Свербеев, пока не свалился с воспалением лёгких. Истории болезни лежали грудами, заляпанные чернилами и кое-где кровью. Писали их, похоже, прямо между перевязками, не снимая фартуков.

На тумбочке пыхтел самовар, вокруг него валялись крошки, куски пиленого сахара и окурки. На вешалке вперемешку висели шинели и клеёнчатые фартуки в бурых разводах. От фартуков тянуло гноем на всю будку.

В углу стоял эмалированный рукомойник с педалью, под ним лужа. У стены продавленный клеёнчатый диван, застеленный шинелью. На нём врачи по очереди спали в дежурства, если выпадал свободный час. И еще железный шкаф, в котором хранились дорогие лекарства и обезболивающие.

– Стол Свербеева теперь мой, – сказал я. – А первое распоряжение простое. Грязные фартуки отсюда убрать. Совсем. Для них место в перевязочной, отдельно от чистых. Окурки и крошки вымести. Лужу вытереть. Здесь вы едите, пишете и иногда спите. Если будете тащить сюда гной на одежде, скоро сами ляжете на койки, а заменить вас некем.

Я посмотрел на самовар.

– Самовар можете оставить. Самовар ни в чём не виноват.

Гольдин впервые за утро едва заметно улыбнулся.

– Слушаюсь. Сейчас распоряжусь.

– Распорядитесь и догоняйте. Я пошёл смотреть отделение.

Барак был длинный, как вокзальный перрон, и такой же тесный. Бывший склад: кирпичные стены, дощатый пол, ряды коек и нар в два яруса, между ними проходы, где двоим с носилками не разойтись.

Под потолком висели керосиновые лампы, но днём от них не было никакой пользы. Свет шёл от запотевших окон, серый и мутный. Топили жарко, воздух стоял плотный, спёртый.

И гул.

Стон на десятки голосов, разговоры, лязг железных тазов, чья-то монотонная ругань и поверх всего тяжёлый влажный кашель. То здесь, то там, будто барак перекликался сам с собой.

Я пошёл по проходу, и с коек на меня смотрели. Кто с надеждой, кто с полным безразличием. Один, с забинтованной головой, вслух и подробно объяснял, что он думает про лазарет, кашу и войну в целом. По существу возразить было нечего.

Система здесь не работала. Это стало видно с первых двадцати шагов.

Сестра бежала через весь барак с поильником, потому что её позвали в дальний конец. Другая несла таз в противоположную сторону. Тяжёлые лежали вперемешку с выздоравливающими. У некоторых бинты были сухие, заскорузлые, давно промокшие насквозь и снова высохшие.

Посреди этого двое санитаров несли покойника, накрытого с головой. Несли через главный проход, мимо десятков раненых. Те провожали носилки глазами. Каждый примерял их на себя.

– Стоять.

Санитары остановились.

– С этой минуты умерших выносить вдоль стены и через дальний торец, в обход. Не через середину. Эти люди должны видеть, как отсюда выписываются, а не только как выносят. Понятно?

– Так точно, – прогудел Гнатюк.

По глазам было видно: понятно ему прежде всего то, что появилось новое начальство и спорить пока не стоит.

Подошёл Гольдин с журналом под мышкой. За ним подтянулись Мухин, Снегирёв, Савельев и Агеева.

– Говорю один раз, потом работаем. То, что здесь сейчас, это не отделение, а склад больных. Вы не виноваты: вас слишком мало, и вы сделали больше, чем могли. Но с этой минуты начинаем наводить порядок.

Я указал вдоль барака.

– Будет три основные зоны. Идущие на поправку переводятся в самый светлый и спокойный конец, но не под промёрзшие окна. Им нужен сон, еда и меньше шума. Тяжёлые, которым ежедневно нужны перевязки и вмешательства, лежат ближе к перевязочной и сестринскому посту. Агонирующие и безнадёжные получают отдельный угол за ширмами, тоже рядом с сестрой. Не для того, чтобы их бросить, а чтобы они не умирали на виду у всего барака.

