Текст книги "Петербургский врач 7 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

– Весело… – протянул я.

– Да. Вам придется взять на себя самое сложное здесь.

– Перевязочного материала хватает? Хотя бы это есть? – спросил я. – Спирт, карболка и прочее?

– Материала хватает, пока я за него воюю. – Он улыбнулся одной стороной рта. – Спирт по требованию, а требования режут. Карболки – залейся. Чем богаты.

– Когда приступать?

– Завтра к семи тридцати. Придете, оформите бумаги, со всеми познакомитесь, затем примете отделение у Гольдина, он там сейчас старший. – Сазонов пододвинул к себе ведомость, показывая, что разговор окончен.

– Ясно, – сказал я.

* * *

Глава 11

У мертвецкой стояли сани. Санитар накрывал груз рогожей и придавливал края деревяшкой, чтобы не задралось на ветру. Возница сидел на оглобле и с безразличием ждал, поглядывая в сторону кухни. Я прошел мимо, миновал проходную и вышел за ворота.

До квартиры идти минут десять. Пока шел, я думал об одном.

Двести гнойных. Это значит газовая гангрена, при которой мышца под пальцем хрустит, как мокрый снег. Флегмоны с затеками по фасциям, когда гной уходит от раны на бедре вверх, под пупартову связку, и никто этого не видит, пока человек не начнет гореть. Огнестрельные переломы, перешедшие в остеомиелит, где мертвая кость лежит в свище. И много чего еще.

Однако скальпель у меня есть, руки есть. Я могу вскрыть флегмону вовремя, а не через три дня. Могу делать широкие разрезы вдоль всей затечной полости, а не аккуратные щелочки, из которых ничего не течет. Могу поставить дренаж так, чтобы он работал, и менять его, а не оставлять один тампон на неделю, пока он не превратится в пробку. Могу иммобилизовать конечность и не давать ей болтаться в носилках. Все это работает и все это снизит смертность. Может, вдвое.

А вторая половина умрет все равно. Потому что против сепсиса у здешней медицины нет ничего. Совсем ничего. Есть карболка, которой можно жечь ткань, и есть сулема, которой можно отравить и больного, и себя. Когда микроб уже пошел по лимфе и по крови, снаружи его не достанешь никаким раствором. Тут нужно то, что работает внутри.

Значит, пенициллин. Срочно. Никаких других вариантов нет, все остальное будет возней, полумерами.

Дальше начиналась арифметика, и она мне сразу не понравилась.

В отряде у меня стояло несколько банок, и их хватало. Потому что раненых был десяток, а тяжелых – двое-трое. А тут двести. Каждому нужна пропитанная пенициллином повязка, и не раз в неделю, а каждый день, пока рана не начнет чиститься. Считай стакан на человека в сутки. Десятки стаканов. Несколько литров в день как минимум.

Плесень растет восемь-десять суток, потом банку можно сцедить один раз, и все, она отработала, ее мыть и заряжать заново. Значит, в работе должно стоять не тридцать банок, а сотни, и все они одновременно на разных сроках, партиями, чтобы каждый день что-то поспевало. Плюс бульон варить, плюс посуду выпаривать, марлю и вату покупать, фильтровать, греть помещение круглые сутки без провалов, потому что стоит выстудить на одну ночь – и вся партия захиреет.

И некоторые склянки все равно пропадут. Полезет в них не то, что нужно. Такие надо ловить каждый день и выбрасывать, не жалея, иначе они заразят соседние.

Это уже не мое личное дело в свободные полчаса. Это работа целый день и каждый день. А я с половины восьмого утра буду в бараке и, судя по всему, до темноты.

Один я это не сделаю. Бесполезно. Хоть разобьюсь вдребезги.

Значит, нужен человек. Не врач, врача искать тяжело, да он мне тут не требуется. Нужен кто-то вроде денщика, только чтобы с головой. Мыть, выпаривать, варить картофельный или другой отвар, разливать, следить за печью и за градусником, вести счет банкам, выбрасывать испорченные и желательно помалкивать про все это.

Эх, Терентия бы сюда. Он бы справился. Мужик неграмотный, но понятливый, и руки у него растут откуда положено: инструменты кипятить я его научил за два дня, и после этого он их кипятил лучше меня. Правда, тут дело потоньше. Тут надо не просто выполнить, а замечать: эта банка правильная, а эта уже нет. Хотя, если объяснить не один раз, а десять, и показать пальцем на пленку, и заставить повторить своими словами… Может, и вышло бы.

