Текст книги "Парторг 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шерр

Соавторы: Аристарх Риддер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

От размышлений над кадровым вопросом меня оторвал телефон, который внезапно как бешеный зазвонил на моем столе. Хотя это было моё чисто субъективное восприятие, трель была самая обычная, просто очень неожиданная, да ещё и во время моих глубочайших раздумий.

Я поднял трубку и представился:

– Хабаров, слушаю вас.

– Георгий Васильевич, – раздался знакомый голос Виктора Семёновича, – звонили из Астрахани. Зерно к ним приехало. Они заканчивают переформирование эшелонов, и сразу же отправляют наше богатство к нам. К вечеру надо ждать. Ты на элеватор звонил?

– Звонил, у них есть возможность такой объём принять на временное хранение.

– Вот и отлично. Чем занят?

– Распределением спецконтингента, у нас на самом деле не то что каждый день на счету, каждый час на вес золота.

– Это факт, тут с тобой не поспоришь.

После беседы с Виктором Семёновичем я вышел на улицу. Прибывшие из Баку машины с зерном уже ушли на мельницы, а с сухофруктами две стоят под охраной, а третью разгружают.

Вкуснейшие компоты будут в рабочих столовых, детсадах, школьных лагерях, больницах и госпиталях уже сегодня. Сегодня же детсадовцы получат лакомство: изюм, вкус которого большинством уже забыт, а кто-то даже и не знал. И ещё одна категория наших женщин: те, кто ещё кормит и готовится стать мамою.

«Гоша молодец», – подумал я и вдруг услышал всхлипывание за спиной.

Блинов, стоя сзади меня, пытался справиться с прорывающимися рыданиями.

– Лейтенант, – испуганно спросил я, – что случилось?

Блинов справился с собой и вдруг улыбнулся как ребенок, которому вдруг дали сладость.

– Меня как сюда после ранения направили ещё в феврале, жена сразу же приехала. Мы ребёнка ждём, первенца. Я просто представил, что ей тоже изюм дадут. Извините, что не сдержался.

– Да за что извиняться, – я махнул рукой, развернулся и пошёл обратно в управление. У меня тоже навернулись слёзы, застилая взгляд.

Прогулка на улице что-то изменила в моём настрое, и я с какой-то холодной жёсткостью подумал:

«Сейчас никого из этих мужиков не тронут. Пока у меня всё ладится, я их щит. А мы быстро на опытной покажем результат, и все заткнутся. Надо только объяснить: никаких провокационных бесед ни с кем, даже с родной женой в постели во время секса, если она и он имеются. Политику партии одобрять и поддерживать. И результат, непременно конкретный результат».

Всё, что происходило в нашей стране после революции, дело тёмное, особенно в тридцатые годы. И я не собирался заморачиваться всем этим, ломать голову, кто там прав, а кто не очень.

Но в голове всплыли даже не знания о деле академика Вавилова, а вообще какой-то текст, который довелось читать Сергею Михайловичу. И он целиком и полностью был согласен со сделанным там выводом.

Академика Вавилова погубил он сам. Главным его «грехом» было нецелевое использование выделенных средств. За десять лет в течение первых двух пятилеток ему и его, скажем так, группе, были выделены огромные государственные средства, что-то больше ста миллионов золотых рублей. Это огромнейшие деньги. Все поставленные практические задачи были провалены. Именно поэтому всё так и произошло.

И если наша станция будет показывать хорошие результаты своей деятельности, то никаких вопросов не возникнет. Опять же при условии, что будем заниматься только делом и держать язык за зубами.

Поэтому я решил всё-таки и Самсонова, и Левандовского отправить на опытную станцию, но предварительно поговорить с бывшим сибирским учёным и постараться объяснить ему, как правильно, с моей точки зрения, надо себя вести и работать.

Заходя в свой кабинет, я попросил Тосю, которая сейчас была за секретаря, привезти мне из «пионерского» лагеря всех одиннадцать человек, имеющих шансы стать работниками наших подшефных хозяйств. А сам занялся изучением списка «тридцать семь», разных инженеров и как сказала Тося, «умных людей, которые имеют высшее образование».

«Просто молодцы, могут ведь, ну почему тогда в других случаях такая фигня», – думал я, читая этот список. Моя гневная тирада была в адрес сотрудников НКВД. В этот раз работа с подбором спецконтингента и его проверка была организована замечательно. Справились быстро, конечно, сами проверки проводил «Смерш», но организацию самого процесса осуществляет НУВД, а самое главное, какой качественный состав направленного к нам спецконтингента.