Агеева кивнула. Снегирёв записывал.

– Подозрение на рожу, столбняк или газовую инфекцию в эти три зоны не входит. Таких сразу отделять от остальных и звать врача. Для газовых выделим отдельную подсобку у дальнего торца. Гнатюк, её освободить, вымыть, поставить стол и печку проверить.

– Сделаем.

– Теперь повязки. Кто отдирает присохшие бинты насухо?

Пауза была красноречивая.

– Иногда все, – честно сказал Гольдин. – Если размачивать, перевязка идёт вдвое дольше. А у нас их по сотне в день. Стараемся осторожно.

– Знаю. Но, срывая марлю, вы рвёте грануляции и сгустки. Рана снова кровит, больной получает лишнюю боль, а заживление отбрасывается назад. С сегодняшнего дня присохшую повязку сначала отмачивать тёплой кипячёной водой или обычным солевым раствором. Насухо не драть. Начнём с десятка грязных, отёчных и обильно гноящихся ран. Пятипроцентный раствор. На ведро кипячёной воды полтора фунта соли. Раствор прокипятить, отстоять, перелить в закрытые чистые бутыли и подписать время приготовления.

Я посмотрел в сторону перевязочной.

– Ещё одно. Нужно поставить второй стол в перевязочной и операционной, но работать на двух одновременно будем только при аврале, когда уже некуда деваться. В обычный день один стол подготовительный, за перегородкой, второй рабочий. На подготовительном снимают наружную повязку, моют кожу и укладывают больного. Открытую рану там не ковырять. На рабочий стол больной поступает уже готовым.

– А если сразу десяток тяжёлых? – спросил Мухин.

– Тогда разворачиваем второй рабочий стол, но с отдельными инструментами, отдельным тазом и отдельной сестрой. И только если иначе люди будут умирать в очереди. Скорость не стоит того, чтобы перенести гной из одной ноги в другую.

Возражений не последовало.

– Теперь делаем первичный осмотр всех. Именно первичный. Я не собираюсь сегодня подробно изучить двести историй и разобрать каждую рану до дна. Наша задача найти тех, кто не доживёт до завтрашнего обхода, если мы сейчас пройдём мимо.

Я распределил работу:

– Гольдин идёт рядом с журналом. Снегирёв смотрит температуру и последние записи. Мухин проверяет пульс у тяжёлых. Савельев с Агеевой идут на две койки впереди и открывают только подозрительные повязки: запах, промокание, нарастающая боль, отёк, кровь. Остальных я осматриваю поверхностно и вернусь к ним потом. На койке не задерживаемся без причины. Лицо, сознание, дыхание, пульс, живот, конечность, повязка. Если вижу опасность, останавливаемся.

– Так мы всё равно до ночи не закончим, – сказал Гольдин.

– Значит, закончим ночью.

И началось.

Первые койки шли медленно. Потом каждый понял свою часть работы, и дело ускорилось.

Я не делал полноценного обхода. Это была сортировка после крушения поезда. Один взгляд на лицо, два вопроса, рука на пульсе, проверка дыхания, живота или повреждённой конечности. Повязки снимали только там, где были явные признаки беды. В журнале появлялись пометки: срочно, сегодня, завтра, наблюдать, выписка.

У ефрейтора со сквозным ранением плеча грануляции были чистые, красные, зернистые.

– Гипертоническую соль ему не класть. Рана чистая. Вазелиновая марля тонким слоем, сверху сухая повязка. Перевязка через день. Кормить с добавкой. Если температура нормальная, кандидат на перевод в выздоравливающие.

– Через сколько выписка? – спросил Гольдин.

– После нормального осмотра решим. Сегодня я его только увидел.

Через три койки лежал пожилой солдат, серый, как земля. Нос заострился, губы пересохли. Он почти не реагировал на голос. Кисти холодные, дыхание редкое, поверхностное. Одеяло над животом стояло горбом.

Я откинул его. Живот был вздут, неподвижен и твёрд. Кожа покрылась мраморным рисунком. Пульс на лучевой не определялся, только слабое биение на сонной. От больного пахло рвотой и чем-то сладковато-гнилым.

