Текст книги "Петербургский врач 7 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

– Он спрашивает, можно ли ему оставить это себе, – сказал Тан вместо переводчика.

– Пусть оставит. Только прокипятит сначала, на всякий случай.

Дальше было просто. Я промыл сустав теплым кипяченым раствором соли из шприца, раз за разом, пока жидкость не пошла обратно чистой. Вложил в ход полоску тонкой резины, чтобы не закрылся раньше времени и гной выходил наружу, а не копился внутри. Рыхло прикрыл марлей, наложил повязку и прибинтовал кисть к дощечке, установив пальцы полусогнутыми, как они охотнее всего и лежали. Руку подвесил на косынку.

– Теперь слушайте, и переведите слово в слово, – сказал я китайцу – Никаких мазей. Никаких припарок. Повязку не трогать, руку не мочить, из косынки не вынимать. Пить больше, есть, что хорошо. Жар начнет спадать уже к утру. Через день я приеду, посмотрю и сменю повязку. Резинку уберем, когда перестанет течь.

– Рука будет здорова? – спросил Тан.

– Рука останется, и кулак он сжимать будет. Гной ел ее долго, поэтому пальцы, скорее всего, останутся тугими. Это цена за припарки. Надо вовремя ходить к хирургу.

Китаец перевел. Больной выслушал, посмотрел на свою перебинтованную руку на косынке, потом на меня, и склонил голову, глубоко, насколько позволяло сидячее положение. Двое у стены поклонились следом.

Инструменты оставили мне не то в подарок, не то в благодарность за работу. Отказываться я не стал. Их завернули в чистую ткань и уложили в возок.

Обратно ехали по той же темноте.

– Господин доктор, – сказал Тан. – Могу ли я и в будущем обращаться к вам, если моим людям понадобится врач?

– Можете. Без огласки, разумеется. Госпитальному начальству, да и кому бы то ни было, незачем знать, где я бываю по вечерам.

– Без огласки я умею, – сказал Тан, и это была чистая правда. – Тогда теперь я отвечу на то, с чем вы пришли. Так будет лучше. Недомолвки между людьми, которые намерены общаться, со временем становятся неприятны обоим.

Он помолчал, глядя перед собой, в спину вознице.

– Доктор Вельский не мой человек, – сказал он. – Мой человек это тот, за кого я отвечаю и кому доверяю. Вельский человек, которого я держал при себе. Это разное.

– Держали как врача?

– В том числе. У меня много людей, и с ними случаются неприятности, вы видели сегодня какие. Русский хирург, который берет деньги и молчит, полезная вещь. Он лечил моих людей, когда его просили. Лечил неплохо, не стану наговаривать. – Тан говорил размеренно, взвешивая каждую фразу, как аптекарь порошок. – Но держать его при себе было тяжело. Он болтлив и обидчив. Он живет широко, шире своего жалованья, и не скрывает этого. Он употребляет то, что я ему даю, и с каждым месяцем больше. Такой человек рано или поздно попадает на глаза полиции, а вместе с собой приводит ее ко всем, с кем имел дело. В том числе и поэтому я не хотел звать его лечить руку моему человеку.

– И тем не менее вы порой имели с ним дело.

– Да. – Тан наклонил голову. – Помимо прочего, он брал в госпитале лекарства. Морфий, кокаин, кое-что еще, из казенных запасов, и передавал моим людям. Той ночью вы помешали как раз такой передаче.

Теперь все ясно.

– Зачем вам казенный морфий? – спросил я. – У вас свой чище.

Тан посмотрел на меня, и мне показалось, что вопрос ему понравился.

– Незачем, – сказал он. – Товар я потом отдавал почти даром. Мне был нужен не товар, а поступки. Человек без правил должен быть привязан, иначе однажды он продаст и тебя.

– Вы говорите со мной откровенно, – сказал я.

– Я говорю с вами откровенно, потому что решил больше не иметь с ним дела, – ответил Тан. – А решил я это сегодня, когда смотрел, как вы работаете. Мне был нужен врач. Теперь у меня есть врач лучше Вельского. Я вам скажу еще одну вещь, чтобы вы понимали, от чего я освобождаюсь. – Он сделал паузу. – Он высокомерен. Он думает, что мы этого не видим, потому что кланяемся и улыбаемся. Но мы видим все. А еще хуже другое. Как-то он предложил мне купить у него сведения. О русских войсках, о потерях, об эшелонах. Он сказал, что слышит это от офицеров, которых лечит, и что японцы заплатили бы за это дорого, а я мог бы взять свою долю.

