Текст книги "Парторг 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шерр

Соавторы: Аристарх Риддер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Девочка вдруг замолчала, запнулась, сглотнула комок в горле и захлюпала носом, стараясь сдержать слёзы.

– Дед ваш что? – мягко спросил я, уже догадываясь, что сейчас услышу.

– Дед наш немецкий танк взорвал, – за сестру ответил Ленька. – Со связкой гранат под него лёг, когда они в наступление пёрли. Это зимой было, в декабре, когда немцев уже били.

– Где это было? – спросил я, подразумевая место гибели их деда, и внимательно посмотрел на мальчишку, пытаясь понять, правда ли это или выдумка.

– Там, – Ленька махнул рукой в сторону Сталинграда, – уже в самом городе, где-то недалеко от нашего бывшего дома. Ну, от того что от него осталось.

– А место это знаете? Найдёте, если попрошу?

– Всё уже сильно разрушено было, бой шёл и бомбили сильно, – первая с сомнением ответила девочка, нахмурившись. – Я вряд ли найду, там теперь всё по-другому выглядит.

Остальные молча помахали головами в знак согласия.

– Я найду, – вдруг категорично заявил самый маленький, Сашка. Он сжал кулачки и упрямо выпятил подбородок. – Я там был с дедом, я всё помню. И воронку помню, и дом угловой, у которого только одна стена осталась.

– Молодец, – похвалил я. – Значит, так, ребята. Теперь мне нужно понять, как вы живёте. Где вы обитаете, с кем и на что существуете?

– Мы недалеко здесь, на окраине живём, – спокойно и рассудительно начала рассказывать Лена, явно взяв на себя роль старшей. – С нашей мамой. Её зовут Надежда Алексеевна Колесникова. Мама работает на разборе завалов, кирпичи таскает, брёвна разбирает. С утра до вечера, пока светло. Живём на том, что по карточкам дают, ну и ещё мама иногда что-то на рынке выменивает.

– В школу ходите? И где конкретно живёте, в чём? Барак какой? Землянка?

– Наши дома разбили совсем, – вздохнула девочка. – Сначала мы где придётся прятались, в подвалах, в подъездах разбитых. А потом, когда всё закончилось и бои прекратились, мамка нашла большую воронку от бомбы и мы все вместе землянку себе сделали. Стенки укрепили, досками обложили, сверху брезентом затянули и землёй засыпали. Нам ещё сапёры помогли, балки притащили. В школу не ходим. Школы наши разбомбили, а новые ещё не открыли. Да и учителей нет. Кроме нас в округе почти никого не осталось, какая там школа.

– Понятно. А мамка ваша, когда с работы приходит?

– Они начинают рано, как светает, – быстро и уверенно ответила Лена. – Но к семи вечера она всегда дома. Редко когда позже задерживается.

Я задумался, прикидывая варианты. Эту семью нужно было как-то устроить, и из-за деда, если история правдивая, и просто по-человечески. Дети не должны в воронках жить.

– Вот что, ребятки, давайте так поступим, – решился я. – Всех вас сразу забрать не могу, машина у нас не резиновая, места мало. Поэтому со мной сейчас поедут двое, покажете где вы живёте, чтобы я знал. Завтра вечером, часов так в девять, когда ваша мама с работы придёт, пришлю за вами всеми машину. Заодно и с мамой поговорить надо. Попробую ей другую работу предложить, получше. И с жильём поможем. Договорились?

– Договорились, – дружно и заметно веселее ответили юные мстители. Лица их словно посветлели.

– Только вы там сидите смирно, – предупредил я. – На пленных больше не нападать. И вообще без глупостей. Понятно?

– Понятно, товарищ старший лейтенант, – отчеканил Ленька.

Колонна пленных двигалась чуть ли не бегом, по крайней мере они успели уже преодолеть приличное расстояние от места инцидента, когда мы их догнали на машине. Немцы шли согнувшись, понурив головы, конвой пристально за ними следил.

