Текст книги "Петербургский врач 7 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

И ничего.

Кулак уперся в сталь. Корсет. Спереди, по всей середине живота, стояла планшетка – стальная пластина от груди до низа, а бока держал китовый ус. Она была зашнурована в футляр, и продавить этот футляр не смог бы и Сомов вместе со своей лошадью. Толкнул еще раз, сильнее. Без толку. С тем же успехом можно делать этот прием рыцарю в латах.

– Что? – изумленно просипели сзади.

Я обернулся. Ротмистр стоял в двух шагах, доставая наган. Ствол поднимался, ходил ходуном, лицо белое, глаза бешеные. Он видел, как чужой мужчина тискает его жену, и больше не видел ничего.

– Застрелю!

Времени на переговоры не оставалось. Я опустил женщину, шагнул к нему – он не ждал, что к стволу шагают навстречу, – и с левой, коротко, в челюсть. Вложился корпусом, как учили. Ротмистр сел на пол, глаза у него поплыли, наган стукнул о ковровую дорожку. Я подобрал револьвер, сунул за пояс, под китель. Потом разберемся.

Нож вышел из-за голенища сам собой. Спасибо, Матвей Кузьмич.

Я повернул женщину на бок, лицом от себя, разрезал платье по спине сверху вниз – шелк разошелся с сухим треском – и следом шнуровку корсета, все перехваты разом. Стрижак не соврал: резал нож так, что бритве оставалось завидовать. Корсет распался, я сдернул его вперед, через планшетку, и отбросил.

Теперь заново. Поднял ее, спиной к себе, кулак под ложечку, выше пупка. Толчок. Второй. Тело в руках висело мешком, и на секунду мелькнуло: поздно. Третий толчок, злой, от души.

Из горла вылетел кусок мяса.

Она вздохнула. Со свистом, судорожно, всем телом – и закашлялась, и это был лучший кашель, который я слышал за последний месяц. Я усадил ее на диванчик, придержал за плечи. Дышит. Хрипло, часто, но дышит. Лицо из синюшного делалось просто бледным, губы розовели. Пульс частил, но это нестрашно. Жить будет.

– Дышите, – сказал я ей. – Не спешите. Глубоко и спокойно. Все позади.

Она смотрела на меня во все глаза и дышала. По щекам текли слезы, обычное дело после такого.

А сзади поднимался ротмистр.

Поднимался он тяжело, держась за стол, и челюсть у него уже начинала припухать. Не сломана ли? Хук вышел на совесть. Но соображение к нему вернулось, к сожалению, тоже. Хотя стоит ли это называть «соображением»?

– Вы… – Он выпрямился. Голос сорвался, он начал снова: – Вы ударили офицера. Вы… вы посмели раздеть мою жену. При всех. Я требую удовлетворения. Дуэль! Немедленно, на первой же станции! Верните мне револьвер, я вас из него же и застрелю, как собаку!

Публика – та часть, что застряла в дверях и все видела, – молчала. И молчание это было нехорошее. Я прикинул, как все выглядело с их стороны: доктор кричал и выгонял всех вон, потом схватил чужую жену, потом ударил ее мужа, отнял оружие, изрезал ножом платье. То, что дама в конце ожила, несколько выбивалось из общей картины, но кто ж в такие тонкости вникает.

– Господин ротмистр, – начал я, – ваша жена умирала. У меня не было времени…

– Молчать! Вы мне ответите!

Сквозь затор в дверях протолкался немолодой подполковник с седыми усами, в накинутой шинели. Комендант поезда. Он оглядел вагон – опрокинутый стул, разрезанное платье, корсет на полу, и остановил взгляд на ротмистре.

– Что здесь происходит?

– Господин подполковник! – Ротмистр вытянулся, насколько позволяла челюсть. – Этот… этот господин напал на мою жену! Сорвал с нее платье! Ударил меня! Я требую…

– Он требует, – сказал подполковник без выражения. – А дама ваша, простите, минуту назад дышала?

– Что?..

– Мне сказали, что супруга ваша умирает, задохнулась куском. Синяя, без чувств. Так мне сказали, и я поспешил. А сейчас она сидит и дышит. Я в медицине не силен, ротмистр, но арифметике обучен: была мертвая – стала живая. Между этими двумя событиями стоит доктор. Какие у вас к нему претензии?