Из тридцати семи двадцать пять, двадцать пять! бывшие учёные и сотрудники различных вузов. Если будет принято решение о возвращении из Челябинска хотя бы половины эвакуированного туда профессорско-преподавательского состава нашего сталинградского, то мы сможем начать восстановление полноценного технического высшего образования в нашем городе.

Первым в списке был сорокапятилетний Павел Петрович Сорокин, бывший сотрудник Харьковского политехнического института. В момент начала войны доцент кафедры сопротивления материалов, уже после начала войны исполнял обязанности заместителя директора Харьковского политехнического института.

Я взял его учётную карточку и начал читать. Во время эвакуации в октябре сорок первого отстал от колонны института, так как машина была повреждена во время авианалёта. С группой отставших сотрудников института присоединился к отступающим частям Красной Армии. Через месяц ранение и плен. Содержался в лагере для военнопленных в родном городе. Был вынужден работать на врага на частично восстановленном немцами тракторном заводе. В начале этого года в составе группы военнопленных бежал, присоединился к наступающей Красной Армии, участвовал в освобождении Харькова в феврале. В проверочно-фильтрационный лагерь отправлен после окончания боёв на южном фасе Курского выступа. О судьбе семьи ничего не знает, предположительно успели эвакуироваться.

Прочитав эту карточку, я чуть не подпрыгнул от радости. Вот оно решение проблемы возрождения высшего технического образования в Сталинграде.

Я быстро просмотрел весь список и ещё раз подумал, что на этот раз сотрудники НКВД сработали отлично. После изучения всех учётных карточек они оказались разложенными на две стопки.

Одна, побольше, из двадцати двух карточек, это те, кто имеет все шансы стать у нас преподавателями уже наших сталинградских вузов. Та, что поменьше, инженеры и техники, которые будут по специальности работать в Сталинграде.

У меня, наверное, был такой довольный вид, когда я вышел из своего кабинета, что Тося, печатающая что-то на машинке, даже прекратила работу и удивлённо уставилась на меня.

– Товарищ Тося, – у меня так повысилось настроение, что я даже говорить начал в каком-то игривом тоне, – вы выполнили все мои указания?

– Выполнила, Георгий Васильевич. И хочу вам доложить, что Степан Иванович звонил и просил передать, что он сначала поедет к «пионерам» и распределит всех новых рабочих по бригадам.

– Отлично! – я протянул Тосе стопки карточек. – Позвони Степану Ивановичу и передай, что вот этих товарищей он пусть распределяет по рабочим местам по своему усмотрению. Специалистов сельского хозяйства согласно списку, – я положил его на стол, – тоже надо срочно отправить к нашим подшефным. А вот этих товарищей, – я положил перед Тосей карточки отобранных кандидатов, работников вузов и будущих «поднимателей» нашего сельского хозяйства, – пусть Степан Иванович соберёт отдельно. Я сейчас приеду беседовать с ними.

Перед тем как ехать к пионерам, я позвонил Виктору Семёновичу.

– Виктор Семёнович, в этот раз результат работы наших товарищей из НКВД со спецконтингентом сверх всех похвал.

– Это что же они такого сделали, что ты им такие дифирамбы поёшь? – в голосе товарища Андреева прозвучали ноты иронии, но я решил не обращать на это внимания.

– Они, Виктор Семёнович, прислали к нам группу товарищей, которой можно прямо сейчас поручать организацию возрождения технического вуза у нас.

– Это сколько же там таких специалистов? – удивился Виктор Семёнович.

– Двадцать два, но двое из них философы, один преподаватель немецкого. А остальные технари, причём есть один товарищ, который исполнял обязанности заместителя директора института.

– Хорошо, что ты предлагаешь? – Виктор Семёнович всё сразу же понял и перевёл разговор в практическую плоскость.

– Ваша санкция на конкретную беседу о начале организации работы по созданию политеха в Сталинграде. Я считаю целесообразным с ними переговорить и поставить им эту задачу.

– Этот вопрос за пределами моей компетенции, и даже товарищ Чуянов тут последнего слова не имеет. Но мы, давай, поступим так, – Виктор Семёнович сделал паузу, и я услышал шуршание бумаги.

Вероятно, он раскрыл свою рабочую тетрадь или достал отдельный лист бумаги для записи.

