Текст книги "Петербургский врач 7 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Они явились через минуту. Гуров вошел первым, застегнутый на все пуговицы, с лицом человека, который справедливо подозревает что-то плохое. За ним Бекетов, нервно почесывая подбородок, и Левицкий, встревоженный и еще ничего не понимающий. Сазонов изложил им суть в десяток фраз. Бекетов ахнул. Левицкий побледнел и посмотрел на меня. Я кивнул: да, все так.

– Не может быть, – сказал он. – Господа, наверное, это ошибка…

– Вот и проверим, – сказал Сазонов. – Ошибка так ошибка, я первый извинюсь. Идемте. Илья Матвеевич, возьмите ключи от кабинета Вельского. А еще сразу сургуч и печать, чтобы потом не бегать. А то вдруг извиняться все-таки не придется.

Гуров, надо отдать ему должное, ничего не ответил, а убежал и тут же вернулся с коробкой и ключом. Коробку оставил себе. Ключ отдал Сазонову.

В корпусе чистой хирургии пахло свежевымытым полом, как и полчаса назад. Мы остановились у двери Вельского. Он, к счастью, был где-то не здесь. Сазонов остановился, наклонился к ручке и долго смотрел. Потом тронул очки и выпрямился.

– Так, – сказал он. И больше ничего.

Темно-серые пятна на латуни никуда не делись, только словно стали гуще. Гуров и Бекетов по очереди наклонились к ручке, Левицкий посмотрел издали, и лицо у него покрылось красными пятнами.

– Где Леонид Аркадьевич? – спросил Сазонов у дежурного санитара.

– В палате, ваше высокоблагородие. На обходе.

– Попросите его сюда.

Вельский вышел через минуту. Халат свежий, пенсне на месте. Он шел по коридору своей обычной походкой, неторопливой и хозяйской, и с пятнадцати шагов казался тем же Вельским, что и всегда. С пяти шагов казаться перестал.

Зрачки за стеклами пенсне стояли точками. Свежий укол, четверть часа как. Все правильно.

– Господа? – Вельский оглядел нас с нарочитым недоумением, которое должно было скрыть испуг, но до конца все-таки не скрыло. – Целая делегация. Чем обязан? Что случилось?

– Ночью во втором отделении совершена кража наркотических средств, – сказал Сазонов. – Мы обязаны осмотреть ваш кабинет, Леонид Аркадьевич.

– Мой кабинет⁈ – Вельский поднял брови и подергал воротник, будто тот давил шею. – Любопытно! Какое отношение мой кабинет имеет ко второму отделению?

– Это мы и выясним.

– Нет. – Голос у него дрогнул. – Не выясните. Это мой кабинет, и рыться в нем я не позволю никому. Есть закон, есть в конце концов, понятие чести, есть положение…

– Есть, – согласился Сазонов. – А еще есть то, что кабинет этот казенный и стоит на территории госпиталя, а не в вашем доме. Все, что в этих стенах, я вправе осматривать в любой час дня и ночи, и вы это знаете не хуже меня.

Сазонов шагнул мимо него, вставил и повернул ключ. Затем вытащил платок, им аккуратно взялся за измазанную ляписом дверную ручку.

Порядок в кабинете был идеальный.

Кроме, разве что, только одного предмета – холщового мешка под столом.

Он немного портил картину. Совсем чуть-чуть.

– Достаньте, – сказал Сазонов Гурову. – Только платком руку оберните.

Гуров поставил мешок на стол и брезгливо стал вынимать из него мои склянки. Все, как есть. С подписями, с ярлыками. Сургуч на пробках. Все на месте.

– Я это вижу первый раз, – пробормотал Вельский.

Все посмотрели на него.

– Первый раз, – повторил он. По вискам у него шла испарина, но говорил он спокойно, даже с уверенностью. – Мешок мне подброшен. Это очевидно, господа. Все шито белыми нитками. У доктора Дмитриева со мной давние счеты, он не скрывал своего отношения ко мне, и вот, извольте, результат: кража в его отделении, а мешок почему-то у меня. Кто угодно мог войти сюда и поставить его под стол. Замок, как мы видим, ни от чего не защищает.

На это у меня имелся заранее приготовленный ответ. Я достал из кармана флакон, чистый бинт и смочил его.