Возок качнуло на ухабе.

– И что вы ответили?

– Я ответил, что подумаю. Так отвечают, когда не хотят говорить «нет» опасному дураку. – В голосе Тана прорезалась брезгливость. – Я торгую тем, чем торгую, и полиция знает, чем я торгую, и мы не мешаем друг другу жить. Но война это не торговля. Кто становится между двумя воюющими армиями, того рано или поздно раздавят, и я слишком стар, чтобы этого не понимать. Мне не нужна ссора с японцами. Мне тем более не нужна ссора с русскими: мой дом здесь, мои дела здесь. А Вельский со своими предложениями может привести жандармов ко мне. Им будет проще решить, что старый китаец работает на Японию, чем разбираться, кто кому что предлагал.

– И потому вы рассказываете это мне.

– И потому я рассказываю это вам, – согласился Тан. – Вы спросили, ваш ли он человек, чтобы не задеть чужого. Отвечаю: не мой. Я не прошу его трогать и не прошу его щадить. Ваша война с ним – ваша война, ведите ее, как считаете нужным. От меня он помощи не получит.

Возок выехал на освещенные улицы Пристани. После фуцзядяньской темноты фонари казались праздником.

– Спасибо за откровенность, – сказал я.

– Спасибо за руку моего человека. – Тан положил мне на колени сверток, весьма увесистый и перевязанный шнурком. – Здесь двести рублей. Это за операцию, и не спорьте со мной: неправильная плата оскорбляет работу.

Двести рублей. Неплохо за час работы зондом. Спорить я не стал: во-первых, бесполезно, во-вторых, он был прав насчет платы, а в-третьих, отказ обидел бы его. Я убрал сверток в карман.

– Через день я приеду посмотреть больного. Как мне вас известить, если что-то понадобится раньше?

– Никак, – сказал Тан. – Приезжайте в харчевню. Вас там теперь знают.

Возок остановился у моего дома, точно напротив ворот, хотя адреса я вознице не называл. Тан наклонил голову, прощаясь, я ответил тем же и вылез на снег. Полозья скрипнули, и возок ушел в темноту, в сторону Фуцзядяня.

Во дворе было тихо. В окне у Семена света не было, лавка спала. Я поднялся по лестнице, отпер дверь и запер ее за собой.

* * *

Глава 22

Утро началось с Гольдина.

Он перехватил меня еще до входа в отделение, и по его лицу я понял, что новости так себе. Мы отошли к дальней стене, где сугроб и штабель дров прикрывали нас от ветра и от лишних глаз. Хотя неправильно на улице вообще нам с ним разговаривать, лучше внутри, под видом обсуждения лечения. Но там много лишних ушей. Пока с кем-то говоришь, кто-то обязательно встанет неподалеку и ждет своей очереди пообщаться, а многие норовят вообще подойти поближе, интересно все-таки, что там этот свалившийся отделению на голову начальник объясняет.

– Вчера вечером опять звал, – сказал он вполголоса. – Вадим Александрович, я вам сейчас расскажу, а вы уж сами решайте, что это. Потому что я не знаю, что и думать.

– Давайте по порядку.

– По порядку так по порядку. Прихожу, он за столом, лампа горит, чай уже налит. Все как всегда. Только сам он… – Гольдин пошевелил пальцами, подбирая слово. – Не такой. Говорил медленно, с паузами, иногда будто засыпал на секунду. Я сперва подумал, выпил. Но никаким вином не пахло. А потом я на зрачки посмотрел. Зрачки, Вадим Александрович, в точку. При лампе, в полутемном кабинете – в точку.

Вот оно что. Еще один человек догадался.

– Говорил он про вас. Уже без прежних подходов, практически напрямую. Дмитриев, говорит, не врач, а мясник. Шарлатан. Ради своих амбиций он готов на любой риск и режет то, чего наука резать запрещает. Сегодня ему везет, завтра он положит на стол десяток людей, начнет эксперименты, а отвечать будут все, кто стоял рядом и молчал. Он подминает госпиталь под себя. Зарабатывает авторитет, чтоб сделать никем всех остальных. Такого человека, говорит, надо остановить. Любой ценой. Это его слова, я цитирую: любой ценой.