– Он… он ее хватал! Раздел! При публике!

– А еще он, – подполковник повысил голос, – если я не путаю, он кричал на весь вагон, что он врач, требовал всех выйти и пытался вам объяснить, что намерен делать. Публика не вышла, вы не выслушали. Дальше.

– Я требую удовлетворения! Дуэль!

– Отставить. – Голос у подполковника сделался совсем жесткий. – Врач под Красным Крестом, ротмистр. Некомбатант. Вызывать его на поединок вам конвенция не позволяет, честь мундира не позволяет и здравый смысл не позволяет. Вы бы еще полкового священника к барьеру потребовали. Врачей на войне не убивают – ни противник, ни, тем более, свои. А что медицина его выглядела странно… – Он покосился на разрезанный корсет. – Если медицина выглядит странно, она не перестает быть медициной. Дама жива. Остальное – слова.

– Я этого так не оставлю, – глухо сказал ротмистр. – Я буду жаловаться. По команде.

– Ваше право. – Подполковник повернулся ко мне. – А вас, доктор, я попрошу об одолжении. Народ взбудоражен, разговоры пойдут по всему поезду, и к Харбину вы в них будете уже душителем и разбойником. Расскажите людям, что вы делали и почему. Здесь, сейчас, при всех. Считайте, что это просьба.

Разумно. Лучше одна лекция, чем сутки сплетен.

– Извольте, – сказал я. – Только сначала даму нужно увести и уложить. Ей сейчас нужен покой, теплое питье и ничего больше. Горло будет болеть день-два, это пройдет.

Жену ротмистра увела какая-то женщина, накинув на разрезанное платье шаль. Та нашла меня глазами и благодарно посмотрела на меня. Сказать что-то побоялась. Я коротко наклонил голову.

Ротмистр остался – стоял у окна, спиной к публике, и трогал челюсть. Публика же, наоборот, набилась в вагон вся, сколько влезло: затор в дверях рассосался сам собой, теперь все ломились внутрь. Люди – они такие.

– Господа, – начал я. – То, что случилось с дамой, называется закупоркой дыхательного горла инородным телом. Кусок пищи при вдохе, чаще всего при разговоре или смехе за едой, попадает не в пищевод, а в гортань и застревает. Воздух не проходит вовсе. Заметьте главное: человек при этом молчит. Не кричит, не хрипит, не зовет на помощь – молчит, потому что для крика нужен воздух, а воздуха нет. Схватился за горло, побагровел и молчит – значит, дело именно в этом, и счет пошел на минуты. Три-четыре минуты, господа. Потом мозг начинает умирать без воздуха, и никакой врач уже не поможет.

Слушали тихо. Даже официанты застыли у стойки.

– Что делают обычно? Стучат по спине. Сидящему или стоящему человеку стучать по спине бесполезно, а порой и вредно: кусок может провалиться глубже. Дают воду. Воду давать нельзя ни в коем случае: горло закупорено, вода пойдет не туда, и человек захлебнется. Суют пальцы в рот. Пальцами кусок из гортани не достать, а протолкнуть глубже – легко.

– А что же делать-то? – не выдержал кто-то.

– А вот что. В легких у человека даже после выдоха остается воздух, и немало. Если резко сдавить живот под ложечкой, снизу вверх, грудобрюшная преграда – та мышца, что отделяет грудь от живота, – толкается кверху и выжимает этот воздух из легких разом, одним ударом. Воздух вылетает по дыхательному горлу наружу и выбивает кусок, как пробку из бутылки. Вы все видели: с третьего толчка кусок вылетел, дама вздохнула. Для этого приема не нужно ни инструментов, ни лекарств, ничего. Нужны две руки и знание, куда давить. Я обхватываю человека сзади, ставлю кулак выше пупка, ниже ребер, и резко давлю внутрь и вверх. Все.

– А корсет? – спросила пожилая дама из первого ряда, и по тону было понятно, что вопрос этот для нее главный.

