Текст книги "Петербургский врач 7 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

– Прошу простить, герр доктор. – Поручик двумя пальцами, осторожно, вернул клочок в надорванную упаковку. – Военное время. Я обязан проверять всё.

– Проверять вы обязаны. Портить не обязаны. – Я позволил профессорскому раздражению чуть остыть. Ничто так не успокаивает образованного человека, как почтение к его науке. – Впрочем, оставим. Германия переживала многое, переживет и потерю одного рулона ваты.

Он наклонился над кофром и сам, аккуратнее любого санитара, все поправил, уложил вату плотнее, опустил крышку и затянул ремни. Работал бережно, будто заглаживал вину. Потом выпрямился и протянул мне паспорта.

– Желаю господину доктору успешной работы в Инкоу. Наша медицинская служба будет рада показать себя. Если понадобится содействие военной жандармерии, спрашивайте поручика Каяси. Мне было очень приятно познакомиться с вами. Быть может, мы еще встретимся при других обстоятельствах.

– Благодарю, поручик. Непременно.

Он козырнул, коротко поклонился и вышел, махнув жандармам у дверей. Те двинулись за ним в следующий вагон.

Содействие военной жандармерии. Ну да, конечно. Оно понадобится мне в последнюю очередь, разве что довезти до виселицы поживее.

Воздвиженский выдохнул через нос и опустил плечи. Я коротко глянул на него: сиди, не дергайся, всё позади. Он понял, снова ссутулился и уставился в окно с видом человека, которому весь свет должен и не отдает.

Поезд под нами дрогнул, лязгнул сцепками и медленно пополз вперед.

В Инкоу поезд втягивался долго, с остановками, будто пробирался через толпу. За окном шли пути, а между ними то, ради чего мы и едем.

Склады. Такого скопления я не видел никогда. Пакгаузы, длинные, под гофрированным железом, тянулись рядами до самого горизонта. Между ними, прямо под открытым небом, лежали ящики. Не десятки, не сотни, а горы, целые улицы из ящиков, укрытых брезентом и присыпанных снегом. Штабеля снарядных ящиков стояли правильными рядами с трафаретными цифрами на боках. Высились скирды прессованного сена для лошадей. Огромные, чуть ли не с двухэтажный дом каждая. За ними мешки с рисом, сложенные стенами. Ряды бочек, и по трафарету не разобрать, керосин там или порох, а скорее всего и то, и другое.

И всё это опутано колючей проволокой в несколько рядов. По углам вышки, на путях часовые в грязно-желтых шинелях, с примкнутыми штыками. Чуть ли не через каждые полсотни шагов будка, солдат, костерок.

Я смотрел и прикидывал. Вот, значит, чем японец собирается воевать всю зиму, а может, и весь следующий год. Снаряды, которыми он будет крыть наши цепи под Мукденом. Рис, которым он накормит свои дивизии. Сено для его кавалерии. Всё свезено в одно место, в порт, и лежит грудами под снегом. Одна большая кладовая. И охраняют ее так, что в лоб к ней не подойти. Конницу Мищенко положат на этой проволоке всю, до последнего казака. А японский город-склад всё равно не возьмет. Не для того его собирали, чтобы отдать за одну ночь.

Но у всякой кладовой есть слабое место. Эта набита тем, что горит.

Воздвиженский приник к стеклу и забыл про роль. Очки съехали на кончик носа, рот приоткрылся. Я толкнул его коленом. Он спохватился, вернул на лицо угрюмость, но глаза за железными стеклами всё равно бегали, ощупывали ряды пакгаузов, считали часовых.

– Густав, – сказал я по-немецки, негромко и брюзгливо, – следите за багажом, а не считайте чужие мешки. Не ваше дело.

– Гут, – буркнул он, но от окна не отвернулся.

Правильно буркнул. С обидой, но послушно. За дорогу он в эту роль врос как надо.

Поезд наконец дополз до вокзала и встал. Вот тут и начался настоящий муравейник. Перрон кишел. Кули в синих куртках с гнущимися под тяжестью спинами таскали ящики, катили тачки, орали друг на друга. Между ними шли японские солдаты, шли офицеры, катились ручные тележки с почтой. Пар, гарь, крик на всех языках разом. Свисток паровоза перекрывал всё и обрывался. У выхода стоял пост жандармерии, но проверяли выборочно, кого попало, и до вагонов первого класса руки у них не доходили.