– А дальше?

– А дальше он предложил мне сделку. – Гольдин сглотнул. – У него, говорит, в Москве однокашник, профессор, клиника на Девичьем поле. Для состоятельных клиентов. Будут у меня там и деньги, и важные знакомства, и карьера, и уважение в медицинском мире. Одно письмо, и меня берут туда после войны. От меня же требуется немного: помочь ему избавить госпиталь от Дмитриева. Как именно, он не сказал. Мол, сначала ваше согласие, Яков Наумович, подробности потом. И велел прийти с ответом сегодня, после обеда.

Гольдин замолчал и посмотрел на меня.

– Он ведь был не в себе, да? Это же морфий, по всем признакам морфий. Но не мог же он… прямо в кабинете, среди дня, перед разговором со мной?

– Мог, – сказал я.

Именно что мог. Морфинист со стажем колется утром и вечером, и до поры этого хватает. Когда перестает хватать, шприц перебирается на службу, в ящик стола. Это уже не привычка, это болезнь на последнем этапе: дозы растут, промежутки уменьшаются, и человек начинает делать глупости, потому что между уколами он думает только об уколе, а после укола ему море по колено. Вельский покатился под гору, и покатился быстро. Для него это конец. Думаю, вопрос нескольких месяцев, пока заметит еще кто-то, потом остальные, а дальше от Вельского так или иначе избавятся, не дожидаясь, пока он кого-нибудь зарежет на операционном столе или его наркоманские глаза не заметят пациенты. Вот только от этого он не становится безопаснее. Наоборот. Психика уже надломлена, что можно, а что нельзя, уже понимает не очень.

– Пойдете после обеда и согласитесь, – сказал я.

Гольдин мигнул.

– Как согласиться?

– Обыкновенно. Не сразу, не радостно. Поломайтесь, повздыхайте, спросите про письмо: точно ли будет, не обманет ли. Поторгуйтесь, ему это понравится. Человек, который торгуется, для него понятен. А потом соглашайтесь.

– Вадим Александрович…

– Яков Наумович. – Я посмотрел ему в глаза. – Он что-то готовит против меня. Пока мы не знаем что, мы слепые. Согласитесь – узнаем. Это единственный способ, других нет.

Он постоял, глядя в снег, потом кивнул.

– И вот еще. Зрачки, медленная речь – это все забудьте. Ничего не заметили. Он вам показался уставшим, только и всего.

– Понял.

…На совещании я сидел, слушал сводку про поступивших и умерших и думал о своем. Вельский через два стула от меня выглядел как обычно: пробор, пенсне, белые руки на столе. Такое впечатление, что он специально демонстрирует. Вот, смотрите, ни за что не догадаетесь, что я с ними делаю. Я умный, умнее вас всех, вместе взятых. И этот новый доктор передо мной никто. Я уничтожу любого, кто станет у меня на пути.

После обеда Гольдин ушел в чистое отделение с папкой выписных листов – предлог у него имелся законный. Вернулся через сорок минут. Зашел в выгородку, где я писал скорбные листы, встал у окна и сказал:

– Согласился. Он был доволен. Даже руку пожал.

– Что требуется?

– В том и дело, что почти ничего. – Гольдин повернулся. – Он спросил, когда я дежурю. Я говорю: сегодня как раз моя ночь. Он кивнул, будто и так знал. Думаю, знал: расписание дежурств висит в конторе, на стене. И говорит: от вас, Яков Наумович, требуется одно. В два часа ночи вы выйдете из барака и двадцать минут в него не вернетесь. Покурите, пройдитесь, что угодно. В четверть третьего можете назад. Остальное вас не касается и никогда касаться не будет. Чем меньше вы знаете, тем чище ваша совесть и тем ближе Москва. Все.

– Часы у вас есть? – спросил я, чтоб слегка увести разговор в сторону. Глупый вопрос, ну да ничего.

– Есть. Он тоже про часы не то спросил, не то констатировал, что они у меня есть. Как врач может без часов? – Гольдин криво усмехнулся. – Вадим Александрович, что это значит? Что можно сделать в бараке за двадцать минут, пока меня нет?