– Сколько так?

– Третий день живот, – сказал Мухин. – Сегодня почти не говорит.

Он начал вполголоса про лёд и опий.

– Операцию он не переживёт, – сказал я тихо, чтобы не слышали соседи. – За ширму, ближе к сестре. Морфий под кожу, чтобы не мучился. Смачивать губы. Если просит пить и не рвёт, по глотку. Чистое бельё под него. Операционного материала не расходовать.

Зимина посмотрела на меня так, словно я только что отказался спасать человека, которого можно было поднять одним движением руки.

Ничего. Через несколько недель она сама научится отличать больного, которому нужен нож, от больного, которому остались морфий, вода и человеческое присутствие.

Дальше.

Флегмона предплечья. Срочно вскрыть сегодня.

Культя голени, шестые сутки. Чистая, без отёка. Наблюдать.

Отморожения обеих стоп второй степени. Не сюда, но переводить пока некуда.

Свищ после огнестрельного перелома. Из отверстия торчал грязный тампон, поставленный несколько дней назад и превратившийся в пробку.

– Тампон вынуть, обратно не затыкать. Повязка свободная. Завтра на стол: ревизия свища, проверить кость и свободные отломки.

У койки в среднем ряду я остановился.

Солдат лежал на спине и смотрел в потолок с тем застывшим терпением, по которому сразу видно: болит давно. Бедро было раздутое, багровое, кожа лоснилась. Из раны на передней поверхности торчал короткий обрезок резиновой трубки, почти горизонтально.

– Кто ставил дренаж?

Гольдин сглотнул.

– Я. Вчера.

– Почему сюда?

– Трубка вошла по раневому каналу.

Я положил ладонь на нижнюю поверхность бедра и осторожно надавил. Из верхней раны, мимо трубки, толчком вышел густой зловонный гной. Солдат зашипел.

– Он лежит на спине. Отделяемое стекает вниз и скапливается под мышцами. Верхняя трубка этот карман не опорожняет.

– Я думал сделать разрез снизу, – сказал Гольдин. – Но там седалищный нерв и сосуды. Не решился.

– И правильно, что не полезли один. Здесь нужна анатомия и нормальный доступ, а не удар скальпелем наудачу. На стол. После осмотра предплечья.

Флегмону предплечья мы вскрыли первой. Она была поверхностнее и грозила распространиться вдоль фасций. Мухин давал хлороформ, Савельев следил за пульсом. Я сделал широкий разрез, тупо раскрыл полость, проверил пальцем затёки и оставил свободный дренаж. Инструменты после этого ушли в кипятильник.

Затем принесли больного с бедром.

Полного глубокого наркоза я не хотел: солдат был истощён лихорадкой. Но и резать кожу и фасцию под пятнадцать случайных капель не собирался. Савельев подавал хлороформ, следя за дыханием и пульсом. Я дождался, пока больной перестал отвечать, напрягаться и отдёргивать ногу.

Его повернули на здоровый бок. На задненаружной поверхности бедра прощупывался напряжённый горячий карман.

Я наметил место в стороне от проекции седалищного нерва. Рассёк кожу достаточно широко. Клетчатку разделил тупо зажимом и пальцем. Фасцию открыл под контролем зрения.

Гной хлынул в подставленный таз. Не струёй из маленькой дырки, а тяжёлым потоком, с сукровицей и обрывками тканей.

Мухин невольно отступил.

– Таз ближе, – сказал я.

Когда полость стала пустой, я осторожно ввёл палец и проверил её направление. Верхняя рана действительно сообщалась с нижним карманом.

Только после этого провёл по стенке уже существующей полости длинный сомкнутый корнцанг. Гольдин направлял инструмент сверху. Мы захватили конец широкой резиновой трубки и вывели её через нижнюю контрапертуру.

– Вот теперь это дренаж, – сказал я. – Трубка проходит не через здоровое бедро, а через гнойную полость. Верхний конец входит в старую рану, нижний выходит в зависимой точке. Никаких слепых проколов насквозь.