Только Терентий сидит в отряде Мищенко, и генерал его никуда не отпустит. Да это и невозможно, скорее всего.

Ладно. Допустим, человека я найду. Вопрос, куда его девать и где ставить банки.

В госпитале – исключено, даже если вдруг выделят помещение. Температуру, стерильность и все остальное соблюсти невозможно. Санитары растащат все, до чего дотянутся, а склянки с мутной жидкостью будут ходить по рукам, и кто-нибудь обязательно попробует ее на вкус. И это еще ерунда. Главное другое: чтобы прекратить всю затею хватит одного инспектора с пенсне: посмотрит на банки, скажет «так-с» и уедет писать бумагу. Ну уж нет.

Значит, у себя. Только в одной комнате мне жить и держать производство не выйдет: спать вплотную к пятидесяти склянкам бульона (или сколько их будет) – идея так себе.

Нужна вторая квартира. Рядом, в этом же доме, чтобы ходить недалеко. Комнату целиком под банки, помощника на кухню. Кухня здесь прихожая, но с печью, и человеку на ней вполне можно жить, тем более что жить он будет лучше, чем в казарме. Обычное дело для этих времен – спать на кухне.

К дому я подошел уже с готовым решением. Заходить к себе не стал, свернул в лавку.

Скобяная лавка Ковалева торговала всем, что делается из железа, и еще половиной того, что не делается: гвозди в ящиках по номерам, замки, дверные пружины, топоры, ведра, печные заслонки, самоварные трубы, мышеловки. Сам Ковалев, Прохор Данилович, стоял за прилавком и заворачивал в бумагу дверные петли для китайца в ватной куртке.

Китаец забрал петли и ушел.

– Господин доктор. Печка греет?

– Греет. Прохор Данилович, у вас на площадке вторая квартира стоит пустая. Кто в ней?

– Никто. – Он снял с прилавка обрезки бумаги. – Пару месяцев никто. Телеграфист жил, из управления дороги, женился и переехал в Новый Город, поближе к тестю. С тех пор порожняя.

– Я ее сниму.

Брови у него поднялись, но лицо не изменилось.

– Обе, значит, будете держать?

– Обе.

– Тесно вам, что ли, доктору одному в одной?

– Тесно.

Он подождал, не скажу ли я больше. Я не сказал. Он и не переспросил, зная о том, от кого я здесь. Надо – значит надо, его дело маленькое. Но платить за нее ведомство Ракитина не будет. Во всяком случае, такой договоренности не было.

– Тридцать пять в месяц, – сказал Ковалев. – Вперед за первый месяц и залог десять рублей, потому как жильцы, бывает, уезжают внезапно.

Ишь ты, решил поторговаться. Ну, хорошо.

– Тридцать. И залога не будет, я живу через площадку и никуда внезапно не уеду.

– Тридцать пять – цена честная. За такую квартиру на Пристани сейчас и сорок берут, вы у меня и то дешево живете.

– Тридцать. Она у вас который месяц пустая и выстыла насквозь. Я ее протапливать буду за свой счет.

Он посопел, глядя мимо меня на дверь, потом вытер руки об передник.

– Ваша взяла. Тридцать. – Ключ он достал из ящика под прилавком. – Только уговор: за трубу и за печку сами отвечаете. Треснет – ваша беда.

– Дров пришлите сразу. И вот еще: мне понадобится посуда.

– Какая посуда? Тут скобяное, кастрюль нет.

– Стеклянная. Склянки с широким горлом, из-под порошков и микстур, литровые бутыли, банки. Много. Чуть ли не сотни. Мытые аптечные тоже пойдут.

Он посмотрел на меня уже с интересом.

– Сотни, – повторил он. – Это в Фуцзядянь надо, там старьевщики бутыль от аптек и от ресторанов возами берут. Копейка, две за штуку, если оптом и битые отбирать. Мне комиссию положите три процента, и будет вам сколько скажете, без вашей суеты.

– Пять процентов, и чтобы без битых и грязных.

– Договорились, – сказал Ковалев мгновенно.