– Что это? – спросил Бекетов.

– Фотографический проявитель. Ляпис на стекле высыхает и делается невидим, но никуда не исчезает. Проявитель восстанавливает серебро. Все, чего касался раствор, почернеет за полминуты. Смотрите.

Я провел тампоном по склянке. По стеклу, там, где его хватали пальцами, проступили темные смазанные полосы. На второй – то же самое.

– Склянки из моего шкафа, обработаны позавчера вечером. А теперь ваши руки, Леонид Аркадьевич.

– И не подумаю!

– Руки, – произнес Сазонов.

Секунды три Вельский стоял неподвижно. Потом медленно вытянул руки. Казалось, что они весят пуд каждая. На лице непонятно что. Не то смирился, не то еще нет.

Длинные белые пальцы, которыми он так гордился и держал на столе напоказ на каждом совещании, стали в черных пятнах. Правая ладонь – вообще сплошь.

– Продолжайте осмотр, – велел Сазонов.

Дальше все нашлось быстро. В ящике стола, под какой-то папкой, лежал футляр со шприцем и немецкий морфий. Гуров выложил коробки на стол рядом с моими склянками. Все, конец.

– Морфий мой собственный, – сказал Вельский. – Куплен на мои деньги. Я врач и имею право…

– Яков Наумович, – перебил Сазонов – Скажите нам, как бы неприятно это ни было. Это не сплетня и не чужая тайна. От этого рассказа зависит судьба больницы и людей.

– Я готов рассказать все, господа, – медленно произнес бледный Гольдин. – Как Леонид Аркадьевич звал меня к себе. Как расспрашивал про отделение и про Вадима Александровича. Как предлагал мне протекцию в московскую клинику за помощь против него. И как третьего дня велел мне выйти этой ночью из барака и двадцать минут не возвращаться. Готов подтвердить это под присягой.

Вельский посмотрел на Гольдина, на свои руки, на склянки, выстроенные по столу, и что-то в нем осело. Плечи опустились, подбородок ушел вниз. Только что посреди кабинета стоял старший ординатор, человек из медицинского общества, всеобщее уважение, статьи и доклады, и вот стоит худой стареющий человек с черными руками, готовый куда-то убежать, но увы, бежать некуда.

– Все ясно, – сказал Сазонов тихо. – Более чем ясно.

В коридоре стукнул приклад. Вошел унтер, заамурец, в аккуратной шинели пограничной стражи, козырнул.

– Ваше высокоблагородие.

– Говорите.

– Санитар Лукьянов задержан. Молчит, но трясется. Не спрашивает, за что. Видать знает.

– Хорошо. – Сазонов кивнул на Вельского. – Теперь вот что. Господина ординатора тоже взять под стражу и содержать отдельно от санитара. Попросите вашего командира зайти ко мне, я все объясню. Сам отлучиться пока не могу.

Вельский не сопротивлялся и не сказал ни слова. Он снял халат, аккуратно, по всегдашней привычке, повесил его на крюк и пошел к двери между двумя солдатами. У порога приостановился, будто хотел обернуться, но передумал.

– Кабинет опечатать, – распорядился Сазонов. – Илья Матвеевич, сделайте. Все, что на столе, внести в опись.

Потом Сазонов пожелал видеть мой шкаф.

Мы прошли в мою ординаторскую, и я отпер при нем оба отделения. Верхняя полка стояла пустая. В нижнем лежали настоящие препараты – все до грамма, что я и показал по книге учета, склянку за склянкой.

– Казна, стало быть, не пострадала, – сказал Сазонов, сверяя записи.

– Настоящее на месте.

– Это хорошо. – Сазонов закрыл книгу и побарабанил по ней пальцами. – Ладно. Идемте к Лукьянову, послушаем, что запоет.

Лукьянов сидел в коридоре на лавке под присмотром часового, и при нашем появлении вскочил и вытянулся.

Запираться он не стал вовсе. Хватило одного вопроса. Обрабатывать ладони проявителем было даже не к чему.