– А корсет, сударыня, едва не убил вашу попутчицу. Спереди в нем стальная пластина от груди до живота, бока на китовом усу. Давить сквозь него – все равно что давить сквозь кирасу. Поэтому корсет пришлось снять, а быстрее, чем ножом, его не снимешь. У меня было две минуты. Приношу извинения за платье, но выбор стоял простой: платье или жизнь.

– А ежели человек один? – спросил инженер-путеец. – Подавился, а рядом никого. Тогда как?

– Тогда то же самое, только самому. Кулак под ложечку – и резко наваливаться животом на что-нибудь твердое с краем. Спинка стула лучше всего. Больно, зато живой. Запомните это, господа, я серьезно говорю: прием этот проще перевязки, а спасает вернее многих лекарств. Расскажите женам, детям, денщикам. Подавившихся в России умирает за год больше, чем вы думаете, и почти все – при полной комнате народу, который стучит им по спине.

Публика загудела. Молодежь, судя по лицам, поверила сразу. Пожилой чиновник в вицмундире качал головой:

– Мудрено что-то. Испокон веку подавившегося за ноги поднимали да трясли, и ничего, жили люди…

– Младенца можно и за ноги, – сказал я. – Взрослую женщину пуда на четыре – попробуйте. Заодно посчитайте, сколько времени уйдет.

Тут поднялся офицер, сидевший у стойки. Немолодой капитан-артиллерист, с сединой, с внимательными глазами.

– Позвольте мне, господа. – Он говорил спокойно, и его стали слушать. – Я в молодости, до училища, готовился в Академию художеств. Два года ходил в анатомический театр, рисовал мышцы и кости, устройство человека знаю не понаслышке. Так вот: доктор изложил все в точности. Грудобрюшная преграда – это поршень. Толкните поршень – воздух ударит по трубе и вышибет то, что в трубе застряло. Проще паровой машины. Здесь нет никакого фокуса, здесь одна механика, и механика верная. – Он повернулся к окну, к спине ротмистра. – А если кому-то не нравится, что у человека дыхательное горло и пищевод открываются рядом и кусок может угодить не туда, – так это претензия к господу богу, который нас так устроил. К нему и извольте обращаться. Доктор в этой конструкции не виноват, он ее только чинит.

Тут поднялся еще и Сомов.

– Я тоже скажу, – прогудел он. – В людях я, господа, разбираюсь средне. Зато в лошадях – лучше многих, тридцать лет при них состою. И повидал я лошадиного нутра поболе, чем иные – парадов. Так вот, докладываю: дыхательное горло у всякой твари устроено одинаково и перекрывается одинаково. Захватит лошадь жадный кус, встанет он поперек – и все, готово: бьется, синеет и дохнет, если не помочь. А если она при этом еще и затянута – подпругой ли, ремнями, – то дохнет вдвое быстрее, потому что грудине ходить некуда. Это я вам не из книжек, это я вам с выгона. Доктор вашу кобы… пардон, вашу супругу, ротмистр, от верной смерти вытащил. Приличия – вещь хорошая, я их уважаю. В салоне. А когда смерть за глотку взяла, тут уж не до шелков. Тем более что он русским языком просил всех из вагона выйти. Я слышал. Все слышали.

По вагону пошел небольшой смех.

Ротмистр обернулся. Лицо у него пошло пятнами. Он обвел вагон взглядом, ища, на ком остановиться, не нашел и пошел к выходу. У двери он бросил, ни на кого не глядя:

– Я этого так не оставлю.

Публика расходилась, обсуждая. Пожилая дама допытывалась у капитана-артиллериста про грудобрюшную преграду, чиновник в вицмундире с сомнением качал головой. Сомов заказал водки и потребовал, чтобы я непременно рассказал, что еще у лошади и человека устроено одинаково, и что лошадь – практически человек (наоборот тоже верно). Обед мой давно остыл.

Я вытащил наган и подошел к коменданту.

– Господин подполковник. Это оружие ротмистра. Ему сейчас возвращать не стоит. Передайте сами, когда сочтете нужным.

– Разумно. – Он взял револьвер, откинул дверцу, глянул на патроны и покачал головой. – Заряжен. Полностью. Хороший у вас удар, доктор. – Он спрятал наган в карман шинели. – Жалобу он напишет, не сомневайтесь. И я напишу – рапорт о происшествии, как все было, с показаниями свидетелей. Догадайтесь, какая из двух бумаг будет весить больше.