– Идите работать, Яков Наумович. Выясню и скажу.

Он ушел, а я остался сидеть над скорбными листами, и перо у меня высохло.

Что можно сделать за двадцать минут. Ночью в бараке двести больных, дежурная сестра, дежурный фельдшер и санитары при печах. Убрать из этого набора требуется одного человека – дежурного врача. Значит, дело будет там, куда сестра и фельдшер ночью не заходят, а врач заходит. В ординаторской.

А в ординаторской из ценного один предмет. Железный шкаф.

Морфий, опий, кокаин. По нынешним харбинским ценам содержимое верхней полки потянет на хорошие деньги, и Вельский эти цены знает отлично. Но деньги тут дело второе. А первое – недостача. Пропажа наркотических средств из отделения – это не дрова исчезли. Это рапорт, ревизия, дознание, и отвечает заведующий отделением в первую очередь. То есть я.

Неплохо придумано.

И Гольдина он, между прочим, топит заодно. Пропажа случится в его дежурство. И какая тогда Москва, какая клиника на Девичьем поле. Ну какой же фантастический подлец Вельский.

Но кто непосредственный исполнитель? Сам Вельский ночью в мой барак не сунется. Чужой человек с улицы тоже отпадает. Значит, свой. Из тех, кто ходит в ординаторскую по десять раз на дню и на кого ночью никто не оглянется. Санитар, фельдшер, сестра. У Вельского есть человек в моем отделении. Замечательно. Просто замечательно.

И ключ. Их несколько. Они есть у каждого врача, и еще есть дежурный, запасной. Снять с него слепок – вопрос пяти минут. Я сам сделал ключ от кабинета Вельского, а у него времени и возможностей гораздо больше. Так что ключ у вора есть, можно не сомневаться.

Как ловить? Ракитина в это дело пускать нельзя. Появятся ночью в госпитале его люди, возьмут кого-то за шиворот – и завтра весь Харбин будет знать, что у доктора Дмитриева друзья в жандармском управлении. Так что нет. Ловить надо самому, своими средствами, и так, чтобы пойманный не отвертелся.

Я посмотрел на шкаф. Потом на свои руки.

Средство у меня имелось. Стояло оно на полке того же шкафа, в темной склянке, и называлось ляпис. Азотнокислое серебро, которое применяется для прижигания ран. Правильно ли это или нет, вопрос не самый актуальный сейчас.

В растворе оно бесцветно, как вода, следа на предмете не оставляет. Зато на коже след остается, только невидимый: серебро садится в самый верхний слой и ждет. На свету оно за несколько часов темнеет само. А если не ждать милостей от солнца, есть способ быстрее. Любой фотографический проявитель восстанавливает серебро мгновенно: провел смоченным тампоном по ладони – и бледный след на глазах вскипает чернотой. Толком не смыть и не стереть.

Мазать буду ручку шкафа, замочную скважину и сами склянки. А чтобы не остаться при этом без морфия, настоящие препараты переедут в нижнее отделение шкафа. Оно запирается отдельно, стоит пустое, и в него никто не полезет: вор придет за тем, что лежит на привычном месте. На привычное место встанут двойники – склянки и пузырьки с водой и содой, с ярлыками, какие надо. Пусть выносит. Вода с содой обойдется дешево.

И метку поставлю. Щепку на дверцу, волосок в скважину. Будет видно, открывался шкаф или нет, еще до всяких проявителей.

Оставался один вопрос: глаза. Гольдин уйдет, я буду дома – как увидеть, кто из людей пойдет ночью к шкафу? Сестру просить нельзя, фельдшера тоже: любой из них может оказаться тем самым. Нужен человек вне персонала. Но такой человек в бараке был!

Унтер-офицер Аверьянов, охотничья команда стрелкового полка, осколок в левую голень. Осколок вынули еще в дивизионном лазарете, а флегмону по ходу раны привезли уже мне. Я вскрывал ее, и с тех пор дело шло на лад: затеки очистились, температура спала, и Аверьянов из лежачих перешел в ходячие. Мужик лет тридцати с небольшим, жилистый, спокойный. На осмотрах он отвечал коротко и по делу, а однажды, глядя, как санитар несет мимо ведро, сказал мне вполголоса: спирт у вас в госпитале воруют, ваше благородие, я по запаху чувствую. Поймать бы раз одного за руку, при всех, – враз бы кончилось. Я тогда отшутился, было совсем не до того, и не факт, что найдем новых санитаров, которые будут кристально честны.