– Успеют, – ухмыльнулся Кошевой, когда мы их обогнали и они остались позади в клубах пыли. – Георгий Васильевич, я никакого рапорта писать не буду. Ведь если разобраться, то это была воспитательная работа. Профилактическая беседа, так сказать.

Я усмехнулся. А ведь действительно Кошевой прав. Это была воспитательная работа. Урок, так сказать, гуманизма. Суровый, но необходимый.

С распределением пленных мы разобрались ещё быстрее чем со спецконтингентом, распределив их по объектам, как и намечалось. Разобраться с использованием офицеров я поручил Кошкину. Среди всех остальных он должен отобрать тех, у кого есть ценные для нас рабочие специальности: инженеров, техников, строителей. На всё это ему отпущена целая неделя.

Пока все пленные поровну распределены по четырём объектам: партийный дом, дом НКВД, Спартановка и разрушенный институт в Верхнем посёлке. Разместили их пока на первое время в Бекетовке, а дальше видно будет. Далековато конечно возить машинами, но что-нибудь решим.

Зерно из Баку успешно прибыло и тут же было выгружено для временного хранения на элеваторе. Железнодорожники и работники элеватора работали быстро и чётко, вагоны разгрузили за один день. Как было обговорено с азербайджанскими товарищами, мы сразу же сообщили им о прибытии груза, и они заверили нас, что первого-третьего числа каждого месяца очередная партия будет прибывать в Сталинград. И следующую нам соответственно надо ожидать в первых числах июля.

Все вагоны были с перегрузом, загружены под завязку. Всего в них оказалось шестьсот тонн с небольшим хвостиком. Зерно было отличное, крупное, чистое, без примесей, почти одна пшеница. Мы решили, что ежедневно будем пускать на выпечку хорошего хлеба по двадцать тонн привезённого зерна.

Выпеченный из него хлеб будут получать в первую очередь дети, раненые и больные в госпиталях, беременные и кормящие мамы, и по возможности, рабочие и служащие заводов и треста. Это получалось без малого почти пятьдесят тысяч человек, которые ежедневно будут получать прибавку в четыреста граммов настоящего, почти полностью пшеничного хлеба.

С учётом привезённого в машинах и небольшого хвостика, у нас образовался небольшой переходной запас. И это было очень и очень замечательно. Это хоть какая-то страховка от перебоев в поставках.

На следующий день сменившийся с дежурства Кошевой лично занялся выяснением подлинности истории с подрывом немецкого танка дедом юных мстителей. Он взял с собой младшего внучка Сашку.

К моему удивлению, он быстро выяснил, что это чистая правда. Младший внучок четко показал место: угол улицы, где стояли остовы сгоревших домов. Нашлись там же двое свидетелей: местные жители, которые прятались в подвале и всё видели. Они назвали примерную дату, начало декабря сорок второго года.

Кошевой, не откладывая дело в долгий ящик, поехал в штаб группы войск, и военные сумели быстро поднять архив боевых действий. Пока это было ещё не сложно, многое еще находилось здесь же, в городе, всё было свежо и не успело разойтись по хранилищам. Это через несколько лет всё начнёт передаваться в огромные государственные архивы, и поиск нужных документов превратится в настоящий подвиг, потребует месяцев работы.

Действительно, в декабре сорок второго, когда уже началось планомерное добивание окружённых немцев, во время одной из редких и отчаянных контратак противника, под немецкий танк, судя по описанию, средний T-IV, который огнём и манёвром поддерживал контратакующую пехоту, со связкой гранат лёг какой-то пожилой мужчина в гражданской одежде. Танк был в итоге уничтожен, экипаж погиб, и больше попыток контратак на этом участке не было. Немцы откатились назад и до самой капитуляции больше не высовывались.

Обстоятельства дела Кошевой подробно изложил на бумаге с указанием точного места и времени, перечислил всех, кто может это засвидетельствовать: двух свидетелей номер части и фамилии командиров, чьи подразделения тогда держали оборону на том участке. Приложил схему местности и выписку из журнала боевых действий.