– Виноват, ваше высокоблагородие… – Голос у него сел. – Бес попутал. Господин ординатор Вельский призвали меня и говорят: послужи, братец. Я ж тебе деньгами помогал, теперь твоя очередь мне помочь. Так надо, сказали, так правильно, даже не думай. Иначе беда будет у всех. Какая, не сказали, но беда. Ключик дали. Велели в ночь, как доктор Гольдин выйдут, взять из шкафа склянки. Не погубите, ваше высокоблагородие. Давно служу, ни в чем таком замечен не был. Жена в деревне, трое ребят. Дурак я, что польстился, как есть дурак.

– Ключ где? – спросил Сазонов.

– В кармане, ваше высокоблагородие. Мог выкинуть, когда заарестовали, но не стал. Лучше до конца сознаюсь.

Через час приехали те, за кем Сазонов отправил нарочного в Управление.

Первым из саней вылез чиновник особых поручений при Главноуполномоченном Красного Креста – Ордынцев Николай Дмитриевич. Немолодой, сухой, в шинели с бобровым воротником. В Харбине он, как мне объяснил Левицкий, ведал всем, что касалось денег, пожертвований и отчетов перед столицей. Вторым шел член врачебной части Управления доктор Каменецкий, грузный, с одышкой.

Они и Сазонов скрылись в его кабинете. Всем врачам было велено с территории больницы не уходить. Дверь кабинета закрылась плотно.

Мы молча разошлись по отделениям. Левицкий задержался возле меня, хотел что-то сказать, потом махнул рукой и ушел. Ему было тяжелее всех. Он с Вельским работал уже давно.

Мы с Гольдиным вернулись к себе. Отделение встретило нас обычными заботами, перевязки стояли в очереди, и я был этому рад: руки заняты – голова отдыхает. Аверьянов сидел у печки, грелся. Когда я проходил мимо, он поднял глаза, посмотрел на меня один короткий вопросительный миг. Я едва заметно наклонил голову. Он кивнул в ответ. Потом ему все объясню.

Через час за мной прислали из конторы.

В кабинете Сазонова сидели все трое. На столе лежала опись, исписанные листы и раскрытая папка с личным делом. Ордынцев указал мне на стул и заговорил.

– Вадим Александрович, мы сочли необходимым ознакомить вас с принятым решением, поскольку раскрытием этого прискорбного дела Управление обязано вам. Итак. Уголовного дела возбуждаться не будет.

Он сделал паузу, проверяя, стану ли я возражать. Я не стал.

– Поймите правильно. Общество Красного Креста существует на пожертвования. Государыня императрица – покровительница Общества. Каждый рубль, собранный на раненых, собран под честное имя. Процесс над старшим ординатором госпиталя, врачом Общества, укравшим у раненых морфий, чтобы подставить другого врача… – Ордынцев поморщился. – Газеты будут счастливы. А жертвователи закроют кошельки, и раненые недосчитаются лекарств. Такова арифметика, доктор, и другой у меня нет. Тем более что казенные средства, благодаря вашей предусмотрительности, целы, а стало быть, и ущерба, строго говоря, не наступило.

– Санитар Лукьянов будет уволен без прошения, – вставил Сазонов. – С ним просто.

– С господином же Вельским так. – Ордынцев положил ладонь на исписанный лист. – Он отчисляется от службы в учреждениях Российского общества Красного Креста и первым же поездом отбывает в Европейскую Россию. Формулировка: за невозможностью дальнейшего прохождения службы. Формулировка нейтральная, скандала не подразумевает. Однако.

Ладонь прижала лист плотнее.

– Одновременно в Главное управление Общества направляется закрытое служебное отношение с изложением всех обстоятельств и заключением: впредь к службе в учреждениях Российского общества Красного Креста не допускать. Ни при каких условиях.

– Формально врачом он останется, – сказал Каменецкий. – Диплома без суда или решения медицинских властей никто отнять не может, а суда, как вы слышали, не будет. Частная практика в провинции, земство – пожалуйста. Но Красный Крест для него закрыт, военные госпитали тоже, рекомендаций нет и не будет. А содержание закрытой характеристики… – Каменецкий развел руками. – Медицинский мир тесен. В столичных клиниках такие вещи узнаются раньше, чем человек доедет до столицы.

Все стало ясно. Судить не будут, тень на Общество не ляжет, а Вельский поедет в Петербург с волчьим билетом. Карьеры, которую он так строил, больше нет. Есть немолодой морфинист с дипломом, перед которым открыты разве что уездные городки.