Но теперь не до шуток. Поговорю с ним на вечернем обходе.

В четвертом часу я отпросился у Сазонова. Он, как обычно, сидел над бумагами, серый, с папиросой в зубах, и на слова про личное дело даже не поморщился.

– Идите, конечно.

Ракитин был на месте. Моему появлению не удивился.

– Садитесь и с самого начала.

Я сел и рассказал с этого самого начала. Про поездку к Тану, про руку с гнойником, про двести рублей. Потом про разговор в возке, слово в слово, как запомнил: что Вельский не его человек и никогда им не был; что он таскал из госпиталя наркотики и отдавал людям Тана, а Тану был нужен не товар, а компромат на Вельского, и что недавно он предложил ему торговать сведениями о войсках для японцев, а Тан отказался, потому что война не торговля и дом его здесь.

Ракитин слушал не перебивая. К концу рассказа он уже не сидел, а стоял у окна.

– Старик умен, – сказал он наконец. – Весьма дешево купил человека с потрохами. Он посмотрел в окно.

– А предложение про сведения – это уже не морфий, доктор. Это виселица, и Вельский сам сует голову в петлю. Ладно, разберемся.

– Есть еще. – Я выложил остальное: разговор Вельского с Гольдиным, зрачки в точку, сделку, двадцать минут сегодня ночью. И свой план, по порядку: двойники наркотиков в шкафу, ляпис на ручке и склянках, метка, проявитель, тайный наблюдатель.

Ракитин выслушал и заулыбался.

– Очень хитро придумали.

– Химия наука полезная. И потом, я всего лишь врач, который не хочет под ревизию.

– Врач, ха, – Ракитин сел, побарабанил пальцами. – План хорош, скажу прямо. Одно мне не нравится: ночью вас там не будет, и слава богу, но утром вы пойдете брать вора за руку. Такие люди, когда их прижимают, делают неожиданные вещи. Тем более под наркотиками. Так что я дам людей. Побудут тихо ночью поблизости.

– Не надо. Если они вмешаются, вся моя работа под нож, вы сами говорили. А если Вельский решит стрелять, ваши люди ничем не помогут.

– Резонно. – Он побарабанил еще. – И все-таки они посидят поблизости. Посмотрят. Вмешаются, только если станет совсем плохо. Совсем – это значит стрельба или поножовщина, не раньше. Устраивает?

– Устраивает.

– Тогда последнее. Утром никакой самодеятельности с револьверами. Нашли улики – идете к главному врачу, официально. Кража казенных наркотических средств – дело госпитальное, вот пусть госпиталь его и делает.

– Ясно.

– Тогда, наверное, все. Идите, а то вас скоро хватятся.

Аптекарский магазин на Китайской встретил меня теплом, запахом трав и скучающей физиономией приказчика. Я купил дюжину пузырьков и склянок разного калибра, пачку аптечных ярлыков, сургуч и пробки. Приказчик отпускал товар с таким лицом, будто столько пустой посуды – самая обыкновенная покупка.

Фотографическое ателье нашлось через три дома: витрина с портретами офицеров, дам, и даже одного архиерея. Хозяин, худой человек с прокуренными усами и пальцами в бурых пятнах, на просьбу продать готового проявителя посмотрел на меня с уважением.

– Любительствуете?

– Начинаю.

– Метол-гидрохиноновый, свежий, вчера разводил. – Он достал из-под прилавка темную бутыль. – Держать в холоде и темноте, на свету он у вас за неделю выдохнется. Пластинки какие берете?

Пришлось купить и пластинок, чтобы не выходить из роли. Деньги потрачены, легенда становилась реальнее.

Затем я вернулся в отделение и почти сразу пошел к Аверьянову. Он сидел, вытянув перевязанную ногу, и подшивал воротник к гимнастерке.

– Как нога?

– К погоде ноет, а так ничего, вашбродь. Хожу.