– У меня с минуты на минуту должен быть разговор с Алексеем Семёновичем. Буквально два слова, через полчаса будет звонок из Москвы, вероятно, на проводе будет Маленков. Я этот вопрос подниму. Так вот, давай начинай беседу. А я тебе сразу же позвоню, как только будет какой-то результат. Ты где будешь?

– У пионеров. И у меня ещё одно предложение. К нам отправили ещё двух бывших сельхозучёных, один из Омска, другой поляк…

– Я знаю, не объясняй, – перебил меня Виктор Семёнович. – Ты хочешь их отправить на опытную и сам с ними поговорить?

– Да, но скорее всего только с товарищем из Омска. Скажу, что всё зависит от них. Главное результат и язык за зубами.

– Запретить тебе это я не могу, тем более что ты прав. Давай действуй, – я услышал звонок телефона в кабинете товарища Андреева. – Всё, Георгий, Чуянов на проводе.

Я вышел из кабинета, и в этот момент в приёмную вошли сёстры Николаевны.

– Отлично, – я довольно потёр ладонями. – На ловца и зверь бежит. Вы мне очень нужны. Мы сейчас едем общаться с группой товарищей из прибывшего спецконтингента. Тося вас ознакомит со списком, а я в гараж. Встречаемся у входа.

Я решил взять с собой сухофруктов, наверняка «пионерам» их ещё не привезли, а пока мы будем общаться, местные поварихи успеют сварганить компот. В процессе беседы его принесут, всё людям радость будет. Ведь они все уже настрадались выше крыши.

Анна Николаевна, наверное, была уже в курсе задуманного, и когда мы рассаживались в автомобиле, напрямую спросила:

– Вы, Георгий Васильевич, собираетесь вести разговор об участии этих товарищей в отстройке институтов у нас?

– Совершенно верно, Анна Николаевна.

Я сначала проследовал на кухню «пионерской» столовой и поручил срочно сварить компот и сразу же его принести. Слухами земля полнится, и повара, увидев отличнейшие, как на подбор, сухофрукты, не удивились и тут же забегали со своими котлами.

Почти сорок человек ожидали меня в столовой, все стриженные наголо, худые, некоторые ещё даже со следами истощения. У многих видны военные отметины: следы ранений, а у некоторых на руках следы укусов. Вероятно, они закрывались руками, когда немцы их травили собаками. В глазах большинства напряжение. Есть откровенное ожидание чего-то очередного не очень хорошего. Правда, не у всех. Есть и те, у кого в глазах надежда и немой вопрос: а вдруг правда? Но есть и полное равнодушие: будь что будет, мне всё равно.

Справившись с подступившим к горлу комом, я поздоровался:

– Здравствуйте, товарищи! – и сразу же, не дожидаясь ответа, продолжил. – Я не знаю, что вам говорили перед отправкой к нам, поэтому возможно в чём-то будут повторы. Я, Хабаров Георгий Васильевич, Золотую Звезду я заработал, воюя здесь у Родимцева. Сейчас я инструктор горкома партии Сталинграда. Мне поручено непосредственное руководство многими объектами города. Вы все прошли проверку, и претензий к вам никаких нет, но принято решение вас всех, как граждан Советского Союза, мобилизовать на трудовой фронт для участия в восстановлении Сталинграда.

Я взял паузу и обвёл взором сидящих передо мной. Выражение ожидания чего-то плохого, равнодушия в глазах почти всех исчезло. Но всё равно у некоторых ещё оставалось.

– У каждого из вас за спиной страшные месяцы и годы жизни, такие, что ни дай бог, – я говорил то, что мне в данный момент приходило в голову, и возможно, это были не совсем подходящие слова. – И я хочу ещё раз сказать: вы все прошли проверку, и претензий к вам никаких нет, что было, то было. Сейчас вы, можно сказать, начинаете жить с чистого листа, и всё зависит только от вас, от того, как вы будете трудиться на восстановлении города и страны. На этом общую часть заканчиваем и переходим к конкретным частным вопросам. Первый из них, – я увидел, что компот уже готов и разлит по кружкам, большие подносы с которыми держали работники столовой, стоящие за спиной сидящих, – такой. Все дружно пьём свежий вкусный компот из бакинских сухофруктов.

Такого первого частного вопроса никто не ожидал, и все взгляды сразу же стали удивлёнными. Компот был действительно очень вкусным, я бы даже сказал потрясающе вкусным, и атмосфера вокруг сразу же изменилась, потеплела как-то, стала добрее и доверчивее.