Про другое – про палату с болтливым штабс-капитаном, про предложения, за которые полагается не отчисление, а виселица, здесь не знал никто, и от меня не узнает. Это уже по другому ведомству. А как оно отнесется к отъезду Леонида Аркадьевича в Европейскую Россию – не моя забота. Может, захотят немного поговорить с господином Вельским. Предложат ему как-то искупить свою вину. Их проблемы.

– У вас есть возражения, Вадим Александрович? – спросил Ордынцев.

– Нет. Решение разумное.

– Приятно слышать. – Он позволил себе улыбку. – Старшим ординатором первого хирургического отделения назначается доктор Левицкий. Господин главный врач его рекомендует, и мы согласны.

Я вернулся в отделение и до вечера занимался своими прямыми обязанностями: два вскрытия флегмон, перевязки, скорбные листы. Работа шла, и где-то между третьей и четвертой перевязкой я поймал себя на том, что дышится мне сегодня гораздо свободнее.

В принципе, вышло хорошо. Вора поймали за руку. Угроза снята. Отделение цело, препараты целы, Гольдин бледен, но тоже цел. А что обошлось без суда и каторги – так большой крови я Вельскому, если по совести, все-таки не желал. Хватит с него того, что случилось.

Под вечер Сазонов вызвал меня снова.

Он сидел один, без очков, и выглядел на десять лет старше, чем утром. Перед ним стоял стакан остывшего чая и лежала гора бумаг, которую сегодняшний день прибавил к обычной горе.

– Садитесь, Вадим Александрович. Дело у меня к вам теперь другое… мирное. Забыли про Вельского. И про то, что он мне про вас говорил. Теперь я понимаю, где искать причину его слов.

Он потер переносицу.

– Несколько дней назад у вас в отделении больной перестал дышать под хлороформом, и вы вернули его с того света каким-то прибором, резиновым мешком. Врачи об этом рассказывают, фельдшера рассказывают, уже санитары и сестры рассказывают, а я, главный врач, знаю об этом из третьих рук. Нехорошо как-то. Вы согласны?

– Да, извините. Сказать честно, не успел за всем этим доложить. Ситуация с Вельским выбила из колеи. Он у меня в отделении. Принести?

– Да уж пожалуйста, будьте так любезны. Чем я хуже последнего санитара, который имел удовольствие лицезреть прибор.

Я сходил в отделении и принес ящик. Откинул крышку, достал трубку, потом мешок, собрал их на глазах у Сазонова.

– Дыхательный мешок с клапанами и трубка к нему. Трубка вводится за корень языка и держит дыхательные пути открытыми. Мешок качает воздух в легкие: сжал – вдох, отпустил – сам набрал свежего. Выдох выходит наружу через выпускной клапан, а этот, с пружиной, предохранительный: сожмешь сверх меры – стравит лишнее, чтобы не порвать легкие. Пока сердце живо, этой штукой можно дышать за человека хоть час.

Сазонов сжал баллон. Клапан хлопнул. Он сжал еще раз, сильнее, предохранитель свистнул, и Сазонов посмотрел на него еще с большим с интересом. Как я понял, он был рад оторваться от мыслей о ситуации с бывшим старшим ординатором.

– И тому солдату…

– Остановка дыхания от хлороформа. Истощенный, доза оказалась велика, хотя капали по правилам. Метод Сильвестра не работал: грудная клетка жесткая, воздух не шел. Трубка и мешок. Через две минуты задышал сам, сейчас поправляется.

Сазонов еще повертел мешок.

– Я за свою службу таких пациентов схоронил десятка два. Стоишь и смотришь, как человек синеет, и вся твоя медицина при этом – качать ему руки, как колодезный журавль. Откуда это у вас? Только не говорите, что сами склеили из галоши.

– Не сам. Это фабричное изделие, завод «Треугольник», Петербург. На устройство у меня привилегия, выданная по всей форме. Метод и прибор рассматривала комиссия Хирургического общества. Со спорами, но рекомендовала, о чем есть бумага. Так что это не шарлатанство, Глеб Ермолаевич, а разрешенная и одобренная практика. Просто новая, а новое доходит до Маньчжурии медленно.