Я молча прочитал написанное Кошевым, перечитал ещё раз и, взяв бумаги, направился к Виктору Семёновичу.

– Георгий Васильевич, – озабоченно спросил он, когда я зашёл к нему в кабинет, – у тебя всё в порядке? Вид у тебя какой-то странный. Что-то случилось?

Я молча положил перед ним на стол документы составленные Кошевым.

– Ознакомьтесь вот с этим, Виктор Семёнович.

Виктор Семёнович прочитал всё дважды, и очень внимательно, иногда возвращаясь к отдельным фразам. Потом отложил бумаги, снял очки, потёр переносицу. Закончив, он дрогнувшим голосом сказал своё мнение:

– Этот… как его… Алексей Фомич Кораблёв… он спас не только свою дочь и внуков, но и, судя по всему, несколько десятков наших солдат. Может быть, и больше.

– Да, так получается, немцы там больше не дёргались, – кивнул я. – Ни одной контратаки после этого. Только изредка постреливали для порядка. До самого момента капитуляции на том участке наши не потеряли ни одного человека убитым, всего лишь трое раненых. Виктор Семёнович, такое нельзя забывать. Это надо увековечить.

– Согласен полностью, – твёрдо сказал Виктор Семёнович. – Я это, – он показал на написанное Кошевым, – в Москву перешлю. Пусть там решают. Посмертно, понятное дело.

Несколько минут мы сидели молча, каждый думая о своём. Разговаривать совершенно не хотелось. Война откатилась уже достаточно далеко на запад, мы её уже не слышим, не видим взрывов и пожаров, успешно устраняем причинённые ею разрушения, возвращаем город к жизни. Но она почти каждый день напоминает о себе. И часто вот такими историями, которые вдруг выплывают то там, то тут, из руин и пепла.

– Ты наверняка собираешься как-то помочь этой… – Виктор Семёнович заглянул в бумаги, – Надежде Алексеевне Колесниковой? – прервал молчание он.

– Да, – кивнул я. – У нас в Блиндажном нужно открывать детский сад-ясли. Помещение в принципе есть. Но работать пока некому, сами понимаете, в чём проблема. Все стремятся работать там, где дают рабочие карточки. Мы откроем ведомственный, нашего треста, сад-ясли. С хлебными карточками теперь нам проще. Предложу ей там работать, а заодно и старшей дочери, девчонке ведь почти четырнадцать, она вполне может помощницей быть. Осенью дети пойдут в школу. Место для жизни найдём, ребята там ещё несколько блиндажей отремонтировали, вполне можно жить. По-любому лучше, чем в воронке, превращённой в землянку.

– Понятно, не объясняй дальше, – махнул рукой Виктор Семёнович. – Ваше право. Помощь семье героя дело святое.

Он помолчал, потом резко сменил тему:

– Что с политехом?

Смена темы была неожиданной, но я не растерялся и сразу же ответил:

– Анна Андреевна в течение недели подготовит все расчёты, обоснования, сметы, вполне осуществимые планы обучения, предполагаемые источники финансирования, ну и все наши предложения. Обещала уложиться в срок.

– Хорошо. Как будет готово, сразу же мне на стол, не задерживай.

Виктор Семёнович открыл свою толстую рабочую тетрадь, и я понял, что сейчас меня ожидают какие-то новости. Наверняка не самые приятные, судя по его лицу.

– Тебе, уважаемый Георгий Васильевич, – он поднял на меня глаза, – замечание от партийного бюро за то, что ты не выполняешь решения партийных органов по твоей персоне.

– А в чём дело, Виктор Семёнович? Я что-то не понял, – искренне удивился я.

– Какое решение было принято относительно твоей учёбы? А ты что сделал? Вернее, чего не сделал?

– Виноват, товарищ Андреев, – опустил я голову. – Совсем закрутился, забыл. Завтра же исправлюсь, честное слово. Поеду в гороно и всё решу, и с моей учёбой, и с вопросом открытия института. Вы не волнуйтесь, я предполагаю к началу июля начать сдавать экзамены за среднюю школу.