Носильщик потащил наши кофры. Воздвиженский двинулся следом, не спуская глаз.

Селиться надо было с умом. Дешевые китайские фанзы для немецкого профессора не годились. Богатый доктор в фанзе, это уже вопрос, а вопросы нам ни к чему. Гостиницы при штабе тоже отпадали. Там полно японских офицеров, а лишний глаз мне был нужен меньше всего.

Я велел вознице везти нас в европейскую часть, и через полчаса мы стояли у добротного каменного дома. Прежде тут держал контору какой-то немецкий торговый агент, теперь верх сдавали приезжим. Хозяин, обрусевший, а вернее, объяпонившийся немец из Циндао, оглядел мой костюм, мой саквояж и мою манеру и сразу понял, что перед ним человек денежный, и это очень хорошо.

Комнаты были на втором этаже, две смежные, чистые, с приличной мебелью. Главное, окна выходили в нужную сторону. Из одного, если отодвинуть штору, открывались станционные пути и дальний край складов. Не весь порт, однако кусок неплохой. И его хватит. Точнее, должно хватить.

Хозяин, наверное, заломил цену вдвое. Я не торговался, это было бы неправильно. Достал кошелек и отсчитал вперед за месяц золотыми иенами. Монеты легли на конторку тяжелой стопкой, и глаза у немца потеплели. Фонд Ракитина был щедрый, и я решил тратить его без сожаления. Эти деньги свое отработают.

– Господин доктор изволит надолго? – спросил хозяин, сгребая монеты.

– Как пойдут дела. Может, на месяц, может, дольше. Тишину и покой я ценю дорого, имейте это в виду.

– О, у нас тихо. Публика приличная.

Приличная публика. Как раз то, что нужно человеку, который приехал спалить полгорода.

Наверх мы поднялись сами, носильщиков я отпустил у крыльца. Как только за нами закрылась дверь, Воздвиженский повернул ключ, потом задвинул еще и щеколду. Постоял, держась за косяк. Потом дошел до стула у окна и опустился на него, как мешок.

Он снял очки. Руки у него подрагивали, я это видел. Он положил очки на колено, потер переносицу, глаза, лицо. Долго тер.

– Ну и денек, – сказал он впервые за весь путь по-русски. – Вадим Александрович, я, когда он вату надорвал, уже с жизнью простился. Честное слово. Всё, думаю, приехали.

– Я тоже, – сказал я. – Только виду не подал. Работа, хм, такая.

– А вы складно врали.

– В том и фокус. Кто говорит уверенно, тому верят.

Он усмехнулся, надел очки обратно, встал, прошелся по комнате. Заглянул за штору.

– Вот они, склады, – сказал он вполголоса. – Как на ладони. И мы прямо посреди всего этого сидим.

– Посреди. Удачно.

Он замолчал. Понимал не хуже меня, где мы теперь. В самой середке японского тыла, вдвоем, с фальшивыми паспортами и с вещами, за которые вешают без долгих разговоров. Отряд Мищенко подойдет к городу через несколько дней, может, через неделю. Точного срока не назвал никто, на войне расписаний нет. А до тех пор нам жить здесь, на глазах у противника, и не просто жить, а изображать людей, которыми мы не являемся.

– Значит, так, – тихо сказал я. – С этой минуты русского языка между нами нет. Даже когда одни, даже шепотом. Стены тут тонкие, а прислуга ходит тихо. Вы Густав, я герр доктор. Спим, едим, ругаемся по-немецки. Привыкли за дорогу, дотерпим и здесь.

– Правильно.

– И еще. Завтра с утра мы люди занятые. Я иду знакомиться с местными врачами, вы при мне таскаете саквояж и молчите. Нам обоим нужно, чтобы весь Инкоу знал: приехал немецкий доктор по медицинским делам. Чем больше народу это подтвердит, тем спокойнее нам спится.

Он кивнул.