Сазонов покачал головой, и на его лице мелькнуло что-то похожее на веселье.

– Что ж за день у меня сегодня. Утром узнаю, что мой старший ординатор вор и наркоман, а днем – что мой ординатор из гнойного барака изобретает приборы, о которых спорит Хирургическое общество. Что же случится вечером? Нет, положительно, с вашим приездом жить стало интереснее. Так интересно, что дрожь берет. Удастся ли поскучать хоть чуть-чуть, или я слишком много прошу у судьбы?

Он положил мешок на стол.

– Вот что. Напишите о нем короткую записку: что за прибор, где выпускается, было ли применение. Без ученостей, свободно, на двух листах. Я направлю ее в Управление с моим представлением. Пусть поищут, что там написало Хирургическое общество. Если все сходится, такая вещь должна быть в каждом госпитале Общества и в каждом военном лазарете, а не в одном ящике у одного доктора. Будем этого добиваться. Хотя военная медицина новизну любит очень мало.

– Записка будет через час.

– Вот и хорошо. Идите, Вадим Александрович.

Я уложил трубку и мешок в ящик и пошел через темнеющий двор к себе в отделение. В окнах чистой хирургии уже горел свет, и только одно окно Вельского стояло черным. За перегородкой у Гнатюка ужинали санитары, и отделение жило своей обычной вечерней жизнью, будто сегодня ничего и не случилось.

Я начал сочинять записку. На двух листах, без ненужных ученостей. Это хорошо. Упрощает дело. Не люблю я их.

* * *

Глава 24

Записка уложилась в полтора листа. Прибор, завод, привилегия, заключение Хирургического общества, случаи применения и демонстрации. Я перечитал, ничего не вычеркнул (ведь просили в свободном стиле), и отнес. Сазонова уже на месте не было, листы взял секретарь.

После этого я вернулся, попрощался со всеми и пошел домой. Мороз к ночи набирал силу, снег под подошвами скрипел как-то злобно. Пристань дымила всеми своими трубами разом.

Сани я увидел от угла. Стояли у моих ворот, лошадь дышала паром, возница сидел неподвижно, будто замерз до состояния сосульки. Рядом прохаживался человек в пальто с барашковым воротником. Батюшки, Азаров. Тот самый, с первой конспиративной квартиры над китайской лавкой.

– Николай Богданович, какая встреча. Вы вернулись.

А про себя подумал – вернулся, чтоб не дать мне спокойно прийти домой. Не просто так же он тут появился. Эх.

– Вернулся, Вадим Александрович. – Азаров пожал мне руку. – Дела держали в других местах. А вы, я смотрю, времени тут не теряли.

– Работал по специальности.

– Наслышан, – серьезно сказал он. – Садитесь, вас ждут. Срочно.

– Честно говоря, иногда хочется после работы и передохнуть. Неужели нельзя?

– Срочное дело, – развел руками Азаров.

Ну срочное, так срочное, вздохнул я, сел, и сани тронулись. Азаров молчал, и я не лез с разговорами.

Ракитин оказался в квартире не один. Рядом с ним за столом был еще один человек, его я прежде не видел.

Лет пятидесяти пяти, плотный, широкий в кости, со здоровым, слегка обветренным лицом. Густые усы с проседью, подстриженные коротко, по-военному. Одет в статский сюртук.

– Вот, Леонид Яковлевич, – сказал Ракитин. – Доктор Дмитриев собственной персоной. Вадим Александрович, позвольте представить: полковник Горгопа, Леонид Яковлевич. Начальник жандармского полицейского управления дороги. Мое непосредственное начальство.

Как интересно. И что же его привело сюда?

– Очень рад, – сказал полковник и подал руку.

Мы сели, налили себе чай.

– Начну с главного, – сказал Горгопа. – Я приехал вас поблагодарить. Лично, а не бумагой, потому что бумагу с благодарностью вам писать нельзя, а сказать надо. То, что вы сделали за эти месяцы, доктор, стоит дорого. Сколько людей сегодня живы и даже не догадываются, кому этим обязаны. От службы и от меня лично – спасибо.

– Это все пустяки, – скромно ответил я, ожидая, что будет дальше. Не ради этих двух слов явился сюда господин полковник.