– Если не начнёшь, получишь выговор по партийной линии, – Виктор Семёнович, похоже, не шутил, а говорил совершенно серьёзно, глядя мне прямо в глаза. – Вам понятно моё предупреждение, товарищ Хабаров?

– Так точно, товарищ Андреев, – вытянулся я сидя на стуле.

– Хорошо, – примирительно сказал Виктор Семёнович, смягчая тон. – Пока решено тебя оставить инструктором горкома. До того момента, как вы, Георгий Васильевич, – второй секретарь горкома многозначительно указал пальцем на мою персону, – получите законченное среднее образование и соответствующий аттестат. Так что давай торопись, дело уже начинает страдать. Нам нужны грамотные кадры, а не самоучки, пусть и талантливые.

– А что, я такой незаменимый? – решил я немного поиграть в простачка, изобразив наивность.

Виктор Семёнович поморщился, как от какой-то кислятины.

– Егор, тебе это не идёт. Прекращай ломать комедию. Ты прекрасно понимаешь, что дело не в незаменимости, а в принципе. Партийный работник без среднего образования – это вообще-то нонсенс. Так что марш учиться, и без разговоров.

Глава 19

Медлить с решением вопроса о своем образовании больше нельзя, и ранним утром я поехал в гороно.

Меня там уже ждали. Виктор Семёнович, скорее всего, уже переговорил с заведующим Григорием Андреевичем Курочкиным. До войны тот был директором одной из сталинградских школ. Когда война пришла на берега Волги, он, как и многие его земляки, оказался в ополчении. Семья почти вся погибла при попытке эвакуации, выжила только двухлетняя дочь. Девочку забрали родственники, увезли в тыл, и теперь Григорий Андреевич живёт один, целиком посвятив себя работе.

Сейчас ему тридцать пять. До войны Григорий Андреевич был настоящим здоровяком, кровь с молоком. Будучи учителем химии, он с успехом иногда замещал учителя физкультуры, а на городских спартакиадах неизменно побеждал в беге.

Но всё это осталось в прошлом. Ноги ему сохранили, хотя обморожение было тяжёлым, но ходит он всё ещё на костылях. Бодрость духа, однако, не теряет и говорит, что самое большое через год будет ходить как все люди. А вот о любимом когда-то беге придётся забыть. Помимо обмороженных ног у него ещё было разбито левое колено осколком, и врачи предупредили, что большие нагрузки исключены.

Заведующим гороно Курочкин стал неделю назад, вернувшись в родной город после госпиталя. Это был очень и очень положительный факт, так как городское народное образование в буквальном смысле оставалось без головы. Предыдущий заведующий умер ещё в апреле, и с тех пор всеми делами распоряжалась его заместительница, пожилая учительница немецкого языка, которая откровенно не справлялась с навалившимися на неё обязанностями.

Кадровые потери среди сталинградских учителей были настолько катастрофическими, что назначать реально было некого. Сильные предметники, конечно, были, но сейчас нужен в первую очередь организатор, человек, способный координировать работу множества людей, решать хозяйственные вопросы, добиваться нужного от вышестоящих инстанций.

Рассчитывать на облоно тоже не приходилось. Там с кадрами почти такое же положение, а вдобавок ко всему ещё и болезни начали выкашивать именно руководство области. Истощение, моральное и физическое, обострившиеся хронические заболевания делали своё чёрное дело.

Меня заведующему, вероятно, хорошо описали, так как он, увидев меня, поздоровался со мной, как со старым знакомым. Впрочем, меня перепутать с кем-либо невозможно. Старший лейтенант с Золотой Звездой на груди, который ходит с очень заметной тростью, всегда в сопровождении офицера НКВД, это примета достаточно яркая для разрушенного города.

– Мне сегодня утром звонил товарищ Андреев и вкратце ввёл меня в курс дела, – начал он, когда я усаживался напротив за общим рабочим столом.

Я посмотрел на часы в кабинете заведующего, они показывали половину седьмого. Рановато для обычного рабочего дня, но в нынешних условиях никто не считается со временем.