Квартира оказалась зеркальным отражением моей. Та же кухня-прихожая, та же комната с окном во двор, та же круглая железная печь, тот же умывальник с медным носиком. Пусто, только у стены брошенный стул с выломанной перекладиной и в углу газета, которой в декабре заклеивали щели. На стекле изнутри лежал слой льда в палец толщиной, и в комнате стоял такой холод, что от пола тянуло, как из погреба.

Я походил по комнате, прикидывая. Печь у внутренней стены, значит, тепло держится в этом углу, и сюда встанут ящики. Стол под окно, на нем спиртовка, воронки, фильтры. Полки по стенам – полки Ковалев сделает или найдет кого, кто сделает. Ящики выстелить войлоком. Термометр повесить на уровне банок, а не под потолком, где всегда на несколько градусов теплее.

Комната будет только под это. Ни кровати, ни сундука, ни чужой ноги. А человек будет спать на кухне, у печи.

Мальчишка от Ковалева приволок дрова через четверть часа, и я сам растопил печь. Выстывшую насквозь квартиру надо прогревать не один день, стены отдают холод медленно и нехотя, и пока сырость не вылезет из штукатурки, ставить сюда банки бессмысленно. Пусть топится с сегодняшнего дня.

Заслонку я прикрыл, посмотрел на часы и выругался про себя. Начало третьего.

Свои деньги я держал в чемодане, под подкладкой. В дороге это годится, а для житья в городе нет. Тысяча рублей ассигнациями в комнате, куда подберет отмычку любой желающий – верный способ однажды вернуться домой и денег не найти. Хотя бы часть надо деть в надежное место.

Отделение Русско-Китайского банка сидело в каменном доме с гранитным крыльцом, и над крыльцом висела вывеска в два языка. Внутри было теплее, чем в госпитале, и куда чище. Барьер из темного дерева, латунная решетка, за решеткой конторщики, стук счет с двух сторон разом. У соседней стойки китайский маклер в шелковом халате поверх ватника вносил деньги, и делал это так, будто делал банку одолжение. Двое подрядчиков в дорогих шубах ждали своей очереди и вполголоса что-то обсуждали.

Конторщик за решеткой оказался молодой, гладко причесанный, в форменном сюртуке.

– Чем могу?

– Внести пятьсот рублей на свой счет.

Я протянул вкладную книжку.

Он взял ассигнации, пересчитал их, и они исчезли в недрах железного сейфа у него за спиной.

– Приход и расход отмечаем при каждом действии. Требования исполняем до трех, по субботам до двух. Извольте расписаться.

Я расписался, спрятал книжку и вышел. Пятьсот в кармане, вместе с другими деньгами. Эти на текущие расходы. И просто чтобы были.

Теперь помощник.

Редакция «Харбинского вестника» стояла на многолюдной улице, в двухэтажном кирпичном доме, а в пристройке во дворе работали машины. Их я услышал издалека: тяжелое, размеренное буханье, от которого в самом доме мелко дрожал пол под сапогами. Внутри пахло свинцом, краской и машинным маслом, а еще накурено было так, будто на фронте происходило задымление позиций.

Контору приема объявлений представляла собой тесную комнату, барьер во всю ширину, за барьером двое приемщиков, а перед барьером человек двадцать, и все говорили одновременно. Подрядчик доказывал, что его объявление о поставке овса напечатали с ошибкой в цене и теперь ему звонят с утра до вечера. Китайский маклер терпеливо ждал с бумажкой, исписанной по-русски чужой рукой. Пехотный поручик сдавал что-то короткое непонятно о чем. Купец с красной шеей требовал набрать его объявление крупно, а не как в прошлый раз, и был готов доплатить, но немного.

Текст я написал заранее, дома, на четвертушке листа. Формулировки подбирал так, чтобы отсеять как можно больше народу до того, как кто-то поднимется ко мне по лестнице.

«В частный кабинет д-ра Дмитриева на Пристани требуется помощник. Необходимы: трезвость, чистоплотность, умение обращаться с аптекарскими весами. Можно без полного курса. Жалованье 40 ₽, стол и квартира. Справляться лично: скобяная лавка Ковалева, вход со двора, от 7 до 9 час. вечера».