– Второй вопрос такой, – я дождался, пока все закончат пить и поставят кружки на подносы. – Как все советские граждане, вы имеете право на переписку, поэтому в любое время можете отправить письмо или письма, у кого как, кому считаете нужным. Что можно писать, вам, насколько я знаю, объясняли. Ваши подписи я видел, повторяться не буду. А теперь о том, чем будет предложено заниматься вам.

В этот момент я увидел входящего дежурного по лагерю с запиской в руке.

– Георгий Васильевич, звонил товарищ Андреев. Просил срочно передать.

В записке было всего несколько слов:

«Добро получено на политех и три остальных, действуй».

Я, наверное, как-то по-особому заулыбался, и Анна Николаевна что-то поняла, подошла ко мне и тихо спросила:

– Разрешили?

– Да, – коротко ответил я и ещё раз обвёл группу людей, сидящих передо мной.

Скоро они все переоденутся в нормальную цивильную одежду. Вспомнят, как носить костюмы и галстуки. И станут опять очень нужными и уважаемыми людьми. Кто-то из них наверняка станет профессором, а возможно, даже академиком. И то, что у них за спиной: месяцы и годы войны, голод и муки, плен, унижения и издевательства, будут всю оставшуюся жизнь жечь их изнутри и гнать вперёд.

Отогнав все эти мысли, я всё-таки продолжил говорить по делу.

– Принято решение о возрождении в городе Сталинграде четырёх высших учебных заведений: медицинского института, педагогического, сельскохозяйственного и политехнического. Вопрос медицины сейчас мы обсуждать не будем, так сказать, состав не тот. Дальше. Предлагаю с места не вскакивать и просто поднимать руки. Первый вопрос, педагогический институт. Кто у нас тут два философа?

Увидев поднятые руки, я кивнул им и махнул рукой, типа, опускайте, я понял.

– Я вам, товарищи, предлагаю самим решить, кто из вас куда пойдёт: вариантов два, пед и политех. В конце совещания вы мне даёте ответ. Второе, с двумя кандидатами на работу в сельхозинститут мы потом поговорим отдельно, а сейчас третий вопрос. Политехнический институт.

У меня заныла раненая нога, и я решил, что пора сесть. Сёстры и Степан Иванович, надо сказать, уже сели, только мы с Блиновым стояли как истуканы.

Расположившись за столом, я раскрыл свою тетрадь.

– План такой, товарищи. Сталинградский механический институт эвакуирован в Челябинск, где на его базе образован Челябинский механико-машиностроительный институт. Мы, конечно, обратимся с просьбой по максимуму возвратить к нам старых сотрудников, но рассчитывать сейчас надо только на свои силы. Поэтому этим делом я предлагаю заняться вам, уважаемые товарищи. Сразу же говорю, это дело добровольное, кто откажется, на выбор инженером на заводы или ещё куда-нибудь. Так что пара минут на размышления, а меня интересует товарищ Кошкин.

– Это я, – поднялась рука почти сзади всех.

– Товарищ Кошкин, у вас в карточке не указано, в каком вузе вы преподавали немецкий, гуманитарном или техническом?

– Техническом, я кроме преподавания занимался техническими переводами. И не только немецкой литературы, но ещё и английской и французской.

– Это как же вас «Смерш» пропустил? – удивился я.

– Давайте отойдём, я вам расскажу, очень удивитесь.

Кошкин меня очень заинтриговал, и я, конечно, принял его предложение. Мы отошли в сторону, и я услышал совершенно неожиданное.

– Со мной всё работал какой-то седой капитан, чудной такой. Он в лагерь с фронта по каким-то делам приехал, а его припахали. Но копался так, что я думал, сойду с ума. Я на фронт просился, а он вдруг мне говорит: «Нет, мужик, тебя на фронт снова пускать нельзя. От тебя больше вреда будет. Езжай-ка ты в Сталинград к товарищу Хабарову».

От удивления я чуть не ахнул, вот это дела.

– А фамилия капитана Дедов?

– Так точно, товарищ старший лейтенант.

– Надо же, как бывает, – покачал я головой. – Антон у нас в дивизии особистом был, боевой мужик, вместе с нами под пулями ходил. И правильный очень.

– Это я заметил, – очень серьёзно подтвердил Кошкин и добавил. – На меня можете рассчитывать в своём институте.

– Спасибо.

Мы вернулись, и я сразу же увидел, как изменилась ситуация. Многие улыбались, и шло какое-то оживлённое обсуждение.

– Итак, товарищи. Кто против? – я всё равно до последнего не был уверен, что абсолютно все примут моё предложение, но таких не оказалось.