Курочкин перехватил мой взгляд и начал разъяснять мне ситуацию.

– Мы почти всю ночь ждали звонка из Москвы, – невесело улыбнулся завгороно. – Вы, я думаю, знаете, как там работают. А у меня спросили, наладил ли я рабочий контакт с вами, и посоветовали сделать это побыстрее. Ещё предупредили о персональной ответственности за невыполнение планов восстановления школ в Сталинграде.

Он помолчал, потирая переносицу, словно пытаясь прогнать усталость.

– Ещё товарищ Андреев сказал, что чуть ли не с минуты на минуту должно быть какое-то решение или требование, связанное с образованием. Судя по тону разговора, что-то серьёзное.

– Григорий Андреевич, вы можете меня просветить, насколько у нас со школами плохи дела? – попросил я, располажившиь столом удобнее. – Я в этот вопрос ещё просто не успел вникнуть.

– Я за неделю попробовал в этом разобраться, и первое впечатление у меня можно охарактеризовать одним словом: катастрофа на всех направлениях. Вот смотрите, что у нас получается.

Курочкин расстелил на столе большой лист бумаги, где он для наглядности отразил всю информацию. Я невольно отметил про себя, что человек привык работать системно, структурировать данные. Это хороший признак.

– На начало апреля 1943 года возобновили свою работу двадцать пять начальных, неполных средних и средних школ, где продолжили обучение три тысячи девятьсот восемнадцать учащихся. По решению Государственного комитета обороны, к началу нового учебного года в городе должно было быть восстановлено восемь школ, но сейчас реально ремонтируются только пять: школы номер пятьдесят и девяносто два в Ворошиловском районе, номер шестьдесят семь в Дзержинском районе и номер девять и одиннадцать в Кировском районе.

Он провёл пальцем по своим записям, отыскивая нужную строку.

– Коллеги возлагают большие надежды на школу, размещённую в восстановленном доме в так называемом Блиндажном. Я, к своему стыду, там ещё не был.

– Думаю, ваши коллеги правы, – кивнул я. – Блиндажный, это можно сказать, на нынешнем этапе мой родной дом. Я, по большому счёту, его отец-основатель в последних числах марта. Давайте так поступим: сейчас побеседуем, а потом поедем туда и ещё посетим Спартановку. Там силами пленных немцев должны начать строить ещё одну школу. Товарищ Матросов человек очень деятельный, и я не исключаю, что за три месяца он справится.

– Вы, Георгий Васильевич, прямо почти сказки рассказываете, – Курочкин с удивлением развёл своими огромными руками с почти пудовыми кулаками. – За три месяца школу построить? Это же надо фундамент заложить, стены возвести, крышу смонтировать, окна вставить, печи сложить…

– Сами увидите, – пожал я плечами. – У товарища Матросова есть чёткий план, есть рабочие руки, есть материалы. А главное, есть понимание, что это необходимо.

– Надеюсь, – вздохнул Курочкин. – Ну, так вот что у нас получается. Мои коллеги ожидают к началу учебного года от пятнадцати до двадцати тысяч учащихся. Моё мнение: надо ориентироваться на двадцать, а где мы их будем учить, совершенно не понятно.

Он грустно покачал головой.

– На первое июля сорок второго года было сто пять школ, сейчас двадцать пять, причём некоторые такими являются чисто символически. Называются школами, а по факту это какой-нибудь полуразрушенный барак, где в одной комнате занимаются сразу три класса.

Курочкину совершенно не шло грустить, сразу же появилось ощущение, что он вот-вот заплачет. Крупный мужчина с могучими плечами и огромными руками выглядел сейчас совершенно беспомощным перед навалившимися проблемами. Поэтому я поспешил попытаться поднять ему настроение.

– Давайте мы этот вопрос немного позже рассмотрим. Посмотрим сначала наш Блиндажный и Спартановку. Увидите своими глазами, что делается, и, может быть, не всё так безнадёжно, как кажется по бумагам.