Гольдин смотрел внимательно.

– Запомните простую вещь. Гнойная хирургия действительно похожа на водопровод, но одной трубы мало. Надо ещё убрать мёртвые ткани и не повредить по дороге сосуд или нерв.

Я промыл полость тёплым физиологическим раствором без давления.

– Трубку подшить за оба конца. Повязку менять по промоканию. Количество и запах отделяемого записывать. Утром я осмотрю снова.

Мы вернулись к койкам.

Дальше шли быстро, пока в третьем ряду я не остановился у молодого солдата с осколочным ранением голени.

Повязка была почти сухая, но нога выше неё заметно отекла. Кожа бледная, с грязновато-жёлтыми и багровыми пятнами. Солдат жаловался не столько на боль в самой ране, сколько на распирание во всей голени.

Я осторожно надавил пальцами на кожу.

Под ними хрустнуло. Мелко и сухо, как снег под каблуком.

Крепитация.

– Сколько времени отёк растёт?

– С утра, – ответила Агеева. – Вчера такого не было.

Пульс был частый, лицо землистое. Отделяемого почти не было, зато из-под повязки тянуло сладковато-гнилым.

– Подозрение на газовую флегмону. Немедленно в отдельную подсобку. Больше никого туда не заводить. Отдельные инструменты, отдельные фартуки. Всё использованное бельё после операции сжечь или отправить в дезинфекцию отдельно.

– В операционную не нести? – спросил Мухин.

– Нет. Чистую операционную закрывать ради него не будем. Гнатюк, подсобка готова?

– Почти.

– Значит, через пять минут должна быть готова.

Пока санитары переставляли стол, я осмотрел ногу ещё раз. Отёк не доходил до колена, крепитация определялась главным образом по передненаружной поверхности голени. Стопа была тёплой, пульс на тыльной артерии слабый, но ощущался. Возможно, процесс ещё оставался ограниченным.

Я не стал обещать себе, что сохраню ногу. При газовой инфекции подобные обещания быстро превращаются в эпитафии.

Больному дали хлороформ. На этот раз наркоз требовался полноценный, хотя и с постоянным контролем пульса и дыхания.

Я сделал длинные продольные разрезы над поражёнными мышечными ложами, рассёк напряжённые фасции и раскрыл глубину. Из тканей вышли пузырьки газа. Часть мышц была тусклой, серо-бурой, не кровила и не сокращалась при раздражении.

Эту мышцу я иссекал без жалости.

Там, где волокна оставались красными, кровили и сокращались, я их сохранял. Проверил соседние ложа. К счастью, задняя группа мышц выглядела жизнеспособной, выше колена изменений не было.

– Смотрите, – сказал я врачам. – Эти микробы размножаются без доступа воздуха. Воздух им враждебен, но сам по себе больного не спасёт. Спасает удаление всей мёртвой ткани. Если оставить хоть один погибший мышечный карман, инфекция пойдёт дальше.

– Ампутация? – спросил Гольдин.

– Пока нет. Процесс ограничен передней группой. Но это решение действует только до следующего осмотра. Отёк поднимется выше, появится новая крепитация, потемнеет стопа или начнёт падать пульс – ампутируем без разговоров.

Рану оставили полностью открытой. Никаких плотных тампонов. Только рыхлая марля и свободный отток.

– Отдельный пост, – приказал я Агеевой. – Пульс, температура, дыхание и граница отёка каждый час. Границу отметить чернильным карандашом прямо на коже. Через два часа я осмотрю снова. Потом ещё через четыре. Ночью при малейшем ухудшении будить меня или звать Вельского.

После операции подсобку закрыли. Инструменты отправили в отдельное кипячение, фартуки сняли у двери, пол и стол залили дезинфицирующим раствором. Обычные перевязки там больше не проводились.

К первичному осмотру мы вернулись только после короткой передышки.

Теперь шли ещё быстрее. Я повторил:

– Ищем только очевидную угрозу жизни. Всё остальное помечаем и возвращаемся завтра.