Вечером хозяйская прислуга принесла ужин. Пока китаец с подносом возился у стола, мы с Воздвиженским переругивались по-немецки из-за пустяка: я выговаривал ему за недосмотр в дороге, он угрюмо отбивался. Китаец глядел на нас без интереса, поставил тарелки и ушел. Мелочь, но полезно. Пусть рассказывает, что наверху немцы, доктор строгий, слуга глухой и злой. Обычные постояльцы.

Ночью, когда Воздвиженский уже спал, я потушил лампу и сел у окна. Отодвинул штору на ладонь и стал смотреть.

Смотреть было на что. Станция и ночью не засыпала. Приходили поезда, отходили, лязгали, светили фонарями. Под фонарями копошились кули, разгружали, катили тачки к пакгаузам. Значит, возят и по ночам. Возят много. Порт работал без остановки, кормил армию под Мукденом, и каждый час к тем грудам под брезентом что-то прибавлялось.

Я стал наблюдать за часовыми. Смену им меняли, судя по всему, каждые два часа. К будкам подходил разводящий, старый часовой уходил, новый оставался топтаться у костра. К середине ночи костры прогорали, движение у складов редело, и часовые всё чаще жались к огню, спиной к темноте. По уму так и должно быть. Живой человек ночью, на морозе, к четвертому часу думает не о службе, а о том, как бы не околеть. Это я себе на будущее и заметил.

Заметил и другое. Вокзал и ближние пакгаузы освещались фонарями, там было светло. А дальний угол, тот самый, где стояли сараи, бочки и прочее, тонул в темноте. Фонарей туда не провели, костров там не жгли, охрана обходила его редко и нехотя. Оно и понятно: что там смотреть-то, керосин в бочках да рухлядь под бумагой, кому это нужно. Вот это темное пятно на краю освещенного порта я и запомнил лучше всего.

У окна я просидел долго. Потом задернул штору и лег. Уснул сразу, без всяких мыслей. Они будут завтра, а сегодня надо спать. Кто на войне не спит, когда можно, тот дурак.

Японский военный госпиталь в Инкоу устроили в бывшей китайской управе, большом сером здании за высоким забором. Я подошел к воротам с саквояжем, с паспортом и с той уверенной наглостью, которая открывает больше дверей, чем любые рекомендации.

Часовому я предъявил бумаги. Объяснил по-немецки, потом на ломаном английском: доктор фон Краузе из Мюнхена прибыл с научной целью и желает засвидетельствовать почтение здешним коллегам. Часовой не понял и половины, но слова «доктор», «Мюнхен» и мой костюм подействовали. Меня провели внутрь, к дежурному врачу, а тот, услышав про Германию, оживился и повел к старшему хирургу.

Тот оказался немолодым, сухим японцем с академической бородкой и с прекрасным немецким. Мы раскланялись, обменялись любезностями. Я сразу взял верный тон: почтительный, но без заискивания, коллега к коллеге. Разве что с легким налетом европейского снобизма, которое японец счел бы естественным и оттого не обидным.

Он повел меня по палатам. Я шел, смотрел, кивал и хвалил. Хвалить, впрочем, было за что. Чистота у них стояла отменная. Полы мытые, белье свежее, повязки меняли вовремя, и гноя, надо признать, в палатах было куда меньше, чем в наших лазаретах. Японский порядок железный. Каждый раненый с карточкой, каждая карточка заполнена.

– У вас превосходно поставлена антисептика, – сказал я, и это была чистая правда. – В европейских армиях о таком проценте выздоровлений пока только мечтают. Вам есть чем гордиться.

Старший хирург наклонил голову, и по лицу его было видно, что похвала легла в точку. Немецкий коллега хвалит, значит, всё делается правильно. Для человека, который всю жизнь тянулся за немецкой наукой, это дорогого стоило.

У одной из коек я задержался. Молодой солдат, ранение в живот, уже оперированный. Лежал бледный, с запавшими глазами, но живой, и по всему выходило, что выживет. Я приподнял край повязки, глянул на шов. Шов был чистый, аккуратный, без нагноения. Работа хорошая.

– Резекция кишки? – спросил я.

– Да. Пуля прошла навылет, задела петлю тонкой кишки. Резецировали, наложили соустье.