Трезвость я поставил в списке первой, и не случайно. Пьющий помощник мне точно не нужен. Сорок рублей для здешнего рынка деньги хорошие, а «можно без полного курса» приведет мне студента-недоучку, аптекарского ученика или фельдшера, то есть человека, который уже держал в руках весы и знает, что мензурка – не стакан.

К барьеру я пробился минуты через три. Приемщик, лысоватый, в черных нарукавниках и в пенсне, взял мой листок не глядя. Пальцы у него были черные до второго сустава.

– Петитом? В «Спрос труда»?

– Петитом.

Он мазнул глазами по строчкам, шевельнул губами, отсчитывая слоги, и постучал по листку карандашом.

– Четыре строки выходит. По двадцать копеек строка на последней полосе. Восемьдесят копеек-с.

Я выложил на заляпанную чернилами стойку рубль. Он смахнул его в ящик и выложил обратно двугривенный.

– Когда напечатают?

– Завтра, в утреннем. – Он наколол мой листок на железный штырь, где уже сидело десятка три таких же, и крикнул через мою голову: – Пожалуйте-с!

Меня оттеснили от барьера и я выбрался на улицу.

Уже темнело. Фонарщик снимал стекло с фонаря на углу, а через улицу разгружали китайские сани с углем, и уголь ссыпали прямо на тротуар. Я купил в лавке хлеба, чаю, полфунта колбасы и на этом закончил дела.

Дома я подкинул дров в обе печи и поставил на свою два ведра воды. Пока грелась, поел.

Потом сдвинул стол, выставил на середину комнаты цинковый таз, вылил в него горячее, добавил холодного и вымылся весь, стоя в тазу и черпая кружкой. Мыло китайское, зеленое, мылилось плохо. За дорогу от отряда до Харбина, в санях, в теплушках и по вокзальным углам, я, надо думать, слегка утратил приличный вид. Впрочем, никто не жаловался. Тут не жалуются.

Лег в двенадцатом часу. Итог дня такой: две квартиры, счет в банке, объявление в газете. Ладно, начало положено.

Завтра посмотрим, что будет дальше.

Утром я вышел еще в темноте. Рассвет в это время приходит к восьми, и улицу освещали только фонари да желтые окна. У ворот госпиталя стоял обоз, и по двору уже несли носилки, хотя поезд ждали к трем.

В канцелярию я пошел сразу, минуя ординаторскую. Сначала бумаги.

Канцелярия помещалась в конторе, рядом с кабинетом главного врача. Две комнаты, шкафы до потолка, и во всех шкафах папки. За перегородкой стучала пишущая машинка.

Смотритель госпиталя сидел за столом под казенным портретом государя и пил чай из стакана в подстаканнике. Невысокий, худой, с черной лоснящейся бородкой, аккуратно подстриженной клинышком. На жилете у него висела цепочка.

– Илья Матвеевич Гуров, заведующий хозяйственной частью, – представился он и поднялся. – А вы, надо полагать, тот самый новый хирург.

Ишь ты, какой догадливый.

– Дмитриев. Предписание вот.

– Позвольте. – Он прочитал бумагу внимательно, не пробегая, а именно читая, и вернул мне. – Кузьмичев! Врача Дмитриева в приказ по госпиталю на сегодняшнее число. Ординатором, во второе хирургическое, исполняющим обязанности начальника.

– Гнойное? – переспросил писарь из-за перегородки.

– В приказе оно второе хирургическое, – сказал Гуров, не меняя тона. – Пиши, как в штате.

Писарь вышел, взял у меня документы, ушел обратно, и машинка застучала. Гуров сел, придвинул стакан и посмотрел на меня поверх него.

– Вадим Александрович, чтобы у нас с вами сразу все было ясно и потом не портилось. Никакой вражды между хозяйственной частью и врачами я не признаю, это глупость. Требуйте что угодно. Но требуйте на бланке, по форме, с указанием количества и подписью господина главного врача. Записочки, устные просьбы и «Илья Матвеевич, дайте на первое время» не имеют хода и рассматриваться не будут.

– Разумно. Спирт по какой норме идет на отделение? Ключевой вопрос, раз уж я здесь. Антисептика чуть ли не главное.

Он поставил стакан.