На большинство уходила минута, иногда меньше. Лицо, несколько слов, дыхание, пульс, температура по журналу, живот, состояние конечности, запах и вид повязки. Если ничего тревожного – дальше. Если сомнение – ставили знак в журнале и открывали повязку.

Несколько раз приходилось останавливаться.

У одного обнаружили начинающийся затёк под лопаткой. У другого шина пережимала отёкшую голень и пальцы уже синели. У третьего под повязкой продолжалось медленное венозное кровотечение. Ещё двоих я перевёл в группу тяжёлых из-за лихорадки и спутанного сознания.

Второй рабочий стол мы так и не развернули. Аврала не было, а превращать перевязочную в потенциальную зону заражения ради нескольких сэкономленных минут я не собирался. Подготовительный стол за перегородкой уберет часть простоев, и этого пока хватит.

Потом начали сортировку. Гнатюк с санитарами передвигал койки и перекладывал людей по нашим пометкам. Барак ворчал, скрипел, ругался и понемногу приобретал осмысленный вид.

Выздоравливающие ушли в более тихий конец. Тяжёлые оказались ближе к перевязочной. За ширмы возле сестринского места перенесли четверых.

Пожилой солдат с перитонитом умер ближе к вечеру. Агеева успела дать ему морфий, Зимина сидела рядом и смачивала губы. Вынесли его вдоль стены через дальний торец. Большинство раненых даже не заметили.

К сумеркам мы добрались только до середины барака.

Керосиновые лампы зажгли рано. Я выпил стакан чая, не почувствовав вкуса, и продолжил.

Последнюю койку осмотрел уже около половины девятого вечера.

Это не был настоящий полный обход. Я не знал ещё половины диагнозов, не видел многих ран и не прочёл большинство историй болезни. Но теперь хотя бы понимал, где лежат люди, способные умереть этой ночью, кому нужна операция утром, кого можно перевести в выздоравливающие и чьи повязки допустимо не трогать до завтра.

Гольдин писал без остановки и извёл, кажется, половину журнала.

Перед уходом я снова осмотрел больного с газовой флегмоной. Граница отёка не поднялась выше чернильной линии. Новая крепитация не появилась. Пульс оставался частым, но не слабел. Мышцы в открытой ране выглядели так же, как после операции.

Пока держались.

Больного после перевязки бедренной артерии тоже проверил. Он пришёл в сознание, пил тёплый чай по ложке. Пульс снизился до ста двадцати. Стопа оставалась бледной и прохладной, но пальцами он шевелил и прикосновение чувствовал.

Не победа. Но и не поражение.

Когда я наконец надел сюртук, спина не разгибалась, пальцы правой руки сводило, в глазах рябило от белой марли и серых лиц.

Я пошёл через тёмный двор в контору к Сазонову. Мне сказали, что он еще здесь.

Он сидел при лампе над теми же ведомостями и, по-моему, за весь день почти не вставал.

Я доложил коротко:

– Утром аррозивное кровотечение из поверхностной бедренной артерии. Сосуд перевязан выше и ниже повреждения. Больной жив, стопа пока жизнеспособна, наблюдаем. Кроме того, три вмешательства: вскрытие флегмоны предплечья, контрапертура глубокого затёка бедра и радикальная обработка газовой флегмоны голени. Газовый больной пока без распространения выше колена, но вопрос об ампутации не снят.

Сазонов поднял глаза.

– Ясно.

– Ещё первично осмотрены все двести шесть человек. Именно первично, подробный обход начну завтра. Отделение разделено на зоны. Введено отмачивание присохших повязок. Гипертонические повязки пока только на десяти больных, с учётом результатов. Подготовительный стол отделён от рабочего. Второй рабочий будем разворачивать только при аврале. Газовых изолировали в отдельной подсобке. Умерших носят в обход.

– Списки на выписку?

– Завтра к полудню. Сегодня я физически не успел проверить кандидатов как следует.

Сазонов слушал не перебивая.