– И оперировали в первые часы?

– В первые шесть. Мы стараемся не медлить. Промедление убивает.

– Да, убивает, – согласился я. – Но не везде это поняли. У нас в Европе иные хирурги до сих пор предпочитают выжидать, и хоронят больше, чем режут. Вы правы, что не медлите.

Молодой японский врач, что стоял рядом, слушал меня с открытым любопытством и о чем-то спросил старшего по-японски. Тот перевел: коллега интересуется, как в Германии смотрят на дренаж брюшной полости после таких операций. Я ответил обстоятельно, со ссылками на имена. С умным видом пощупал пульс, глянул под повязку. Задал два-три вопроса про раневые каналы от их же винтовок, поговорил о малом калибре и оболочечной пуле. Так говорил бы и настоящий фон Краузе.

А про себя думал совсем другое. Пока я тут раскланиваюсь и умничаю, десяток японцев накрепко запоминают: был немецкий доктор, ученый, вежливый, знающий, спрашивал про ранения, хвалил порядки. Алиби крепло с каждой палатой. Через неделю, когда всё случится, эти же люди будут искренне удивляться: не может быть, такой почтенный господин, он же интересовался дренажом.

На прощание старший хирург пригласил меня заходить еще и обещал показать операционную. Я поблагодарил и обещал непременно воспользоваться.

Воздвиженский всё это время просидел в передней на лавке, с саквояжем на коленях, глухой и хмурый. Когда я вышел, он молча поднялся и пошел за мной. Слуга как слуга. Ни один японец на него и не взглянул.

От госпиталя мы пошли не прямо к дому, а в обход, длинной дорогой. Так я решил заранее. Господину доктору положено осматривать город, знакомиться, гулять. Пусть гуляет, а заодно поглядит на то, ради чего приехал.

Мы прошли вдоль складов, держась той стороны улицы, что попроще. Я шагал, опираясь на трость, и вертел головой с ленивым любопытством богатого приезжего. Воздвиженский плелся сзади и, я знаю, считал. Будки, часовых, ворота, ряды проволоки. Глаз на такие вещи у него был вернее моего.

Часовые стояли часто, но лениво. Дело было к вечеру, мороз крепчал, и солдаты жались к кострам, притопывали, поглядывали на редких прохожих без интереса. На двух европейцев никто не обратил внимания. Мы для них были частью пейзажа, вроде китайцев с тачками.

Я тоже смотрел, хоть и по-своему. Пакгаузы у путей стояли под железом, но между ними, ближе к воде, тянулся ряд построек попроще, дощатых, крытых просмоленной бумагой. Там держали то, что боится не столько врага, сколько случайной искры. По углам этих сараев чернели врытые в землю бочки, много бочек, ряд за рядом. Керосин, а может, и что еще. Стояло всё это тесно, стена к стене, деревяшка к деревяшке. Загорись один такой сарай, и соседний вспыхнет сам, без всякой помощи, а за ним третий и так далее. Тот, кто свозил сюда все, о пожаре, видно, думал в последнюю очередь. Ему бы места побольше да поближе к причалам. О таких вещах вообще думают поздно, когда уже полыхает.

Один раз навстречу вышел патруль, четверо солдат с унтером. Я и бровью не повел, продолжал разглядывать вывеску над лавкой, будто выбираю, куда зайти. Унтер скользнул по нам взглядом, по костюму, по трости, и отвел глаза. Прошли мимо. Богатый иностранец не добыча. С него взятки гладки, а от начальства за обиженного европейца можно и по шапке получить.

– Плотно стоят, – тихо, по-немецки, обронил Воздвиженский, когда патруль скрылся за углом. – По ночам, думаю, многие дремлют. И между теми складами, что у самой воды, проволоки почти нет. Не успели протянуть или посчитали, что с воды никто не полезет.

– После договорим, – так же тихо ответил я.

Он смолк. Правильно. Улица не место для таких разговоров.

Рынок в Инкоу гудел даже под вечер, даже в мороз. Порт есть порт, тут торгуют всегда. Мы свернули в него будто невзначай.