Подождав пару минут, я с улыбкой продолжил:

– Ну что, товарищи, будем считать, что у нас началось первое собрание трудового коллектива Сталинградского политехнического института. Трое присутствующих здесь товарищей являются сотрудниками строительного треста города. И какое-то время, причём достаточно продолжительное, очень многое в институте будет идти через них. Анна Николаевна Орлова, – я начал представлять своих коллег, – замуправляющего по кадрам, завархивом и библиотекой. Зоя Николаевна Кошелева, завканцелярией, и Степан Иванович Кузнецов, главный инженер треста. Думаю, что он будет непосредственно отвечать и руководить восстановлением зданий института в Верхнем посёлке Тракторного завода. Временно институт будет размещён в здании ремесленного училища № 4 в Сарепте, рядом с судоверфью. Сейчас это завод № 264. Помещения почти не были разрушены и остатками коллектива уже восстановлены. Всем тем товарищам, естественно, тоже будет предложена работа в новом институте. Сейчас наша задача открыть три факультета: индустриальный, строительный и педагогический. На индустриальном факультете отделения: механическое, судостроительное и энергетическое. Это то, что сейчас крайне необходимо для города. Кроме вас и коллектива техникума, предложение работать в институте получат сотрудники нашего экспериментального завода панельного домостроения. Среди них один бывший сотрудник МГУ. Он математик. И бывший доцент одного из строительных вузов. Оба тоже из спецконтингента.

Слушали меня очень тихо и внимательно, в глазах некоторых я читал немой вопрос:

«Неужели всё, что я слышу, правда?» И это было совершенно не удивительно, вот так вдруг тебя просто, почти по щелчку пальцев, возвращают в нормальную жизнь. И ты уже не кандидат в предатели и враги народа.

– А теперь, товарищи, пора переходить к оргвопросу. Вы, я полагаю, немного друг друга уже знаете, и сейчас, пока мы общались с товарищем Кошкиным, что-то уже успели обсудить. Я считаю, что директором института должен быть товарищ Сорокин Павел Петрович, бывший сотрудник Харьковского политехнического института. В момент начала войны он был доцентом кафедры сопротивления материалов, а затем какое-то время исполнял обязанности заместителя директора института. Конечно, в гнилую демократию мы играть не будем, но если у кого-то есть аргументированные возражения против, пожалуйста, говорите.

Возражений, конечно, не было, и я повернулся к Анне Николаевне.

– Товарищ Орлова, ваша задача как можно быстрее оформить факт создания Сталинградского политехнического института и назначение его директором товарища Сорокина Павла Петровича.

Глава 18

Три тысячи девяноста пять пленных начали прибывать на следующий день. Мы в буквальном смысле только и успели перевести дух, да чаю попить после завершения всех дел по распределению прибывшего спецконтингента, как позвонили с Гумрака.

По какой-то причине часть пленных, человек двести, причем настоящая сборная солянка: немцы и их союзники, и треть этой публики офицеры, были доставленны по железной дороге до станции Гумрак, а дальше пешком до лагеря в Бекетовке. А это не меньше двадцати верст.

Я посмотрел на часы, два часа дня.

«Интересно, успеют они дойти до темноты»? – подумал я и тут же решил, что мне надо ехать навстречу и на месте разобраться.

Пленные шли очень на удивление быстро, я поразился что мы их встретили на таком расстоянии от станции. Подъехав ближе, мы увидели причину такого скоростного передвижения их колонны.

Четверо мальчишек и одна девчонка просто гнали их, забрасывая отстающих камнями. Делали они это очень злобно и яростно, и их камни запускались на удивление метко. Некоторых пленных уже изрядно досталось, человек пять шли с разбитыми в окровавленными головами. Но больше всего меня потрясло, что достается и двум нашим конвойным, идущих сзади. У одного, молоденького и безусого, гимнастерка сзади уже начала промокать от крови.

Юных мстителей от поверженных врагов безуспешно пытался отогнать пожилой сержант. Он похоже бегать не мог, видно было что он припадает на одну могу.

Никакого страха камнеметателям сержант не внушал, они с ленцой отбегали, но тут же возвращались и продолжали своё дело.

Реакция на нашу подъехавшую машины было нулевая, подъехали и подъехали. Подкмаешь, черная «эмка».

Разглядев, что происходит я выскочил из машины, выхватил пистолет и два раза выстрлелил в воздух.