– Всё верно делаете, – сказал он наконец. – Всё по уму. Энергии в вас много, доктор, дай бог каждому. Только, боюсь, особой пользы от этого не будет.

– Это почему же?

– Потому что вы у себя в бараке наведёте порядок, а война завтра привезёт ещё тридцать таких же. И послезавтра ещё. Вы порядок строите, а поток его размывает. Я здесь это уже год наблюдаю.

Он снял очки и потёр переносицу.

– Хотел бы ошибиться. Искренне хотел бы. Работайте. Да, в общей ординаторской вам отведён стол у окна. Бумаги держите там, а не в бараке. В бараке бумаги гниют вместе со всем остальным.

Спорить я не стал.

Отчасти он был прав. Порядок в одном бараке войну не лечит.

Я попрощался и вышел.

Двор лежал тёмный. Из окон терапевтического корпуса доносился глухой кашель. Возле мертвецкой снова стояли сани.

У ворот я поднял воротник и зашагал к дому.

Десять минут по морозу немного вправили голову. День вышел суматошный, но не бестолковый. Я не вылечил двести человек и даже не разобрался толком с большинством из них. Зато теперь знал, кто может умереть ночью и почему.

Настоящая работа начнётся завтра.

По дороге я зашёл в аптеку и купил аптекарские весы. Они мне ещё пригодятся.

Потом свернул в наш двор и остановился.

Нет, сон пока откладывался.

У поленницы, притопывая на снегу и пряча руки в рукава, стояли трое мужчин. Лицом к моей лестнице и явно кого-то ждали.

Увидев меня, они разом подобрались.

Объявление вышло в утреннем номере.

Значит, по мою душу.

* * *

Глава 13

Один здоровенный, в картузе, двое поменьше. Хм, точно не грабители: грабители не топчутся час на морозе у чужой поленницы, да и лица не те. Лица просительские. Время подходящее, в объявлении стояло с семи до девяти. Стоять на таком морозе – само по себе рекомендация.

– Ко мне, господа? По объявлению?

– Так точно, – ответил за всех самый плечистый и, несмотря на холод, стянул с головы помятый картуз.

– Тогда порядок такой. Я поднимаюсь, вы заходите по одному. Кто первый пришел, тот первый и идет. Остальные ждут во дворе.

Разговаривать я решил во второй квартире. В свою пускать незнакомых людей не хотелось, а эту им все равно показывать. Я принес от себя лампу, табурет и банку крупной соли, лампу поставил на подоконник. Печь топилась, лед со стекол сползал, но от стен еще тянуло холодом. Лампу я поставил так, чтобы свет падал на дверь: кто входит, тот весь на виду. Старый прием, работает безотказно.

Первым вошел мужчина неопределенного возраста в потертом пальто. Снял шапку и поклонился. Взгляд заискивающий, бегающий.

– Прохор Зотов, господин доктор. Бывший ротный фельдшер. Имею опыт по земской больнице. Фармакопею знаю-с, латынь разумею.

Говорил он хорошо, но от него тянуло мятными леденцами. Дешевый способ перебить вчерашний перегар. Лицо одутловатое, на носу и щеках красная сеточка лопнувших капилляров. Стаж у сеточки многолетний.

– В земской я при докторе Успенском состоял, в Костромской губернии, – частил он дальше. – Порошки развешивал, микстуры готовил по прописям, банки ставил, кровь пускал. Все могу-с, вы только испытайте.

Может, и состоял. Может, даже развешивал. Лет десять назад, пока не начал злоупотреблять.

– Фармакопею, значит, знаете, – вздохнул я. Не хотелось поступать жестко, но куда деваться. А может, и что-то поймет сейчас. Маловероятно, но все-таки.

– Руки вперед вытяните. Пальцы растопырьте.

Он сообразил, к чему это, и на секунду замялся. Но руки вытянул, что делать. Кончики пальцев мелко, противно дрожали.

– Это с холоду, господин доктор, – быстро сказал он, заметив мой взгляд. – Второй час во дворе стоим-с.

– С холоду дрожь крупная, всем телом. А такая – от другого. Я писал в объявлении: трезвость. Увы. Ступайте.