– Георгий Васильевич, – неожиданно вмешался Блинов, который безмолвно тоже сидел за столом, внимательно слушая наш разговор. – Разрешите выйти?

– Пожалуйста, – просьба Блинова была настолько неожиданной, что я даже немного растерялся, но, поймав его хитрый взгляд, всё тут же понял.

Он собрался позвонить Василию, организовать для нас завтрак. Бальзам на душу в прямом и переносном смысле.

Курочкин тем временем продолжал:

– С детскими садами у нас более-менее, почти налажено питание детей в летних школьных лагерях. Думаю, что с улицы забрали уже всех беспризорников, во всяком случае, в городской черте. На мой взгляд, хорошо ведётся работа с детьми фронтовиков. По крайней мере, их не забывают. Вот смотрите, данные о помощи детям.

Он пододвинул мне листок с цифрами.

– Двенадцать тысяч детей получили продуктовые подарки: сгущённое молоко, консервы, крупы, рис, сахар, чай. В Краснооктябрьском районе для детей из особо нуждающихся семей было организовано дополнительное питание. А сейчас, благодаря вашей работе, все дети начали получать на обед дополнительную порцию белого хлеба и хороший вкусный компот, а некоторые ещё и изюм.

– Стараемся, – ответил я.

Слышать, что Гоша молодец, было очень приятно, и даже появилось желание сделать грудь колесом. Но не тут-то было. Курочкин сразу опустил меня на землю, заведя разговор о грустном.

– Наибольшей проблемой был и остаётся недостаток учителей, – в его голосе прозвучала настоящая боль. – Много учителей осталось на территории, оккупированной немцами в 1942 году. Проверки в отношении них только-только закончились. В Ворошиловском районе это вообще почти все учителя. Понимаете, какая ситуация? Люди остались на оккупированной территории не по своей воле, многие из них продолжали учить детей даже в тех условиях, но теперь каждого надо проверить, выяснить, не было ли сотрудничества с немцами, не вели ли они вражескую пропаганду.

Он тяжело вздохнул.

– В целом по городу недостаёт несколько сотен учителей, особенно младших классов, которых надо больше всего. Про нехватку оснащения школ теми же партами и школьными досками или учебными пособиями даже говорить не хочу. Тут обеспеченность по всем предметам не больше двадцати процентов, а по литературе вообще ноль. Нам, конечно, присылают их со всей страны, использованные, естественно, но большая часть, если не ошибаюсь, издана до тридцать пятого года. Учебники затрёпанные, страницы выпадают, иллюстрации стёрлись. И все шишки уже на меня полетели.

В последних словах прозвучала обида.

Что ему сказать и чем поддержать, я не знал. Вернее, пока не знал, но у меня была уверенность, что к сентябрю мы ситуацию изменим. Курочкин, как почувствовал моё настроение, и начал сворачивать свой информационный лист.

– Я думаю, время у нас ещё есть, надо подумать и незамедлительно приступать к делу, – закончил он говорить даже с каким-то облегчением.

Мне показалось, что он рад был выговориться, поделиться своими тревогами с кем-то, кто, возможно, сможет помочь.

Секретаря у Курочкина нет, его функции выполняет какая-то девушка, которая, пока я шёл к нему, меня чуть дважды не сбила с ног. Она один раз неслась куда-то со скоростью курьерского поезда, а обратно несла стопку, вероятно, школьных журналов и совершенно не видела, куда идёт. Я еле успел посторониться, прижавшись к стене, иначе столкновение было бы неизбежным.

Третье наше «свидание» можно назвать остановкой курьерского поезда. Она, похоже, опять летела с превышением скорости. Дверь она как-то сумела нормально открыть, а вот заход в кабинет был почти на два балла по шкале разрушений. От двери она пробежала почти до самого рабочего стола и каким-то чудом не врезалась в него, затормозив в последний момент.

– Машенька, – только и сумел выдохнуть Курочкин, хватаясь за край стола, – я же просил тебя не бегать так. Сломаешь себе что-нибудь, как я маме твоей буду в глаза смотреть?