Я присел на табурет и посмотрел повязку. Повязка была в порядке, но смотрел я ее долго.

– Помнишь, ты говорил про спирт? Что поймать бы за руку.

Он поднял глаза. Прищур стал внимательным.

– Помню.

– Сегодня ночью можно поймать. Не спирт, крупнее. Но мне нужны твои глаза. Только смотреть, больше ничего. Вставать не надо, вмешиваться тоже, и упаси тебя бог кому-то хоть слово.

– Понял, – сказал он спокойно. – Что делать?

– Часы у тебя есть?

Вместо ответа он вытянул из-под подушки серебряные часы на шнурке. Крышка с гравировкой «за отличную стрельбу».

– Слушай. Ты ночами все одно не спишь. Сегодня сядь так, чтобы дверь ординаторской была на виду. С двух часов до половины третьего смотри, кто в нее войдет. Запомни: кто, во сколько, сколько пробыл, что вынес, куда пошел. Все. Утром расскажешь мне, одному мне.

– А ежели он не в дверь, а в окно?

– В окно не полезет. Он свой, ему дверь положена.

Аверьянов помолчал, убирая часы.

– Свой, значит, – повторил он, и по голосу я понял, что этого человека он уже заранее не любит. – Сделаю, вашбродь.

– Вот и хорошо. Главное, что все должно быть как обычно. Не привлекай к себе внимание, не суетись.

– Обижаете. Я в охотничьей команде четвертый год.

Отделение стало укладываться: погасили половину ламп, застучали печные дверцы, Агеева увела сестер на пересменку. Я отправил Гольдина ужинать, сел в ординаторской и запер за собой дверь на ключ.

Дальше пошла тихая работа. Перчатки, чтоб не ходить с черными ладонями. Настоящий морфий, опий и кокаин перекочевали в нижнее отделение шкафа. Наверх встали двойники. Ярлыки я надписал, копируя руку Шульца с его немецкими росчерками, налил в склянки воды, насыпал в пузырьки соды, залил пробки сургучом. При лампе, в спешке, в чужих руках – не отличить.

Потом раствор ляписа. Я прошелся тампоном по каждому пузырьку, по ручке шкафа, по накладке замка, по краю дверцы, за который берутся пальцами. Раствор высох за минуту и не оставил ничего: железо как железо, стекло как стекло. В скважину я вложил волосок, к нижнему краю дверцы прилепил крохотную щепку.

Гольдин вернулся с ужина, и я вышел к нему.

– Слушайте внимательно, Яков Наумович. Ночью к шкафу не подходить. Ни за чем, ни под каким видом. Обезболивающее на ночь я дам сейчас под запись, держите при себе, только спрячьте от чужих глаз.

– Я все понял, – вздохнул Гольдин. – Понял, что будет происходить. Не совсем дурак. А если не хватит?

– Хватит. Я дам с запасом. – Я помолчал. – В два часа выйдете, как велено. Идите куда угодно. Потом назад. Когда будете выходить и возвращаться, посмотрите по сторонам. Без остановок и верчения головой, просто гляньте, не пойдет ли кто через двор, особенно в сторону конторы.

– Конторы? – Гольдин сморгнул. – Почему конторы?

– Потому. Увидите – запомните и идите дальше. Больше от вас ничего не требуется. Утром я приду рано.

Идя домой, я оглянулся. В окнах чистой хирургии еще горел свет, и где-то там, за одним из этих окон, Вельский, надо думать, посматривал на часы. Смотри, голубчик.

Дома я поужинал тем, что сделал Семен, проверил, что там в банках (пока ничего ни хорошего, ни плохого), покрутил в руках браунинг и лег. Спать не хотелось, но я себя заставил. Завтра голова понадобится свежей.

…В госпиталь я пришел в седьмом часу, затемно, раньше всех врачей. Дежурная сестра дремала на табурете у дальней печки, кто-то бредил во сне – отделение доживало обычную ночь.

Гольдин встретил меня в ординаторской. Небритый, с серым лицом, но собранный.

– Все сделал, как вы сказали. Вышел без трех минут два, вернулся в четверть третьего. – Он понизил голос. – Через двор никто не шел, у конторы пусто. А здесь… я не подходил к шкафу, не смотрел. Не смог себя заставить. Сидел до утра и слушал, как у меня сердце стучит.