– Быстро вы к делу, – сказал он почти с одобрением. – Спирт по требованию, через провизора, из аптеки. Норма в госпитале общая, а по отделениям ее расписывает не норма, а остаток. За прошлый месяц отпущено сколько было, израсходовано на четверть больше, и куда ушла эта четверть, я вам не скажу. Карболовой кислоты берите сколько унесете, ее у нас хоть залейся.

– Карболка мне без большой надобности.

– Отчего же? Всем надобна, а вам нет.

– Она жжет живую ткань. Рана после нее чище не становится, а заживает хуже. Мне нужен спирт.

Гуров помолчал, потом достал из ящика тетрадь в клеенчатой обложке и что-то в ней отметил.

– В восемь у господина главного врача совещание, – сказал он.

Кабинет оказался тесен для того количества народу, которое в нем сидело. Длинный стол, стулья вдоль стен, самовар на подоконнике, а над столом неподвижный слой табачного дыма. Человек пятнадцать, все в форменных сюртуках или в белых халатах поверх них.

Сазонов сидел во главе, со своими ведомостями, и выглядел точно так же, как вчера, только совсем небритый.

– Господа, минуту внимания. Ординатор Дмитриев, Вадим Александрович, прибыл к нам из Маньчжурии, из отряда генерала Мищенко. Хирург. С сегодняшнего числа принимает второе хирургическое, то есть гнойное, исполняет обязанности начальника, и отвечает за него целиком и полностью.

По столу прошло движение. Кто-то кивнул. Худой высокий человек с длинной рыжей бородой, тронутой сединой, наклонил голову и сказал:

– Бекетов, старший врач. Очень рады, доктор. Очень.

По интонации выходило, что рады они главным образом тому, что барак теперь чужая забота.

– Вельский, – сказал сидевший напротив, не вставая. Средних лет, худощавый, темно-русые волосы на прямой пробор, короткая борода подстрижена волосок к волоску, золотое пенсне. Руки он держал на столе – длинные, очень белые. – Леонид Аркадьевич. Старший ординатор хирургического. Значит, вам гнойное.

Молодой высокий врач с густыми усами перегнулся ко мне через угол стола и подал руку:

– Левицкий, Константин Сергеевич, хирургия.

Женщина лет сорока пяти, высокая, сухая, с крупными руками и серебристой прядью над левым виском была Серафимой Петровной Лебедевой, старшей сестрой госпиталя. Маленький круглый лысеющий провизор с седыми бакенбардами привстал и назвался Шульцем, Фридрихом Густавовичем, и почему-то счел нужным добавить, что аптека открыта с семи. Дальше пошли фамилии, которые я запоминал через силу: заведующий инфекционным отделением Рубцов, Аркадий Фомич, немолодой, лысый, с рябым лицом и очень тихим голосом; ординатор офицерского отделения Заславский, полный, гладкий, с холеными руками; двое терапевтов, чьи имена я тут же забыл.

Смотрели на меня по-разному. Двое или трое – с явной иронией. Я в этом собрании был единственным, кто явился с фронта, и звание зауряда из полевого отряда среди госпитальных стоит недорого. Там резали в землянках при керосиновой лампе, а тут наука, никелированный инструмент и статьи в «Русском враче».

Ну и пусть смотрят. Свои плюсы, если задуматься.

Ненадолго задумался и плюсов не нашел. Ладно, обойдемся без них.

– Начнем, – сказал Сазонов. – Николай Осипович, докладывайте.

Поднялся молодой врач с журналом в руках, лет двадцати пяти, с воспаленными от бессонной ночи глазами.

– Дежурство с восьми вечера. На восемь утра в госпитале тысяча семнадцать человек. За ночь поступило десять, самотеком с вокзала, все нижние чины: четверо обмороженных, трое кишечных, трое раневых с попутного поезда. Умерло шесть. Пятеро во втором хирургическом, один в офицерском, на четвертые сутки после резекции желудка.

Пятеро. За одну ночь, в моем бараке.

– Происшествия. – Дьяконов перевернул страницу. – Во втором хирургическом в третьем часу кровотечение из культи бедра, шестые сутки после ампутации. Больной жив, но обескровлен, пульс сто двадцать восемь. Там же еще один: температура упала с тридцати девяти до тридцати пяти и шести, холодный пот, пульс нитевидный. Впрыснута камфора, дважды. К утру держится.

– Живой?