Пахло всем разом. Жареной рыбой с лотков, горелым маслом, дымом жаровен. И поверх этого, из-за рядов, тянуло помоями и нечистотами из открытых канав. Обычный запах китайского рынка зимой. Воздвиженский поморщился, я – нет. Медицинский опыт, знаете ли. Помогает бороться с брезгливостью.

Мы прошли рыбные ряды, потом посудные. Я приценивался то к одному, то к другому, для вида, как и положено праздному иностранцу с деньгами. Купил Воздвиженскому связку сушеной хурмы, сунул ему в руки, пусть держит, слуге положено таскать хозяйские покупки. Он взял с кислой рожей, вполне в образе.

Народу было столько, что нас толкали со всех сторон. Гадальщик разложил на циновке кости и что-то выкрикивал. Мясник рубил на колоде окровавленную тушу. Мальчишки шныряли под ногами, тянули руки. Я раздраженно отмахивался тростью.

Мне тем временем нужно было совсем другое. И нашлось оно в дальнем углу, где торговали всякой всячиной к праздникам. Бумажные фонари, красные полосы с иероглифами, курительные палочки. И то, что нужно. Фейерверки.

Целая лавка их. Китаец без фейерверков не живет и не умирает, всё у него с треском и дымом, чтобы отпугнуть злых духов. На прилавке и на полках лежали шутихи всех сортов. Мелкие связки, будто пучки соломы. И большие, толщиной с предплечье, бамбуковые трубы, туго набитые, залитые по торцам, с торчащими фитилями. Ракеты для больших праздников. Из тех, что летят в небо так, что слышно за версту, а видно за двадцать.

Вот эти большие меня и занимали.

– Густав, – сказал я по-немецки погромче, чтобы слышали вокруг, – взгляните, какая экзотика. Непременно надо взять. Дома никто не поверит, что я привез такое из Маньчжурии.

Воздвиженский подошел, равнодушно поглядел на трубы. Хозяйские блажи надоели ему до смерти. Но пальцами он их всё-таки прощупал, будто просто перебирает товар. Взвесил на руке одну, другую. Сколько там пороху, плотно ли набито, годится ли для дела. Потом чуть кивнул мне. Годятся.

Пока мы стояли у лавки, мимо снова прошел патруль, теперь уже японский, двое солдат. Воздвиженский на миг напрягся, я заметил, как под рукавом у него дернулись пальцы. Я тут же поднял связку шутих повыше и обратился к нему нарочито громко и весело, показывая на трубы, будто хвастаюсь удачной покупкой. Солдаты глянули на европейца, забавляющегося с фейерверками, на его хмурого слугу, и пошли дальше. Смотреть тут было не на что. Мало ли у богатого иностранца дури.

Торговец, старый китаец с реденькой бородкой, засуетился, замахал руками, затараторил. Я не понимал ни слова, да и не нужно. Показал тростью на самые большие связки: эти, эти и эти. Взял с запасом, много, как берет богатый чудак, которому деньги жгут карман. Пусть думают: вот дурак-иностранец, решил позабавиться местной диковиной.

Расплатился серебром. Отсчитал не торгуясь, переплатил наверное вдвое. Старик от такой удачи чуть не кланялся в пол.

Трубы уложили в купленный тут же плетеный ящик, прикрыли сверху бумажными фонарями и той самой хурмой. Воздвиженский взвалил ящик на плечо. Тяжелый, но не слишком.

Ни один патруль по дороге к дому на нас не смотрел. Мы дошли до дома, поднялись к себе, и Воздвиженский осторожно опустил ящик на пол.

Он запер дверь, задвинул щеколду. Постоял над ракетами, пристально глядя на них сверху вниз, и наконец сказал по-немецки, с довольной интонацией:

– Ну вот. Полдела есть.

* * *

Глава 6

Полдела да, готово. Вторая половина требовала уже скорее не смелости, а терпения и осторожности.

Взорвать, поджечь, устроить на весь порт такой фейерверк, какого тут не видали, это, как ни странно, была понятная часть. Страшная, но понятная. А вот жить в чужом городе чужим человеком, ходить, кланяться, притворяться, говорить на чужом языке, вот это вымотает по-настоящему. И при этом ни лицом, ни походкой, ни одним лишним взглядом на те самые склады себя не выдать.