– Благодарю.

– Не за что. Это вам спасибо.

Я вернулся в купе.

Утром за окном пошли пригороды: мазанки, склады, штабеля шпал, дым над трубами. Поезд сбавлял ход.

Скоро Харбин.

* * *

Глава 10

На перрон я вышел одним из первых. Правая рука готова бросить вещи и выхватить кольт. Может, я зря осторожничал. А может, и нет. Человек, который вчера посреди ресторана тянул наган с намерением стрелять, способен на многое. Особенно когда этот наган ему вернут.

Харбинский вокзал гудел, как мукденский, только богаче: носильщики с тележками, дамы в шубах, торговцы-китайцы с лотками, за оградой орали извозчики. Комендант нашел ротмистра сразу, у его же вагона. Подошел, и при жене и десятке свидетелей вынул из кармана шинели наган и протянул рукояткой вперед.

– Ваше оружие, ротмистр. Рапорт о вчерашнем мною составлен и будет подан по команде, со всеми показаниями. Имейте это в виду, если надумаете жаловаться.

Ротмистр взял револьвер не глядя, сунул в кобуру и застегнул клапан. Челюсть у него за ночь припухла и отдавала синим. На меня он не посмотрел вовсе. И правильно сделал.

Жена его стояла рядом, в дорожной шубке, с муфтой. Она отыскала меня глазами и наклонила голову. Едва заметно, но наклонила. Ротмистр перехватил этот взгляд, побагровел, взял ее под локоть и повел к выходу, как конвойный. Она не обернулась.

– Живите долго, – сказал я вслед вполголоса. – Оба.

Сомов тряс мою руку, как рычаг водокачки.

– Доктор, запомните твердо: понадобится лошадь – только ко мне! Такую подберу, что сама вас домой возить станет, спящего. Но так заходите, без лошади. Я в Новом Городе квартирую, на Большом проспекте, вот вам адрес на бумажке, чтоб не забыли. Я вам про лошадиное нутро и половины еще не рассказал!

– Боюсь представить, что там осталось.

Он захохотал, хлопнул меня по плечу и утонул в толпе вместе со своим багровым лицом.

Харбин я помнил, дорогу спрашивать не собирался. Город делился на три части, и части эти друг друга не слишком любили. Старый Харбин – грязный, глинобитный, с кривыми улицами и вонючими дворами. Пристань – торговая: магазины, конторы, склады, рестораны, все вперемешку, все орет и торгует. И Новый Город – каменный, с прямыми проспектами, где жило начальство дороги и куда грязь старались не пускать. За год войны город распух от тыловой публики. Интенданты, подрядчики, комиссионеры, дамы неясных занятий. Денег здесь крутилось больше, чем во всей остальной Маньчжурии.

Я взял у вокзала извозчика и поехал в Новый Город. Канцелярия Главноуполномоченного Красного Креста сидела, понятно, там, недалеко от вокзала и Управления дороги. Солидный каменный особняк в три этажа, у подъезда казенные сани и щегольская коляска на полозьях. Я отпустил извозчика и вошел.

Внутри было как в министерстве, только победнее. По коридорам ходили люди в форменных сюртуках и в штатском, из-за дверей стучали пишущие машинки – десяток «Ундервудов» разом. Навстречу прошли двое интендантского вида, сытые, с портфелями. Обсуждали на ходу застрявший где-то вагон с перевязочным материалом, и по голосам выходило, что застрял он удачно и торопить его не надо. Я посмотрел им вслед. Марля, йод, спирт – все это ехало сюда вагонами, и на каждом вагоне кто-то грел руки. Ничего нового.

Приемная оказалась душной и прокуренной. У стены ждали военный чиновник с папкой и немолодая сестра милосердия: она вполголоса доказывала чиновнику, что прогонные ей посчитали неправильно, а тот смотрел мимо нее. За столом, заваленным папками и списками, сидел делопроизводитель в очках, с лицом человека, которому все надоело. На столе зазвонил телефон. Он снял трубку, сказал в нее: «После обеда. Я вам русским языком – после обеда», положил и поднял на меня глаза.

– Слушаю вас.