– Живой. Но, полагаю, ненадолго.

Полагает он правильно. Такое падение температуры при гнойной ране означает не улучшение, а наоборот: организм перестал сопротивляться. Это сепсис, и до вечера тот, скорее всего, не дотянет.

– Дальше.

– В четвертой палате терапевтического у нижнего чина сыпь на груди и животе. Осмотрел, вызвал Аркадия Фомича.

– Чесотка, – сказал Рубцов. – Ходы типичные, между пальцами тоже. Никакого тифа. Больного в баню, белье в дезинфекцию, палату осмотреть всю.

– Слава богу, – сказал Сазонов. – Все?

– Все.

– Садитесь. – Сазонов положил ладонь на ведомости. – Теперь главное, господа. В три пополудни на станцию приходит санитарный поезд от Мукдена. Нам предписано принять двадцать восемь тяжелых. Двое офицеров, двадцать шесть нижних чинов. А коек нет.

По столу прошел общий вздох.

– Восемьсот мест, лежит больше тысячи, – сказал Бекетов. – Глеб Ермолаевич, мы в декабре подавали…

– Мы подавали и в ноябре. – Сазонов даже не поднял головы. – Поэтому делаем то, что делаем всегда. Господа ординаторы: сегодня на обходе всех, кто стоит на ногах и держит ложку, выписать в выздоравливающие батальоны. Всех. Кто более-менее пришел в себя, готовить к эвакуации в Россию ближайшим санитарным поездом, с описью и скорбными листами. Списки мне на стол к полудню.

– Двадцать восемь тяжелых, – сказал Вельский. – В чистое хирургическое я возьму шестерых, больше не возьму. У меня операционная одна.

– Возьмете десять.

– Восемь.

– Десять, Леонид Аркадьевич. Остальных разберем по отделениям.

Лебедева поднялась, не дожидаясь приглашения, и заговорила голосом человека, который произносит одно и то же третью неделю.

– Глеб Ермолаевич, я обязана повторить про материал. Марли осталось на два дня при нынешнем расходе. Бинты стираные, из прачечной, идут все, до последнего, я уже перевязываю стираным даже в офицерском. Спирта в отделениях совсем мало.

– Фридрих Густавович?

Провизор развел маленькими руками.

– Из аптеки отпущено все, что было. Требований у меня на столе на сорок ведер, а получено на месяц пятнадцать, и половину я уже выдал. – Он говорил с легким акцентом, аккуратно расставляя слова. – И я вынужден заметить, господа, что расход спирта в госпитале превышает всякую разумную норму. Употребление его на растирания и дезинфекцию я понимаю. Употребление его внутрь персоналом я понимать отказываюсь, сколько бы меня на этот счет не пытались просветить.

– Про употребление внутрь персоналом у нас сегодня отдельный номер, – сказал Сазонов. – Илья Матвеевич.

Гуров поднялся, придерживая ключи, чтобы не звенели.

– Ночью санитар Прошкин найден спящим в мертвецкой. В нетрезвом виде, за перегородкой, на казенной рогоже.

Кто-то в конце стола фыркнул.

– Опознали-то как? – спросил Левицкий. – Он же там наверняка был на одно лицо с остальными.

– По храпу, Константин Сергеевич, – сказал Гуров, не улыбнувшись. – Клиенты в мертвецкой обычно не храпят. Далее, в пятой палате нижние чины играли в карты на пайки, третий раз за неделю. Отобрано две колоды, о чем составлен акт.

– Прошкина лишить недельного жалованья, – сказал Сазонов. – Объявить перед всеми, чтобы слышали. Попадется второй раз – отправлю в этапную команду вагоны грузить. С картами – фельдшерам следить, а если пайки будут проигрывать, я урежу им табак, и они сами разберутся между собой.

Он перевернул лист.

– Операционная. С десяти оперирует Леонид Аркадьевич: два бедра и грудная клетка. С двух – Константин Сергеевич, у него три случая, и я прошу закончить до трех, потому что после трех операционная нужна будет всем сразу. Наркоз распределите сами.

Дальше пошли дрова, дезинфекционная камера, которая опять течет, и так далее.

– Все, господа, – сказал Сазонов и хлопнул ладонью по ведомостям. – Обход. Списки к полудню. Константин Сергеевич, проводите Вадима Александровича во второй барак и представьте Гольдину.