– Звонили… – Маша, похоже, всё продолжала бегать по коридору и никак не могла отдышаться, – из горкома партии. Приказали вам никуда не отлучаться и, если товарищ Хабаров у вас…

Она перевела дух и успокоилась, затем игриво стрельнула в мою сторону глазами.

– … задержать его. Сказали, что будет важный звонок.

«Всё понятно, – подумал я. – В Москве ночью опять заседали и что-то там порешали насчёт нашего образования, а может, и всего Союза». Но вслух я сказал, конечно, другое.

– Я вроде пока и не собираюсь уходить, у нас ещё есть что обсудить. А вас, Машенька, можно попросить принести чаю? Сахар мой.

Я достал из сумки жестяную коробку, которая никогда не покидала её, и в ней всегда была пара-тройка головок сахара.

– Конечно, Георгий Васильевич, – девушка одарила меня кокетливой улыбкой.

– Себя не забудь, у меня этого добра не переводится, – добавил я. – У нас в Блиндажном ребята молодцы. С миру по нитке, голому рубаха. Я в общий котёл часть офицерского пайка, а они мне дополнительный сахар всегда выделяют. Система взаимопомощи, так сказать.

– Хорошо так устроились, – покачал головой Курочкин с одобрением. – Надо же, молодцы какие. Коллектив настоящий создали.

– Золотые ребята, надёжные, проверенные, – согласился я. – С ними, как говорится, можно в разведку. Есть там и фронтовики. Понятное дело, все демобилизованы по ранениям или болезни. Но никто не пищит и не ноет. Все работают, все понимают, что надо город поднимать. Давайте, Григорий Андреевич, пока мой личный вопрос обсудим.

– А его нечего обсуждать. Всё понятно, – решительно махнул рукой Курочкин. – Я вам рекомендую написать заявление на сдачу экзаменов в девятой школе. У них хотя со зданием проблема, но коллектив более-менее есть, по крайней мере, все предметники в наличии. Эту тему мы с директором уже утром обсудили. Она, кстати, сейчас к девяти должна подойти сюда. Муж у неё на фронте, а младший заболел, вот она и отпросилась сходить домой. В девять часов должны собраться директора школ, которые есть шанс восстановить.

В это время вернулся Блинов. Я посмотрел на него, и он глазами ответил мне, медленно и с задержкой закрыв их. Всё организовано.

«Вот спецслужбист», – про себя усмехнулся я. Даже взглядом может передать информацию так, что посторонний ничего не заметит.

– Сергей Иванович, – обратился я к Блинову, – мы тут, похоже, немного задержимся. Позвони в Блиндажный, попроси приехать срочно директора школы. Если с машиной проблема, отправь Михаила.

Андрей больше со мной не работает. С сегодняшнего дня он в учебном отпуске и, скорее всего, уже где-то в полёте на пути домой. Виктор Семёнович постарался, и его там ждут. Через месяц он должен вернуться дипломированным специалистом и привезти рекомендации для вступления в партию себе и Василию. Хорошие ребята, они этого заслужили.

– Григорий Андреевич, что вы думаете о возрождении педагогического института? – спросил я, когда ушли остались одни.

Курочкин поднял на меня удивлённые глаза.

– А что тут думать? Однозначно надо. Это единственный реальный путь быстро восполнить недостаток учителей младших классов. Потребность мы знаем. Прошерстить весь город, набрать первую группу человек двадцать-тридцать. У нас есть несколько опытных педагогов-практиков. Вот пусть они сразу же начнут их готовить для непосредственной работы.

Похоже, что наш завгороно тоже из тех, кто подмётки на ходу рвёт. И это отлично, мы с ним, скорее всего, сработаемся. Люди, которые сразу же говорят «нет», у меня вызывают отторжение. Даже если ответ в конечном итоге отрицательный, сначала подумай, поищи возможности.