Наутро я снова пошел в другой госпиталь. Доктору фон Краузе полагалось интересоваться местной медициной, и я интересовался. За мной, по обыкновению, тащился Густав с саквояжем и лицом человека, которому все на свете не нравится.

Госпиталь японцы развернули в бывшем таможенном пакгаузе. Внутри чисто, дощатые нары в два яруса, между ними санитары в белом. Пахло карболкой так, что резало глаза. Они лили ее всюду, на руки, на инструменты, на полы, будто карболка одна спасает от всех бед. Я про себя поморщился. Я бы половину этой карболки заменил спиртом, толку больше, а рук не жжет. Но фон Краузе приехал не учить, а приглядываться, и я приглядывался.

Встречал меня их старший врач, худой японец в пенсне, по фамилии Ито. Немецкий у него был выучен по книгам, гладкий и безжизненный (как у моего Густава), но меня это как раз очень устраивало. Он водил меня между нарами и с гордостью показывал раненых, будто товар на витрине.

– Прошу, герр доктор. Вот то, ради чего вы приехали.

Раненые лежали рядами. Русские пули из трехлинейки, а еще осколочные ранения, часто рваные, и обмороженные ноги, много обмороженных. Зима собирала свою долю исправно, без всякой стрельбы.

Я останавливался у нар, наклонялся, смотрел, задавал вопросы. Ито отвечал охотно. Хвалил свою хирургию, жаловался на нехватку кое-чего из лекарств. Я посочувствовал и как бы между делом обмолвился, что мог бы устроить поставку некоторых новых немецких лекарств, настоящих, не подделок, и напрямую. У Ито заблестели глаза. Вот и славно. Явно ни о чем не подозревает.

Чувствовал я себя в таких разговорах нехорошо. Не хотелось обманывать коллег. Будьте прокляты те политики, что затеяли войну. Но деваться некуда. Поэтому сжимал волю в кулак и продолжал играть немецкого профессора дальше.

У одних нар я не удержался. Санитар перебинтовывал солдату бедро, и делал это так, что повязка сползала, не держала, только зря переводился бинт. Я взял руку санитара, остановил и показал, как надо: где положить тур, где затянуть, где оставить слабину. Ито смотрел, потом взял у меня из рук конец бинта, повторил еще раз для санитара и остался доволен.

Мы вышли на воздух. После карболки и других больничных запахов воздух показался невероятно свежим. Ито проводил меня, раскланялся, напомнил про лекарства. Я обещал написать сегодня же.

Затем мы с Воздвиженским пошли назад через станцию. Медленным шагом, не торопясь.

Составы приходили один за другим, разгружались, уходили порожняком. Кули катили тачки, штабеля под брезентом росли на глазах. К тем горам ящиков, что я видел в первый день, прибавились новые, и стояли они уже не только вдоль путей, но и там, где раньше был пустой плац. Японцы свозили сюда все, чем собирались воевать. Свозили и складывали в одну кучу.

По дороге нам дважды встретился патруль. В первый день нашего здесь появления, как нам показалось, патрули ходили лениво, смотрели невнимательно. Теперь все выглядело иначе. Наблюдали, заглядывали в лица. У шлагбаума на въезде я заметил новую пулеметную точку, обложенную мешками с песком. Ее вчера тут не было.

Что-то менялось.

Слухи поползли на третий день. Их принес хозяин нашего дома. Он поймал меня на лестнице, отвел в сторону и зашептал, что говорят, будто русская конница спустилась откуда-то с севера и идет сюда, к порту. Много конницы, тьма. Японцы, мол, стягивают войска и злятся.

– Как вы думаете, герр доктор, это опасно? – спросил он, и глаза у него были круглые.

– Война везде опасна, – сказал я. – Но русские до сих пор наступали как черепахи. Не думаю, что они вдруг научились бегать. Скорее слухи. Люди на войне любят пугать друг друга, так время идет быстрее.

Он покивал, немного успокоился. А я поднялся к себе и подумал, что черепаха-то, похоже, наконец решилась и поползла. Мищенко приближался. Счет идет на дни.