Врачи поднялись все разом, и в кабинете стало тесно. Левицкий взял с подоконника фуражку и мотнул мне головой на дверь.

– Идемте. Провожу, представлю и убегу. Вы не заболейте там. У них при входе холодно, а в глубине жарко, натоплено. Гольдин человек толковый, только молодой и измученный до последней степени. Не пугайтесь, если он вам обрадуется до слез. Он сегодня на совещание не пришел, не смог отойти с места работы.

– С чего бы ему так радоваться, – пробормотал я.

– С того, что теперь есть кому отдать отделение, – сказал Левицкий.

* * *

Глава 12

До отделения было недалеко. Левицкий шёл быстро и на ходу успевал говорить:

– Обедать приходите к нам, в чистое. Повар из вольных, борщ даёт почти настоящий. И вообще заглядывайте по-соседски, иначе вы в этом бараке за неделю одичаете…

Договорить он не успел. Сразу за дверями нас встретили.

Совсем мальчишка. Лет двадцать, не больше. Узкое бледное лицо мокрое от пота, тёмные волосы слиплись на лбу, над губой что-то среднее между усами и недоразумением. Клеёнчатый фартук был надет поверх сюртука и заляпан свежей алой кровью поверх старых бурых разводов. Мокрые руки он держал на весу, растопырив пальцы.

– Господин доктор! Исполняющий обязанности заведующего отделением зауряд-врач Гольдин! Простите ради бога, у нас катастрофа на столе. Аррозивное кровотечение из бедренной!

– Ведите.

Я шагнул мимо него в дверь.

– Бумаги ваши потом пришлю! – крикнул сзади Левицкий.

Я уже не слушал.

В тамбуре стоял холод, как в погребе, а через вторую дверь в лицо ударил жар. Коридорчик направо, дощатая перегородка, за ней перевязочная, дальше операционная гнойного барака. Гольдин шёл впереди, фартук хлопал его по коленям.

Картина была такая.

На столе лежал солдат, белый, как известка, и дышал редко, с хрипом. Из размотанной раны на бедре толчками бил алый фонтан. Уже невысокий, слабеющий. Это было хуже всего – давление падало.

Двое молодых врачей возились у стола, оба в крови по локоть. Один, коренастый и круглолицый, затягивал выше раны резиновый жгут Эсмарха. Второй, длинный, худой, в железных очках с красными брызгами на стёклах, совал в рану тампон за тампоном. Кровь выталкивала марлю обратно; комки падали на пол, в таз, мимо таза. Немолодой усатый фельдшер налегал солдату на плечи, потому что тот ещё слабо и уже бессмысленно дёргался.

– Доктор Дмитриев. Принимаю отделение, – сказал я, сбрасывая шинель на табурет. – Жгут затянуть до полной остановки. Савельев, прижимайте бедренную в паху. Тампоны из раны убрать. Остальные не мешают.

Круглолицый затянул жгут. Алый фонтан оборвался, осталось только тёмное сочение.

– Время жгута записать, – сказал я. – Давайте наркоз. Самый осторожный. Гольдин, мойте руки и ассистируйте.

Фельдшер оказался сообразительным. Пока я закатывал рукава, он уже протягивал мне относительно чистый фартук.

– Карболку на руки. Быстро.

Мыться по всем правилам было некогда. Пока я тёр бы щёткой ногти, солдат мог умереть. Савельев полил мне на кисти тёплый раствор карболовой кислоты. Кожу защипало.

Наложили маску Эсмарха и стал осторожно подавать хлороформ, следя не за количеством капель, а за дыханием больного. Глубокий наркоз при таком пульсе был опасен, но резать человека в сознании я тоже не собирался.

– Пульс на лучевой?

Фельдшер взял солдата за запястье.

– Есть, ваше благородие. Нитевидный. Больше ста сорока.

– Зрачки?

– Реагируют.

– Дыхание двадцать четыре. Неровное.

Я быстро осмотрел рану. Кровотечение было вторичным, из нагноившегося канала. По расположению раны и направлению струи пострадала, скорее всего, поверхностная бедренная артерия, а не общий ствол. Это оставляло ноге шанс.

– Иглу Дешана, шёлк, два зажима. Гольдин, крючки.