– Врач Дмитриев, прибыл по предписанию. – Я выложил перед ним бумаги. – Из отряда генерала Мищенко.

Он просмотрел предписание, полез в списки. Листал долго, водя пальцем, нашел и постучал ногтем по строке.

– Есть. Дмитриев Вадим Александрович. Вы уже распределены-с. Харбинский сводный эвакуационный госпиталь Российского общества Красного Креста на Пристани, ординатором. Госпиталь большой, работы много, врачей мало. Впрочем, это я про любой наш госпиталь могу сказать.

– Быстро у вас. Я думал, дня три по кабинетам ходить.

– Еще походите, не беспокойтесь. – Он вытянул из стопки чистые бланки. – Это только начало. Женаты?

– Нет.

– Тогда выбор такой. Либо койка в общежитии для врачей при госпитале, либо наем квартиры. На наем положены квартирные деньги, только предупреждаю сразу: квартиры в Харбине нынче дороги, доплата всего не покроет. И не мечтайте.

– Только наем. Общежитие не по мне.

– Дело ваше. – Он сделал отметку. – Все так говорят, а через месяц просятся на койку. Цены тут столичные, а город, между нами, дыра дырой.

Телефон зазвонил снова. Делопроизводитель посмотрел на аппарат с ненавистью и трубку не снял.

Пока он заполнял бланки, в приемную без стука вошел интендантского вида господин в хорошей шубе, положил на стол лист и потребовал подписать немедленно, потому что вагон стоит и простой идет. Делопроизводитель, не поднимая головы, ответил, что подписывает не он, а помощник главноуполномоченного, приема нет, и вообще вагон этот стоит уже вторую неделю и еще неделя ничего не изменит. Господин в шубе побагровел, обещал жаловаться и вышел, хлопнув дверью.

Дальше пошли бумаги. Чуть ли не час я их подписывал и заполнял, а он ходил куда-то наверх заверять. Под конец он выложил передо мной серую книжку с печатью. Денежный аттестат.

– Здесь все расписано. Жалованье ординатора. Столовые. Квартирные по первому разряду: Харбин у нас прифронтовой город первого разряда, не что-нибудь. И полевые порционы, за службу в районе военных действий. – Он развернул книжку ко мне и подвинул чернильницу. – Итого триста двадцать в месяц. Распишитесь вот здесь и здесь.

Я расписался. Триста двадцать рублей. В Петербурге ординатор за сотню считался устроенным человеком, а поручик здесь, на войне, получает восемьдесят. За сто рублей в Харбине можно купить отличную лошадь, Сомов подтвердит. Серьезные деньги. Только платят их не за красивые глаза, а за тиф, за гной и за то, что не всякий доктор уезжает отсюда своим ходом. Казна умеет считать.

– В госпиталь желательно явиться сегодня, – сказал делопроизводитель, пряча мою расписку. – Главный врач там Сазонов, Глеб Ермолаевич. Человек он… – Делопроизводитель поискал слово, не нашел и махнул рукой. – Сами увидите. Следующий!

На улице я взял рикшу – они стояли у тротуара целой шеренгой. До госпиталя дело терпело. Сначала, по уговору с Ракитиным, следовало зайти в одно место на Пристани.

Рикша, жилистый китаец в ватной куртке, подхватил оглобли и побежал. Спокойно, без напряжения. Коляска катила вниз, и город менялся на глазах: каменные особняки кончились, пошли дома попроще, лавки, склады, вывески в два языка. На Китайской улице было не протолкнуться. Ломовые с ящиками, офицеры, приказчики, китайцы с коромыслами. У ресторана спорили двое подрядчиков, и по красным физиономиям было видно, что спор идет давно.

За квартал до нужного переулка я расплатился и дальше пошел пешком. Подъезжать к такому месту не стоило.

Лавка нашлась в переулке между часовой мастерской и харчевней. Маленькая, в одно окно. На витрине веера, костяные божки, шелковые кисеты, дешевые вазы – сувенирная мелочь для публики, которая везет из Маньчжурии «китайщину». Я толкнул дверь. Звякнул колокольчик.

За прилавком стоял немолодой китаец в суконной поддевке, с постным неподвижным лицом. Я поставил чемодан, не спеша осмотрел товар, взял божка, повертел, вернул на место.