– Правильно, что не подходили.

Я подошел сам. Присел, поднес лампу.

Щепки у нижнего края дверцы не было. Она валялась на полу, в ладони от шкафа, – крохотная, никем не замеченная. Волоска в скважине тоже не было.

Я достал свой ключ и открыл шкаф, обернув пальцы платком. Верхняя полка встретила меня наглой пустотой: двойники исчезли все до одного, даже склянка со спиртом. Нижнее отделение стояло запертым, нетронутым. Вода и сода уехали, морфий остался при мне. Я закрыл дверцу и почувствовал, что улыбаюсь, и улыбка эта, судя по лицу Гольдина, была пугающей.

– Взяли, – сказал он тихо. – Значит, все-таки взяли.

– Взяли. Идите умойтесь и ждите меня. Никому ни слова, шкаф не трогать. Никуда пока не уходите.

Аверьянов сидел на кровати с кружкой чая.

– Ну что?

– В пять минут третьего, вашбродь. – Он говорил тихо, в кружку, не глядя на меня. – Санитар Лукьянов. Вошел, пробыл шесть минут. Вышел без дров, а под шинелью, на животе, что-то держал, рукой придерживал. Прошел в дальний угол, где корзины с грязным бельем, и в среднюю корзину, под тряпье, сунул небольшой мешок. И ушел к своим печам как ни в чем не бывало.

– А потом?

– А потом, в шестом часу, когда белье стали к прачечной готовить, он мешок из корзины забрал и вынес из барака. Куда – не скажу, мне с места было не видать, а ходить вы не велели. Только вернулся он скоро, через десять минут. Без мешка.

Десять минут туда и обратно.

– Спасибо. За мной должок.

– Какой должок, вашбродь. – Он поднял глаза, и в них было холодное солдатское удовлетворение. – Вы мне ногу оставили. А этого… – он не договорил и отхлебнул из кружки. – Воров я смолоду не терплю.

Лукьянов топил печь в дальнем конце барака. Я прошел мимо, не задержавшись, но посмотреть – посмотрел на него еще раз. Невысокий, сухой, лет сорока, борода русая. В отделении, кажется, давно, нареканий не имел. Услужлив: и дров поднесет, и сбегает за чем нужно без приказа.

Руки его выглядели обыкновенными. Ничего, подумал я. Это ненадолго.

До пятиминутки оставалось полчаса, и я потратил их на прогулку.

Корпус чистой хирургии в этот час только просыпался. В коридоре пахло свежевымытым полом, санитар у входа зевал в кулак. Я шел по коридору спокойно, как человек, который имеет право ходить где угодно, и у двери с табличкой старшего ординатора немного замедлил шаг.

Дверные ручки в этом корпусе латунные, начищенные до желтого блеска. Вельский любит, чтобы у него все сияло.

Его ручка не сияла.

По желтому металлу расползались матовые, темно-серые, местами до черноты пятна. Четыре вытянутых сверху, одно широкое снизу, там, где ложится большой палец. Серебро село на латунь. Вельский брал в руки пузырьки. Губит людей жадность.

Проявитель мог отдыхать. Для этой двери он не понадобился.

Я развернулся и пошел к главному врачу. В окне виднелись поднимающиеся из труб дымы, где-то неподалеку кричали на лошадь.

Ну что же. Момент истины наступает.

* * *

Глава 23

А потом я остановился.

К Сазонову следовало идти не одному. Про ловушку, ляпис и дубликаты лекарств я мог изложить сам, но у этой истории имелась вторая половина, и рассказать ее должен другой человек.

И я повернул к отделению.

Гольдин ждал в ординаторской. Увидев меня, поднялся со стула. Лицо напряженное и грустное. Понимаю. Есть от чего ему быть таким.

– Идемте, Яков Наумович. К главному врачу. Похищенное, судя по всему, лежит у Вельского в кабинете, и, пока оно там, надо спешить. Вы готовы рассказать все? Подводящие разговоры, сделку, «уйдите на двадцать минут»?

Он сглотнул.

– Желания, честно скажу, никакого. Только куда теперь деваться. Идемте.

Хорошо, что не нравится ему предстоящая процедура. Люди, которые рвутся свидетельствовать с удовольствием, мне не слишком нравятся. Противно все это, но иначе еще хуже. «Меньшее зло».