И оказался прав.

Горгопа достал кожаную папку, вытащил из нее лист и повернул ко мне.

– Читайте. Только уговор: большая просьба немедленно забыть все, что в нем написано. Показывать вам эту бумагу я вообще-то не имею права. Но, как известно, правила для того и существуют, чтобы их нарушать. Иначе зачем их столько пишут?

Казенный бланк. Министерство внутренних дел, Департамент полиции, делопроизводство Особого отдела. В углу гриф: совершенно секретно. Адресовано начальнику ЖПУ КВЖД полковнику Л. Горгопе.

«Вследствие ходатайства Вашего Высокоблагородия от 15 декабря 1904 года за № 3476/3 Департамент Полиции уведомляет, что, принимая во внимание заслуги на театре военных действий, препятствий к повсеместному проживанию Дмитриева Вадима Александровича, род. 8 августа 1879 года, и вступлению его на государственную службу со стороны Департамента более не имеется. Негласный полицейский надзор и прочие ограничения с означенного лица надлежит снять, о чем сделать соответствующую отметку в циркулярах».

Ниже: директор Департамента, действительный статский советник А. Лопухин. Скрепил делопроизводитель Смолин. Печать.

Вот это да. Что, все?

Полковник будто услышал мои мысли.

Он забрал лист, спрятал в папку и щелкнул замком.

– Все, доктор. Вы этого не видели. А видели вы вот что.

Из той же папки появился второй лист, и этот он положил передо мной уже свободно.

Бланк был другой: Министерство внутренних дел, Жандармское полицейское управление Китайской Восточной железной дороги, город Харбин. Посередине крупно: «СВИДЕТЕЛЬСТВО».

«Выдано сие лекарю Дмитриеву Вадиму Александровичу, род. 8 августа 1879 года, в том, что он, Дмитриев В. А., в политическом отношении вполне благонадежен, и к вступлению его на государственную или общественную службу, а равно к проживанию в столицах, препятствий со стороны полиции не имеется. В удостоверение чего выдано сие свидетельство с приложением казенной печати».

Начальник управления, полковник – и размашистая подпись, в которой от фамилии Горгопы уцелели первая буква и хвост. Делопроизводитель, ротмистр Ухов. Тоже печать.

– Это ваше, – сказал Горгопа. – В руки и насовсем. Хотите – храните, хотите – нет, потому что большого смысла в этой бумаге, честно сказать, уже не имеется. Все отметки где надо сделаны, циркуляры разосланы, и ни один канцелярист больше не найдет на вас ничего, кроме анкетных данных. Но пусть лежит. На память. – Он хохотнул. – Не каждому жандармерия выдает удостоверение в благонадежности с такой охотой.

– Благодарю, господин полковник.

– С вашей большой бедой покончено, доктор. Вы больше не изгой. Двери в приличное общество вам открыты. – Он помолчал и добавил: – Хотя насчет приличности этого общества у меня, знаете, большие сомнения. И даже не сомнения, а знания, что гораздо хуже.

Я сложил свидетельство и убрал во внутренний карман. Лист был плотный, хорошей бумаги. Я будто почувствовал его вес.

Ну что, жди меня, медицинская академия. Теперь тебя от меня ничего не спасет. Запреты кончились. Эх, наливай, Ракитин, чайку или чего покрепче. Надо выпить за твое здоровье. Ведь это ты все сделал, да еще в виде сюрприза. Да, недооценивал я тебя. Извини! Опасался, что просто используешь меня и на этом все.

Горгопа поднялся, и мы поднялись следом.

– Еще раз спасибо, Вадим Александрович. Дальше без меня, у Андрея Платоновича к вам, кажется, остались свои разговоры. А мне пора.

Он пожал мне руку, кивнул Ракитину и вышел. Хлопнула наружная дверь, скрипнула калитка, и с улицы донесся удаляющийся скрип полозьев.

Ракитин пододвинул мне стакан.

– Ну вот, доктор. Поздравляю. Кончился неблагонадежный период вашей биографии. Пейте чай, такое событие надо запить хотя бы чаем.

– Спасибо, Андрей Платонович. И за ходатайство, я так понимаю, тоже. Не сам же полковник вспомнил мою фамилию.