– А нет ли у вас чего-нибудь совсем особенного? Срочно подарок нужен, в Петербург посылать.

Это был пароль.

– Есть и особенное, – сказал продавец, не меняясь в лице. – Только не на витрине держим. Извольте пройти.

Он откинул доску прилавка, пропустил меня в заднюю комнату и показал на узкую лестницу наверх. Сам остался внизу.

Наверху была дверь, я постучался и вошел. Маленькая квартира в две комнаты: стол, венские стулья, железная кровать под серым одеялом, на подоконнике пыльная герань. Жилье конторщика средней руки, каких на Пристани сотни. Отличалось оно от такого жилья одним: из окон просматривался весь переулок в оба конца.

У окна стоял человек лет тридцати, в штатском. Серая тройка, крахмальный воротничок, галстук. Рост средний, сложение среднее, волосы русые, лицо из тех, что забываешь, пока смотришь. Для его службы такое лицо дороже любого оружия.

– Вадим Александрович. Проходите, садитесь. Азаров, Николай Богданович. Поручик. Андрей Платонович о вас предупредил и описал подробно. Как доехали?

– С приключениями, но целым.

– Знаю. История с ротмистром до нас уже дошла. – Он чуть усмехнулся. – Быстрее вашего поезда. Комендант, кстати, наш добрый знакомый, человек толковый. Жалобу похоронят быстро, не думайте о ней.

– Да я и не думал.

– Тем лучше. – Он сел напротив, положил руки на стол. – В канцелярии Креста были?

– Был. Распределен в эвакуационный госпиталь на Пристани. Ординатором.

– Знаю. Потому что распределяли вас мы. Госпиталь для нашего дела удобный. Пристань, рядом склады и река, Фуцзядянь под боком. Через госпиталь проходит много людей и грузов, а где много людей и грузов, там и все остальное. Работайте, лечите, обживайтесь, все как обычно. Одна просьба, и серьезная: не выглядите человеком, который доволен жизнью.

– Это как?

– А вот так. Ваша роль: доктор способный, но обойденный. Считает, что заслуживает большего – столичной клиники, кафедры, денег, положения. А вместо этого тыловой госпиталь, вши и начальство из земских врачей. Хочется красивой жизни, а ее нет и не предвидится. Только запомните: такое недовольство не изображают криком. Его носят в себе, и оно само видно – в тоне, в усмешке, в том, как человек отзывается о начальстве, когда начальство вышло за дверь. И при этом ни с кем всерьез не ссорьтесь.

– Ясно. Мне это не очень нравится, сразу скажу, но посмотрим. Поначалу постараюсь обойтись без этого, а там видно будет. Все-таки не своим делом занимаюсь, помогая вам. И я не из-за денег, как вы понимаете.

– Согласен, – развел руками Азаров. – Теперь о неприятном. В госпитале работает японская разведка. Это не догадка, это установленный факт. Санитары-китайцы – точно: среди них есть люди на японском жалованье. Возможно, дело не ограничивается санитарами. Может быть, кто-то из русских. Может быть, даже из врачей. Не удивляйтесь: денег у японцев много, работать они умеют, а продается не всякий, но многие. После Инкоу они злы и отыгрываться будут здесь, в тылу. Депо охраняем, как крепость. Так что запомните главное: в госпитале у вас своих нет. Ни одного человека. Говорите со всеми, приятельствуйте с кем угодно, но исходите из того, что каждое ваше слово могут передать дальше. Каждое.

– Весело у вас тут.

– Обыкновенно. Дальше, о жилье. Общежитие вам нельзя: стены из досок, уши в каждой щели, да и просто там тяжело. Вы, полагаю, уже отказались?

– Отказался.

– Правильно. Квартира у нас есть, в десяти минутах от госпиталя. Удобно. Над скобяной лавкой Ковалева, вход со двора, второй этаж. Хозяину скажете: от Игнатия Севастьяновича, насчет комнаты. Он предупрежден и лишних вопросов не задаст, потому что мы ему платим и потому что он умный. Наем оплачивает ведомство, квартирные деньги оставляйте себе.

– Разберусь.