– Господин доктор, – он понизил голос, – я ведь и за тридцать пойду. И за двадцать пять, на испытание. Вы человека без куска хлеба оставляете.

– Кусок хлеба у вас есть, вы его пропиваете. Это разные вещи.

Он приоткрыл рот, собираясь возразить, посмотрел мне в лицо и передумал. Махнул рукой, как человек, которому отказывают не в первый раз, и побрел вниз по лестнице. Внизу хлопнула дверь.

Жаль его? Да, конечно. Но я не могу поставить под угрозу жизни больных. Уйдет в запой, температурный режим помещения нарушится, и конец всему.

Вторым поднялся здоровенный плечистый парень с широким простодушным лицом, тот самый, что отвечал за всех во дворе.

– Трофим Шилин, вашбродь! Санитаром был, в Первом Сибирском корпусе! Силы во мне много: тяжести носить, полы драить, дрова колоть – все могу. Как вол работать буду!

Он стоял посреди пустой кухни, как шкаф, и мял в руках картуз.

– Где раненых таскал?

– Под Ляояном, вашбродь, и на Шахэ! С позиций до перевязочного, по восемь верст случалось. Двоих разом уносил, коли легкие.

– Верю.

– А еще я, вашбродь, покойников не боюсь! Иные брезгуют, а мне что. Человек и человек.

– Ценное качество.

Я посмотрел на его руки. Крестьянские, привычные к плугу и топору. Пальцы толстые, как сардельки, под обломанными ногтями многолетняя грязь, которую не возьмет никакое мыло.

– Сила – это хорошо, Трофим, – сказал я мягче, чем собирался. – А весы аптекарские знаешь? Миллиграммы отмерить сумеешь?

– Никак нет, вашбродь! – бодро гаркнул он. – Но вы покажите, я мигом обучусь!

Не обучится. Мужик честный, работал бы как вол, тут он не соврал. Только гирьку в полграна он этими пальцами даже не подденет. В барак бы его, санитаром, – там бы ему цены не было. Но в барак нанимаю не я, а сюда он не годится. Ему бы труд попроще, а у меня не дровяной склад.

– Подожди пару дней. Мне сперва нужен человек с опытом. Если никого не найдется, поговорим с тобой еще раз.

Он потоптался, надел картуз, снова сдернул его на прощание. Просиял так, будто его уже взяли, и загрохотал сапогами по ступеням.

Двое из троих мимо. Что ж, объявление свою работу сделало: отсеяло город до трех человек, а дальше уже приходится самому.

Третий вошел тихо. Жилистый мужчина лет тридцати пяти, одет бедно. Шинель, старая выцветшая гимнастерка без погон, стоптанные сапоги. Но гимнастерка выстирана, воротничок подшит свежей белой тканью, а сапоги вычищены дегтем до блеска. Бедность бывает разная. Эта опрятная.

– Имя?

– Семен Лутков, господин доктор.

Голос спокойный, без заискивания. Он молча достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист.

– Рекомендация от старшего ординатора Мукденского госпиталя. Работал старшим санитаром, прикомандированным к аптеке. За провизора не могу, но кое-что умею. Помогал во всем.

Я развернул лист. Бумага настоящая: штамп госпиталя, подпись, казенные обороты. Но больше бумаги мне понравились его руки. Жесткие, рабочие, с аккуратно подстриженными чистыми ногтями. На войне чистые ногти не щегольство, а характер.

– Почему из Мукдена ушел?

– Ранен был. В плечо, выздоровел, но в строй не вернули, списали в тыл. С тех пор кормлюсь поденной работой: грузил на станции, дрова пилил. Работа эта не по мне, я к аптечному делу привык. Да хоть бы даже не в аптеке работать, а чем-то поприличней заниматься.

– Что в аптеке делал?

– Посуду мыл и стерилизовал. Порошки растирал в ступке и развешивал, под надзором провизора. Сигнатуры клеил, растворы разносил по отделениям. Спирт принимал и сдавал по записи, до золотника. За полгода недостачи не случилось ни разу, о том в бумаге сказано.