В тот же день ко мне явился гость, которого я меньше всего хотел видеть. Я вернулся из аптеки, где нарочно, для виду, приценивался к местным снадобьям, и застал у крыльца пролетку, а на лестнице поручика Каяси. Того самого, из военной жандармерии, что проверял нас в поезде. В белых перчатках, при шашке, вежливый до приторности.

– Герр доктор фон Краузе. Простите за беспокойство. Проходил мимо, решил справиться, как устроился господин доктор. Где вы живете, мне сказали в госпитале, я туда сегодня заходил.

Вот это да. В случайные совпадения и в случайные приходы жандарма верится слабо. Что за чертовщина. Может, положено у них проверять? Или по собственной инициативе? Неловкость от того, что испортил упаковку ваты, спала, и решил навести справки? Или действительно захотел познакомиться с немецким доктором?

– Устроился недурно, благодарю. Хотя ваш город становится шумным. Говорят всякое.

– Говорят, – согласился он. – Вот поэтому я и зашел. Время тревожное. Как продвигается ваша работа? Договорились ли с санитарной службой?

Я пригласил его наверх, деваться было некуда. Отказать жандарму значило насторожить его. В комнате на виду лежало то, что и должно лежать у приезжего доктора: раскрытый саквояж, книги, склянки с честными аптечными наклейками. Все опасное спрятано, а с обыском сейчас жандарм не полезет. Я налил гостю коньяку и мы поговорили о медицине, о военных ранах, о немецкой и японской хирургии.

Каяси слушал и кивал, прихлебывал коньяк.

– Что ж, не смею мешать, – сказал наконец поручик и поднялся. – Берегите себя, герр доктор. Скоро, боюсь, действительно будет неспокойно. Если понадобится помощь, вы знаете, где меня искать.

– Непременно, поручик. Благодарю за заботу.

Хотя где его искать, я не знал.

Он козырнул и ушел. Я запер дверь. Одно я понял ясно: за нами приглядывают. Не сильно, вполглаза, как за всяким иностранцем в военном порту. Однако приглядывают. Значит, тянуть больше нельзя.

Вечером я запер дверь и все рассказал Воздвиженскому. По-немецки, вполголоса, как мы теперь только и разговаривали.

– Пора, – сказал я. – Готово у вас?

– Почти, – ответил он. – Дайте мне еще ночь.

Работал он по ночам. Днем в комнате все стояло как у обычных постояльцев: чемоданы, склянки, книги, докторский хлам напоказ. А ночью, когда дом засыпал, Воздвиженский запирал дверь, завешивал окно плотнее и садился к столу.

Те ракеты, что мы купили на базаре, из безобидной китайской забавы понемногу превращались в другое. Воздвиженский начинял их тем, что мы привезли с собой. Я старался в это не лезть. С меня хватит медицины, а с этим пусть господин Густав сам занимается. От меня здесь особой помощи не требуется. Даже направляющие для выстрела он сделал полностью сам.

Из нашего окна, надо напомнить, открывался край складов. Дощатые сараи, ряды бочек, всякая рухлядь под бумагой и брезентом. Даже керосиновые бочки на которые мы очень рассчитывали. Фонарей туда не провели, часовые проходили редко. Лучшего места, чтобы занялось, и не придумаешь.

Вот только это был лишь край. Угол. А главная масса, снарядные ящики, скирды сена, топливо, то есть все то, ради чего мы сюда лезли, лежало дальше, левее, вдоль путей. Из нашего окна туда было не достать. Мешал длинный пакгауз, он загораживал полпорта, как ставень.

– Отсюда я подожгу угол, – сказал Воздвиженский. – Скорее всего, хорошо подожгу. Но до складов с боеприпасом огонь может и не дойти. Далековато… Перекинется, если сильно повезет. А если не повезет, потушат этот угол, и все.

– Значит, одного окна мало.

– Мало. Бить надо с двух сторон разом. Отсюда по углу, и еще откуда-то оттуда, – он мотнул головой влево, за пакгауз, – по основному. Чтобы занялось сразу в двух местах. Из одной комнаты так не выйдет. Нужна вторая. С окном на ту сторону.

Я это и сам уже понял. Вопрос был только, как ее раздобыть, вторую комнату с нужным видом, и не насторожить при этом весь квартал.