– Не сомневаюсь. – Он поднялся, подошел к окну, глянул вдоль переулка коротким привычным взглядом и вернулся. – Связь со мной только здесь. Порядок тот же: лавка, пароль, наверх. Без нужды не ходите, но и не пропадайте. Понадобитесь срочно – найдем сами. Да, и вот еще. Жандармское управление здешнее вы, помнится, знаете.

– Знаю.

– Вот и забудьте, что знаете. Ни ногой, ни под каким предлогом. Тогда вас там видели – ладно, было и прошло, город вас тогда не знал. Теперь узнает. Доктор, который ходит к жандармам, для нашего дела бесполезен.

– Понял.

– И последнее, самое важное. Если к вам подойдут. С разговором по душам, с жалобой на судьбу, с интересным предложением, с деньгами – неважно. Не отталкивайте и не хватайтесь. Слушайте, кивайте, тяните время: дескать, надо подумать, дело серьезное. А потом сюда, тут буду я или еще кто-то. Теперь сроки. Несколько дней вам на обустройство. Госпиталь, квартира, окрестности. Осмотритесь, запомните людей, привыкните к распорядку. А потом начнем.

– Что именно начнем?

– Об этом в следующий раз. – Он впервые улыбнулся по-настоящему, и лицо на секунду стало живым.

Мы попрощались. Вниз я спустился один, продавец кивнул мне, как случайному покупателю, и я вышел под звяканье дверного колокольчика.

Скобяную лавку Ковалева я нашел быстро, по вывеске с намалеванным замком и топором. Дом деревянный, на каменном полуподвале, во дворе поленница и штабель ящиков. Хозяин, кряжистый мужик лет пятидесяти, с короткой седеющей бородой, вышел из лавки, вытирая руки о фартук.

– Я от Игнатия Севастьяновича. Насчет квартиры.

Он кивнул, снял с гвоздя ключ и молча повел меня через двор, по наружной лестнице на второй этаж. Отпер дверь, отдал ключ.

– Дрова в сарае, вода в бочке у крыльца, свежую водовоз возит по утрам. Печку топить умеете?

– Умею.

– Ну и все тогда.

Он повернулся и ушел.

Квартира оказалась приличной. Так называемая «малая квартира» с одной комнатой. Кухня была одновременно прихожей – то есть, зайдя, человек попадал сразу на кухню. В комнате кровать с сеткой, стол, шкаф, умывальник, круглая железная печь. Для одинокого доктора самое то. Я растопил печь, разобрал вещи. Белье в шкаф, книги и инструменты на стол.

В харчевне на углу я съел миску пельменей и пошел смотреть госпиталь.

Чем ближе к реке, тем меньше становилось магазинов и больше складов. Пакгаузы тянулись один за другим, вдоль них подъездные пути, штабеля ящиков под брезентом, обозы. Госпиталь занимал целый квартал бывших торговых складов. Кирпичные корпуса за общим забором, над воротами обвисший на морозе флаг с красным крестом. К воротам как раз подходили сани, из них выгружали раненых – серые шинели, серые лица. Санитары таскали носилки молча и ловко, как грузчики.

У проходной меня остановил сторож. Я показал предписание, он кликнул санитара, тот проводил меня в контору. Дежурный фельдшер посмотрел бумаги и развел руками: главный врач с утра на интендантских складах, воюет за дрова и белье, будет через час, а то и через два. Я сказал, что подожду, и пошел по госпиталю. Никто меня не останавливал: доктор с бумагами, кому какое дело.

Устройство госпиталя я понял быстро. Оно было стандартное, еще Пироговым заведенное: разделяй потоки. Делили здесь по двум линиям сразу.

Первая линия – сословная. Офицерское отделение помещалось в бывшей конторе пароходства. Настоящие палаты, койки с чистым бельем, фикусы в кадках. Чисто, светло, тихо. Нижние чины лежали в самих складах. Огромные кирпичные коробки, внутри нары, печи-времянки, и люди, люди, люди – вповалку и впритык. Внутри стоял слитный гул: стоны, храп, чей-то бред, какие-то стуки. Между нарами ходили санитары, и среди них было много китайцев – таскали ведра, дрова, носилки. После разговора с Азаровым я смотрел на них по-другому. Который просто таскает ведра, а который заодно считает эшелоны и запоминает разговоры – по лицу не различишь. По лицу тут вообще ничего не различишь.