– Не имею понятия, о чем вы, – усмехнулся Ракитин. – Бумаги ходят своими путями.

Он отпил из стакана.

– Теперь рассказывайте. Что у вас там в госпитале приключилось? До меня дошло в общих чертах, но я хочу услышать от вас.

Я рассказал без подробностей: пропажа наркотиков, ревизия, мешок под столом, черные руки, комиссия из управления Красного Креста, тихое увольнение без протокола. Про то, что вся эта тишина вызвана страхом за репутацию Общества.

– Понятно, – сказал Ракитин, когда я закончил. – Даже очень.

Он побарабанил пальцами по столу.

– Я вам сейчас скажу вещь, которую говорить не должен, но после сегодняшнего вечера имею настроение. С господином Вельским мы еще побеседуем. Отдельно и не торопясь. Красный Крест его отпустил, а мы – нет. Деваться ему от нас теперь некуда. Пусть искупает грехи, у нас найдется чем. Человек он мерзкий, ну да нам не привыкать. С ангелами наша служба дел не имеет, ангелы по другому ведомству.

– Моя категория такая же? – усмехнулся я.

– Нет, ваш случай особый, – поднял палец Ракитин. – Очень особый. Ладно, не смею больше задерживать. А то совесть замучает за то, что не даю спокойно отдохнуть после работы. Идите. Игнат довезет прямо до дома.

Через полчаса я был уже у себя. Двор спал, окна лавки стояли темные, у Семена за дверью ни света, ни звука. Я поднялся, разделся и лег. Свидетельство положил на стол. Какая замечательная бюрократическая бумажка. Были бы все такими, насколько легче стала бы жизнь.

Уснул быстро.

И увидел Анну.

Она стояла близко, руку протяни, в том платье, в котором приходила прощаться. Лицо встревоженное. Она смотрела на меня не отрываясь, губы шевелились, но слов я не слышал. Так смотрят, когда хотят предупредить и не успевают. Я что-то спрашивал, она качала головой и все смотрела, тревожно и беспомощно. Красивая. Даже во сне я это отметил.

Я проснулся до света и долго лежал, глядя в темный потолок.

Приснится же. Анна сейчас в Италии, за десять тысяч верст, гуляет где-нибудь по набережной под итальянским солнцем. Забыла она про меня давным-давно, и правильно сделала: молодая, вся жизнь впереди, в очередной раз повторил я себе. Прямо как заклинание. Сны – это работа усталого мозга, перебирающего старые воспоминания, и ничего больше.

Я встал, умылся, оделся, позавтракал. Перед уходом заглянул через площадку: Семен уже топил печь, и в квартире напротив стояло сухое печное тепло, которое мы держали день и ночь. Я подошел к банкам. По поверхности бульона идут пятна. Пока все шло как надо.

– Растет? – спросил Семен. Он произносил это слово с интонацией, с какой спрашивают о здоровье родни.

– Растет. Не трогать, не открывать, печь держать. Все как договаривались.

Я вернулся в свою квартиру, постоял секунду перед шкафом, потом махнул рукой – ладно, черт с ним, – достал кольт, проверил барабан и опустил его в правый карман. Тяжел, как утюг. Ну пусть будет. Нет, я все равно не верю в сны, и прошлые привязанности надо мной власти не имеют. Да-да, не имеют. Могу повторить еще раз. Прошлое я оставил далеко позади.

По дороге я купил у разносчика горячую лепешку и съел ее на ходу, что для уважаемого доктора, наверное, было чересчур вольным поведением.

Утром место Вельского пустовало, и все делали вид, что этого не замечают. Сазонов провел совещание сухо быстро, по обыкновению, только раз поднял на меня глаза:

– Записку вашу отправил вчера с вечерней почтой, с моим представлением. Теперь ждать, быстро у нас не умеют.

– Подождем.

– Подождем, – согласился он таким тоном, будто ждал от Управления чего угодно, кроме толка.

В отделении утро началось со сводки: за ночь один умер, мужчина с анаэробной флегмоной бедра, у которого шансов не было с самого начала, поступивших двое. Гольдин уже сидел над журналом и выглядел заметно лучше, чем всю прошлую неделю: с плеч у него сбросили Вельского, а это груз не из легких. Потом пошли перевязки, и жизнь вошла в обычную колею.