Я сделал отдельный разрез выше раны, в неизменённых тканях, по проекции сосуда. Клетчатку разделял тупо, не торопясь только там, где спешка могла прихватить бедренную вену. Гольдин держал крючки. Руки у него подрагивали, но команды он исполнял точно.

– Не тяните. Вену видите?

– Вижу.

– Тогда артерию на крючок. Осторожно.

Под пальцем забилась слабая пульсация. Я провёл иглу Дешана со стороны вены, подвёл двойную шёлковую лигатуру и перевязал сосуд выше повреждённого участка.

– Жгут немного ослабить.

Круглолицый врач ослабил резину. В старой ране снова показалась кровь, но уже не фонтаном. Из нижнего конца повреждённой артерии шло обратное кровотечение по коллатералям.

– Так и думал. Теперь нижний конец.

Я расширил старую рану ровно настолько, чтобы увидеть источник, убрал сгустки и мёртвую клетчатку. Повреждённый сосуд нашёлся в глубине. Я захватил его зажимом и перевязал ниже разрыва второй лигатурой.

– Жгут снять.

Резину размотали. Кровь не пошла. Несколько мелких венозных сосудов сочились, но их можно было остановить давлением и отдельными лигатурами.

– Пульс?

– Сто тридцать восемь. Нитевидный.

– Стопу укрыть. Гольдин, проверьте цвет и тепло пальцев.

Он коснулся стопы.

– Бледная. Холодная.

– После такой кровопотери весь он холодный. Сравните с другой.

– Раненая холоднее.

– Записать. Проверять каждые полчаса первые два часа: цвет, тепло, чувствительность, движение пальцев. Пульса ниже перевязки может не быть, но если стопа начнёт синеть или боль усилится, сразу за мной.

Старую гнойную рану я оставил открытой, удалив свободные сгустки и явно омертвевшие ткани. Рыхло заложил марлю. Новый доступ к артерии лежал выше и с гнойной полостью не сообщался. Его я закрыл отдельными швами, оставив тонкий выпускник в нижнем углу, и наложил отдельную повязку.

– Тёплый физиологический раствор в вену, – сказал я. – Есть прибор для вливания?

– Есть одна стеклянная канюля, – ответил фельдшер. – Бережём ее!

– Сейчас как раз тот случай, ради которого её берегли. Пол-литра медленно. Раствор подогреть до температуры тела. Больного укрыть, грелки к туловищу, не к раненой ноге. Пока не проснётся, ничего в рот. Потом тёплый чай по ложке, если не будет рвать.

– Камфору? – спросил Гольдин.

– Не надо. Камфора кровь ему не вернёт.

Солдата переложили на носилки. Фельдшер уже отдавал распоряжения насчёт раствора, канюли и грелок.

Все трое молодых врачей смотрели на меня молча. Полчаса назад они втроём хоронили человека на столе. Теперь он отправлялся отсюда живым, хотя до спасения было ещё далеко.

А вышло всё довольно просто. Временная остановка крови, перевязка сосуда выше и ниже повреждения, жидкость в вену, тепло и наблюдение за ногой. Ничего из будущего. Просто в катастрофе надо не метаться, а делать одно правильное действие за другим.

Гольдин сел на табурет.

– Я вторые сутки на ногах, – сказал он.

– Как вас по батюшке?

– Яков Наумович, господин доктор.

– Вадим Александрович. И без «господина доктора» через слово. Мы не на плацу. Кто эти двое?

– Зауряд-врач Мухин, Павел Егорович! – отрапортовал круглолицый.

Лицо в веснушках, уши торчат, на вид лет двадцать, и то с натяжкой.

– Зауряд-врач Снегирёв, Алексей Петрович.

Длинный снял очки. Кадык у него ходил вверх-вниз, как поршень.

Оба с четвёртого курса, взятые по мобилизации. Мухин из Томска, Снегирёв из Казани. Мальчишки. Три мальчишки на двести гниющих, и так неделями.

Усатый фельдшер назвался сам: старший фельдшер Савельев, Тихон Кузьмич, из сверхсрочных, двадцать один год службы, был в Китайском походе. Лет ему было за пятьдесят, лицо кирпичное и спокойное, руки как лопаты. Этими лопатами он, судя по всему, и удерживал половину отделения от окончательного развала.