Полночи я лежал и вертел это в голове. Немецкий доктор снимает второе жилье, зачем? Для склада товара? Глупо, товара у меня нет. Для приема больных? Тоже нелепо. Не за тем ехал.

А под утро придумалось само, и придумалось хорошо. Даже отлично, я потом сам себе удивлялся.

Утром я объявил, что Густав захворал.

Началось это еще накануне, я загодя подготовил почву. За ужином при хозяйском мальчишке, что убирал посуду, я громко попенял слуге на вялость и велел ему не дышать в мою сторону. Наутро Густав встал с постели уже с лицом больного человека. У него неплохо получилось. Ссутулился, ходил медленно, за столом сидел, уставившись в тарелку, и держался за бок. Я пощупал ему лоб при зашедшем хозяине, нахмурился и объявил, что у слуги жар и, похоже, лихорадка.

Слово «лихорадка» в порту, где все боятся тифа и оспы, действует безотказно. Хозяин даже отшатнулся.

– Не тревожьтесь, – успокоил я его. – Заразы, думаю, нет. Обычная простудная горячка, перемерз в дороге. Но человек он у меня в услужении, и я не хочу морить его в одной комнате с собой, а тем более тревожить ваших почтенных постояльцев. Приличный дом, приличная публика. Да и сам подхватить болезнь не хочу. Я подыщу ему отдельный угол поблизости, где буду его навещать и лечить. Так спокойнее всем.

Хозяин рассыпался в благодарностях. Немецкая чистоплотность, немецкая забота о порядке, все как он и ожидал от герра доктора.

Комнату я искал сам, полдня, обходя ближние улицы с видом озабоченного хозяина. Мне нужен был не любой угол, а угол с окном, глядящим левее нашего, за тот проклятый пакгауз, на главную гряду складов. Пришлось походить. В двух местах окна выходили не туда. В третьем хозяйка оказалась слишком любопытна, такая в первый же вечер станет носить больному бульон и совать нос куда не следует. Мне это было ни к чему.

Нашлось на третьей улице. Каморка на втором этаже над лавкой, отдельный вход с заднего двора, хозяин глухой старик, которому лишь бы платили. Из узкого окошка открывалось как раз то, что нужно. Пути, а за ними, как на ладони, склады. Не угол, а самая их середина, ящики, скирды, бочки, все кучами или длинными правильными рядами. Я постоял у этого окна минуту и понял: вот оно. То самое, чего не хватало.

Заплатил вперед, не торгуясь, и в тот же вечер перевез туда Густава. Довез в наемной повозке, укутанного, с саквояжем и одним из наших кофров, того, что потяжелее. Больного слугу с вещами хозяина никто на улице не разглядывал. Мало ли, немец возит своего лакея лечиться. Дело житейское.

В каморке я помог ему занести кофр и поставить у окна. Воздвиженский снял очки, оглядел свое новое жилье, тесное, темное, пропахшее чем-то непонятным. Потом отодвинул на палец занавеску и посмотрел на склады.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Отсюда достану. Прямо в середину.

– Достанете, – сказал я. – Теперь бьем с двух сторон. Я из нашего окна по углу, вы отсюда по ящикам. Разом.

Он кивнул. Мы обо всем сговорились еще раз, до последней мелочи, кто за чем следит и что делает после. А после у обоих было одно: бросить все и уходить из города вместе с теми, кто побежит.

Я оставил ему воды, еды и второй ключ от каморки. Потом вышел, поднял воротник и пошел к себе. Один. Впервые за много дней мы разошлись по разным крышам, и от этого сделалось тоскливо. Пока мы были вместе, все было спокойней. А теперь между нами лег почти весь порт, полный японцев, и каждый оставался сам за себя.

Дома я запер дверь, сел у окна и стал ждать. Все было готово.

Ждать пришлось двое суток. Я сидел у окна, выходил ненадолго на улицу, возвращался и снова садился. Отправил для отвода глаз в Германию несколько писем – дескать, договариваюсь о поставках и прочем. Спалось так себе. Пару раз в день пробирался к Воздвиженскому, узнавал, как там самочувствие больного Густава. Тот пока не выздоравливал. Для этого было еще не время.