Сазонов пил чай и разбирал у себя утреннюю почту. Он поднял на нас глаза поверх очков, посмотрел на Гольдина, на меня, и что-то в наших лицах заставило его нахмуриться.

– Что у вас, господа?

– Дело, которое не ждет до совещания, Глеб Ермолаевич. Этой ночью из моего отделения попытались украсть наркотические средства. Из запертого шкафа в ординаторской. Морфий, опий, кокаин.

Лицо Сазонова от услышанного не изменилось, а вот пальцы на правой руке чуть задрожали. Он сцепил руки.

– Рассказывайте. Что значит «попытались»? Все цело, но…?

Я и рассказал. Начал, правда, с середины, а то и с конца, но я решил, что так легче подготовить Сазонова к самому неприятному. То есть поначалу фамилию Вельского не упоминал.

Сказал, что получил основания ждать кражи у себя в отделении этой ночью. Что настоящие препараты я заранее убрал в нижнее отделение шкафа, а наверх поставил двойники: воду под ярлыками растворов, соду под видом порошков. И что каждую склянку и шкаф я обработал раствором ляписа, который чернеет и плохо отмывается. Сказал про санитара Лукьянова, непонятно зачем зашедшего, пока никого не было, в ординаторскую, и вынесшего оттуда мешок, который потом он прятал в грязном белье.

– Так, – мрачно сказал Сазонов. Дрожь в пальцах у него пропала. Зато на лице появилась мрачная решительность.

– То есть ночью двойники лекарств исчезли все до одного. А несколько минут назад я прошел по коридору чистой хирургии. Дверная ручка кабинета Вельского в черном, Глеб Ермолаевич. Чуть ли не все пять пальцев. И это не чернила и не сажа. Можете посмотреть сами.

В кабинете стало тихо. За стеной, в канцелярии, стучали счеты, и стук этот показался страшно громким.

– Вы понимаете, что вы сейчас сказали, – Сазонов произнес это без вопроса.

– Понимаю. Поэтому со мной Яков Наумович.

И Гольдин заговорил. Сначала запинаясь, потом тверже. Рассказал про чай в кабинете Вельского, про его неожиданную доброжелательность, о беседах про то, какой Дмитриев мясник и негодяй, что его надо остановить любой ценой. Рассказал и о московском однокласснике с клиникой и потенциальном трудоустройстве. Дальше рассказ пошел о просьбе выйти из отделения и двадцать минут не возвращаться. Он говорил, глядя в сторону, уши у него горели, но он ничего не пропустил.

– Вы согласились, – произнес Сазонов. На деле его слова означали «а почему ничего не сообщили мне?».

– Я велел ему согласиться, – вмешался я. – Ответственность на мне. Рассказывать такое без доказательств – слишком серьезное обвинение. Слова против слов ничего не значат. Один утверждает, другой отрицает.

Сазонов посидел, глядя в стол. Потом поднялся, открыл дверь и подозвал проходящего мимо фельдшера.

– Бегом за Бекетовым, Гуровым, Левицким, сейчас же. Говорить с ними наедине, чтоб другие не слышали, ничего не объясняя, я сам все скажу. Потом к начальнику караула. Пусть тихо, без шума, задержит санитара второго отделения Лукьянова. Срочно, без промедления, потом все объясню. Пусть зайдут в отделение, его там покажут. Ночная смена еще не ушла. Задержать, стоять рядом, никуда не отпускать и ничего с ним пока не делать. Совещания не будет, врачам работать по отделениям, но об этом позже.

Он вернулся к столу и посмотрел на меня.

– Точно Лукьянов своровал? А то сейчас задержим…

– Больше некому. Есть человек, который видел все, что я рассказал. Он подтвердит мой рассказ. Ну а проверка тут очень простая: у того, кто ночью держал мои склянки, ладони сейчас черные. Никакой ошибки тут не выйдет.

Сазонов взял со стола связку ключей, подумал и положил обратно.

– Тридцать лет служу. Воровали при мне спирт, воровали белье, один провизор казенный хинин продавал аптекарям. Но чтобы вот так старший ординатор… – Он не договорил и махнул рукой. – Дождемся остальных.