Курочкин тем временем продолжал развивать свою мысль:

– По мере возможности набирать ещё и постепенно расширять программы обучения. Первые два-три года, конечно, будет всё скомкано, но когда закончится война, создадим и откроем или курсы, или факультет повышения квалификации, и по факту доучивания. В дореволюционной России, да и сразу после революции, в начальных школах вообще работали выпускники гимназий или то, что к ним приравнено было. А талант он дорогу себе найдёт. Хороший учитель и без диплома сможет детей научить, а плохой и с дипломом толку не будет.

– Хорошо, у нас есть один готовый специалист, в прошлом преподаватель высшей школы, философ', – сказал я. – Он из только прибывшего спецконтингента, проверку прошёл полностью, чист как стёклышко. Человек образованный, с огромным опытом преподавания.

– Вот и отлично, присылайте его к нам, – оживился Курочкин. – Мы собеседуем, соберём совет. Умное слово у нас, слава богу, есть кому сказать, и быстро решим все оргвопросы.

– Странно слышать от вас слова «слава богу», – заметил я.

Курочкин усмехнулся.

– Во-первых, это устойчивая фигура речи, употреблявшаяся народом многие века. А во-вторых, Советская власть перестала видеть в русском православии врага. На Пасху сорок второго года все церкви были полны народом, и священники молились за Победу. По всей стране верующие собирают деньги на создание особой танковой колонны памяти Дмитрия Донского. Так что я думаю, скоро политика в отношении церкви сменится. А верить не верить, дело личное. Я вот не верю, но и против веры не выступаю. Каждому своё.

– Я с вами не спорю, но как-то странно, – признался я. – Ещё недавно нас другому, например, в школах учили. Религия, опиум народа и всё такое.

У меня есть знания, как история развернётся дальше, и Сергей Михайлович, которым я всё больше и больше становился, атеистом не был. Но наблюдать, как на твоих глазах начинают происходить титанические изменения в политике и мировоззрении, было, конечно, очень интересно. История делалась прямо сейчас, и выпала доля быть видетелем, а в чём-то даже участником.

Наш мировоззренческий разговор самым бесцеремонным образом прервал телефонный звонок. Резкая трель заставила нас обоих вздрогнуть.

– Заведующий гороно Курочкин слушает, – Григорий Андреевич поднял трубку.

Он помолчал, слушая, затем, сидя, выпрямился.

– Доброе утро, товарищ Андреев…. Да, здесь.

Он протянул трубку мне.

– Вас, Георгий Васильевич.

– Здравствуй, Георгий Васильевич, – Виктор Семёнович тут же начал говорить по существу, не дав мне даже возможности ответить на приветствие. – Москва торопит. Институты юридически должны быть возрождены в течение трёх дней. Завтра до полуночи все предложения по кадрам: названия, кандидатуры директоров, количество факультетов и их названия, предложения по размещению.

Я посмотрел на Курочкина, слышит ли он наш разговор. Григорий Андреевич был, как говорится, весь внимание. Виктор Семёнович, похоже, рассчитывал на это и говорил очень громко, отчётливо выговаривая каждое слово.

– Крайний срок начала практической работы институтов первое июля. На первом этапе двухмесячные подготовительные курсы. Задача ясна?

– Так точно, товарищ второй секретарь, – чётко ответил я.

– Теперь дальше. Твоего скорейшего получения полного среднего образования требую уже не я, а Москва.

Виктор Семёнович уменьшил свою громкость, и я, поняв его правильно, сильнее прижал трубку телефона к своему уху.

Курочкин, надо сказать, всё понял правильно и неожиданно быстро поднялся из-за стола. Опираясь на костыли, он заковылял к двери, очевидно, желая оставить меня наедине с разговором.

– Решение о фактическом разделении будет принято в ближайшие месяц-два, – продолжал Виктор Семёнович. – Товарищ Чуянов на самом деле уже по факту отстраняется напрямую от городских дел и будет непосредственно заниматься преимущественно областью. Ты это, собственно, уже и сам видишь. Он уже какой день объезжает область. Мне открытым текстом заявлено, что первым секретарём горкома он будет чисто номинально. Так что делай выводы.