Про спирт он ввернул не зря. Понимает, о чем на самом деле спрашивают, когда спрашивают про аптеку.

– Сигнатуры читать умеешь?

– Печатные разбираю. Латыни не знаю, но названия помню на вид: где кислота, где опийная настойка, где наружное. Путать их нельзя, с этого в аптеке служба и начинается.

Правильный ответ. Хуже нет помощника, который знает наполовину и стесняется переспросить.

Из саквояжа я достал деревянную коробочку с латунными весами и набор гирек размером с ноготь. Рядом поставил соль.

– Отвесь мне один скрупул и два грана. Соль вон из банки.

Скрупул и два грана – это чуть больше грамма с третью. На глаз такое не отвесишь, тут либо умеешь работать с весами, либо нет.

Семен не суетился. Проверил, ровно ли стоит коромысло, взял пинцет, привычным скупым движением подцепил крошечные гирьки и положил на чашу. Потом кончиком ножа отсыпал соль на другую, по нескольку крупинок за раз, пока стрелка не замерла посередине. Ни одна крупинка не упала мимо.

Я удовлетворенно кивнул. Семен тем временем окинул взглядом пустую кухню и закрытую дверь в комнату.

– Господин доктор, – вдруг сказал он, кивнув на дверь. – Если вы тут аптеку под мази или капли разворачивать думаете, пустая комната вам не сгодится. Полки нужны.

Я прищурился:

– И что предлагаешь?

– Плотницкое дело я от отца знаю, рукастый. Инструмент свой есть. Купите сосновых досок и гвоздей, я за день ту комнату от пола до потолка полками зашью. Хоть под банки, хоть под бутыли. Все по отвесу сделаю, не рухнет. Даже красиво будет, глаз порадуется.

Идеальный кандидат. Чистоплотный, исполнительный, аптекарь и плотник одновременно. Такие на дороге не валяются.

– Условия такие. Жалованье сорок рублей в месяц. Жить будешь здесь же, на кухне, койку купишь себе сам. Деньги на еду выдаю отдельно. Но два правила. Первое: ни капли спиртного. Ни по праздникам, ни с мороза. Второе: все, что происходит в этой квартире, все, что мы тут будем варить, резать или прибивать, – тайна. От всех. Понял?

– Понял, господин доктор. – Семен серьезно кивнул. Ни удивления, ни лишних вопросов.

– Спрашивай, если есть что.

– Один вопрос. Харчи – сам себе готовлю?

– Сам, на этой плите. Деньги на еду отдельно, я сказал. Пить чай ко мне не набивайся, я его пью один.

– Понял, – повторил он, и мне показалось, что в глазах у него мелькнуло что-то похожее на одобрение. Наверное, правильно, что я поначалу выгляжу суровым. Таков привычный образ хорошего начальника. А дальше посмотрим. Все будет зависеть от него.

– Ночевать когда переберешься?

– Завтра с утра, если позволите. Койку днем куплю на толкучке, а до этого и на полу перебьюсь, у печи. Мне не привыкать.

– Полки по трем стенам, от пола до потолка. Проходы чтобы остались, у окна место под стол. Печь топить придется так, чтобы держалось тепло, но не жара. Градусник повешу сам и покажу, что мне нужно. Даже не один градусник, а несколько. Вдруг один сломается.

Семен кивал, глядя уже не на меня, а на стены. Прикидывал доски.

Внизу загремело, по лестнице затопали, и в дверь просунулся Ковалев.

– Господин доктор, принимайте товар.

Двое китайцев-грузчиков втащили одну за другой четыре корзины, переложенные соломой. Склянки с широким горлом, литровые бутыли, аптечные банки. Я вынул одну наугад, посмотрел на свет, провел пальцем по горлышку. Чистая, без сколов. Вынул еще пару из другой корзины, потом из третьей. То же самое. Ковалев наблюдал молча и спокойно. Понимал, что принимают товар, а не проверяют его честность. Первая партия, сотни полторы.