Вторая линия – медицинская. Инфекционное отделение стояло на отшибе, за отдельным дощатым забором. Тиф, дизентерия, карантин. У калитки таз с раствором и сторож, дорожка посыпана известью. Туда без дела не совались даже свои. Терапевтический корпус – пневмонии, обморожения, истощение: худые лица, кашель на десятки голосов. И чистая хирургия, сердце госпиталя. Отдельный корпус, вымытые окна, у входа санитар в свежем халате. Через приоткрытую дверь была видна предоперационная: никелированный блеск инструментов на столике, двое врачей в белых фартуках. Здесь работала здешняя элита: свежие ранения, плановые операции, чистая красивая работа, из которой выходят отчеты в Главное управление и статьи в «Русском враче».

За терапевтическим корпусом обнаружилась кухня: котлы, пар из дверей, очередь ходячих с котелками. Дальше цейхгауз, прачечная, из которой валил пар, и мертвецкая – низкий сарай в стороне, у которого стояли пустые сани. Возле цейхгауза фельдшер ругался с каптенармусом из-за белья, и по затверженным интонациям обоих было понятно, что ругаются они так каждый день и еще ни разу никто не победил.

А в дальнем углу двора стоял еще один корпус. Длинный кирпичный склад.

Гнойное отделение. Гангрены, флегмоны, обширные нагноения – все, кому не повезло дважды: сперва с пулей, потом с раной. Для здешней хирургии такой диагноз часто означал одно из двух. Либо немедленная ампутация с хорошим шансом умереть от шока на столе, либо медленное умирание на нарах. У дверей барака курил санитар, затягиваясь глубоко и жадно. Снег на дорожке от конторы к этому бараку лежал очень утоптанный.

Санитар докурил, заметил меня и присмотрелся к моей шинели с докторскими погонами.

– Вы, ваше благородие, никак туда?

– Пока нет.

– Ну-ну. – Он бросил окурок в снег и растер сапогом.

Он ушел внутрь.

Сазонов приехал, когда я второй раз обходил двор. Сани встали у конторы, из них вылез невысокий плотный человек в шинели, с седым ежиком волос. Я выждал минуту и пошел следом.

Кабинет у главного врача был тесный, заваленный требованиями и ведомостями. На подоконнике стоял микроскоп под чехлом, и, судя по пыли, чехол не снимали давно. Сазонов сел, надел очки и прочитал мое предписание. Лет ему было около пятидесяти пяти. Лицо серое от усталости, мешки под глазами, пальцы в желтых табачных пятнах.

– Дмитриев… – Он поднял глаза. – Это не про вас в сопроводительной написано: «опытный хирург, отличная техника»? Из отряда Мищенко. Генералы у нас с врачами добровольно не расстаются.

– Про меня.

– За что же вас тогда к нам? – Он смотрел поверх очков, без улыбки. – Впрочем, не мое дело. Полостные делаете?

– Делаю.

– Ампутации?

– Сколько надо.

– Сколько надо… – повторил он и снял очки. – Это хорошо, что сколько надо. Потому что назначаю я вас, доктор, в гнойное отделение.

Вот тебе и красивая жизнь. Ракитин бы прослезился: лучшей декорации для обиженного доктора не выдумаешь нарочно.

– Я, признаться, рассчитывал на операционную, – усмехнулся я.

– Все рассчитывали. – Он потер глаза. – Слушайте, как есть, чтобы потом не жаловаться. Госпиталь развернут на восемьсот мест, лежит тысяча. В гнойном двести человек. И на всех них сейчас три двадцатилетних зауряда, три фельдшера, которые с ног валятся, меньше десяти сестер милосердия и санитары. Они не лечат, просто успевают бинты менять и покойников выносить. Преувеличиваю, конечно, но не слишком. Был еще ординатор Свербеев – но только что свалился с воспалением легких. Да и не тянул он там работу, по правде говоря. До него был еще один – запил и списан в Россию. Профессора туда не идут. У них чистая работа, отчеты, наука. А люди гниют заживо, их каждое утро оттуда выносят. Мне туда нужен хирург с руками и с крепким желудком. Судя по бумаге, у вас есть и то и другое.