В перевязочной я и заметил, что Снегирев держит правую руку странно, не сгибая указательный палец.

– Покажите руку.

– Пустяк, Вадим Александрович. – Он смутился, но руку протянул. – Утром склянку убирал, стекло треснуло в пальцах. Царапина.

По тыльной стороне пальца, у второго сустава, шел свежий порез. Сантиметра полтора, неглубокий, края чистые, уже склеились. Действительно пустяк – для любого человека, кроме врача гнойного барака.

– Бинтовать не стал?

– Да смешно ее бинтовать, – сказал Снегирев. – Все засмеют, скажут – неженка.

– Пусть смеются. Слушайте меня. Сегодня вы гнойных ран не перевязываете и не вскрываете. Совсем. Возьмете журнал, температурные листы, чистых больных в дальнем конце. К гною не подходите.

– Из-за царапины?

– Представьте себе, из-за нее. Вы знаете, с чем мы работаем. Микроб из любой раны попадет в ваш порез, и через два дня у вас красная дорожка по руке до подмышки, жар и место на койке номер тридцать восемь, она как раз освободилась. Читали, отчего умирают прозекторы? От царапин. Не от чумы, не от холеры – от царапин на вскрытии. Здесь у нас даже безо всяких вскрытий и перевязок надо беречься.

Снегирев посмотрел на палец с печальным выражением.

– Эх…

– Ладно, не сокрушайтесь совсем уж.

А что если… Глухая повязка на пальце – действительно неправильно: мешает, промокает, мигом загрязняется. А вот пластырь…

– Марлю, ножницы и липкий пластырь, – сказал я сестре. – И йодоформ.

Пластырь у нас был обычный, каучуковый, в жестяных коробках, им крепят повязки. Я отрезал полоску в два пальца длиной, положил липкой стороной вверх. Из марли сложил подушечку в четыре слоя, размером чуть больше пореза, присыпал йодоформом и прилепил посередине полоски. Получилась лента: по краям клей, в середине марля. Порез я протер спиртом, дал высохнуть и наклеил ленту поперек пальца. Марля легла на рану, липкие концы обняли палец и сошлись на тыле.

– Согните.

Снегирев согнул палец. Лента держалась.

– Держится?

– Держится, – сказал он, разглядывая палец. – И не мешает совсем. Ловко. А отчего просто пластырем не заклеить, без марли?

– Оттого, что клей ляжет прямо на рану, размокнет в ней и присохнет. Отдирать будете с кожей. А так рана под сухой марлей с йодоформом, воздух проходит, клей ее не касается. Носите до конца дня, потом покажете мне. И к гною сегодня все равно не подходить, пластырь не броня.

Сестра, наблюдавшая всю операцию, смотрела на палец Снегирева с явным одобрением.

– Это бы всем нашим, Вадим Александрович. У Птицына руки все в порезах. И санитары вечно ободранные ходят.

– Сделаем. Нарежьте таких лент десятка два, я покажу как. Держать в жестянке от пластыря, марлю присыпать йодоформом. Только запомните и другим передайте: это для свежих мелких порезов и ссадин. На рану, где нагноение, клеить нельзя, там повязка, как положено.

– Ясно.

Снегирев ушел к температурным листам, а я остался стоять с коробкой пластыря в руках, потому что мысль, начавшись, не остановилась.

Под Ляохэ я такие наклейки уже резал – для солдат, у которых руки были в ссадинах от лопат, гаоляна и прочего. Там это была окопная самоделка. А ведь вещь простая, дешевая и нужная везде, где люди работают руками. С одной оговоркой: для настоящих ран, тем более загноившихся, эта лента не годится, она там даже вредна. Первое правило гнойной хирургии: где гной – там вскрой и дай отток. Ubi pus, ibi evacua. Гнойной ране положено дышать и очищаться наружу. Закупорь глубокий инфицированный порез липкой лентой наглухо – и гной пойдет не наружу, а вглубь, по клетчатке, в кровь. А под непроницаемым клеем, без воздуха, самое раздолье анаэробам: газовая гангрена заводится именно в таких закрытых карманах. Так что для раненых – нет и нет.