– Стой! – так я кричал два раза, во время первой контратаки под Москвой, после которой получил свою первую медаль «За отвагу» и когда поднимал взвод в свою самую страшную рукопашную.

Колонна остановилась как вкопанная, сержант вообще от неожиданности упал. А вот ребята среагировали с потрясающим хладнокровием. Они не стали разбегаться, а выстроившись неровной шеренгой стали ждать моего подхода, продолжая сжимать в руках камни.

Когда я подошел метров на пять, самый низкорослый мальчишка сделал шаг в сторону пленных. Мне показалось, что его недетский крик, наполненный сшибающей с ног яростью и ненавистью, наверное, раздался на весь белый свет.

– Ложись, суки. Морды в землю и руки на голову.

Сказать, что команда было выполнена тут же, значит ничего не сказать. Она была выполнена мгновенно и никакой языковой барьер этому не помешал. Мальчишка повернулся ко мне и его наполненный ненависти и ярости взгляд физически остановил меня. Ноги налились чугунной тяжестью, я оперся на трость и до боли сжал свой ТТ, который по-прежнему держал в руке.

– Ненавижу! Почему их всех не расстреляли? – ярость в его крике зашкаливала. – Они убили папку и тетку Дарью с мужем, а вон те танкисты деда задавили танком, – мальчишка ткнул в сторону лежащих на земле немцев. – Их надо всех убить! Растерзать, разорвать на части!

Мальчишка несмотря на свою низкорослость, явно не самый младший и наверняка верховодил. А самым младшим был другой, который был немного выше своего атамана. Он шмыгнул носом и совершенно спокойно, без страха посмотрел мне в глаза.

– Наш дед под немецкий танк лег с гранатами, когда они хотели нас задавить. Мы с теткой Надей смогли утечь и спрятаться. А потом вскоре наши пришли.

Он обвел свою ватагу рукой и продолжил вводить меня в курс дела.

– Ленька с Ленкой родные, – Ленька как я понял это атаман, – а мы двоюродные. Я тебя знаю, ты дядя Хабаров.

Ленька стоял напротив меня яростно дыша. Мне даже показалось, что еще мгновение и крылья носа у него разорвутся.

– В бою, – я не узнал свой голос, каждое слово давалось с трудом, горло перехватывало судорога и огнем загоралась грудь, а раненую ногу начало рвать, – я их не щадил и когда сходились в рукопашную, рвал на части. У меня не осталось никого. Мой родной детский дом на моих глазах в Минске был этими тварями уничтожен без следа. У меня нет ноги, которую я потерял вон там, в Сталинграде.

Я перехватил трость и постучал по стопе протеза. Звук был очень гулкий и очень громкий.

– Но сейчас вот эти, – я кивнул с сторону пленных, – взяты в плен нашей победоносной армией. Да, они по-прежнему враги, но поверженные и жалкие. Ни один не остался стоять, когда ты закричал ложись. Растерзать побежденного, поверженного и уже безоружного врага, расстрелять их всех, не велика доблесть. Они не люди, а не мы. Но если ты считаешь, что их надо расстрелять и ты вправе это делать, то, пожалуйста.

Я протянул мальчишке свой ТТ.

* * *

Стоящий сзади Хабарова, старший лейтенант Кошевой с ужасом смотрел как Георгий Васильевич протянул свой пистолет мальчишке. Тот затрясся, схватил его двумя руками и закрыв глаза выпустил оставшиеся в магазине патроны куда-то в сторону лежащих пленных. Пули сто процентов ушли у них над головами куда-то в молоко.

Мальчишка опять закричал, бросил пистолет и упал на землю, сотрясаясь в рыданиях.

Кошевой на негнущихся ногах шагнул вперед, с трудом нагнулся, поднял хабаровский ТТ, извлек магазин и убедившись, что он пустой протянул пистолет Хабарову.

* * *

Я молча взял протянутый мне ТТ и кое-как засунул его в кобуру. Руки всё ещё слегка дрожали, не от страха, а от того напряжения, которое только что схлынуло. Сзади происходило какое-то движение, послышались чёткие команды. Обернувшись, я увидел, что сержант начал выстраивать своих четверых бойцов в одну шеренгу. Движения у него были резкие, нервные, инцидент явно выбил его из колеи. Пленные лежали тихо, вжавшись в землю, и казалось даже не дышали, боясь лишний раз напомнить о своём существовании.

Мальчишка затих, перестал всхлипывать, и почти тут же поднялся на ноги. Он размазал грязными кулаками слёзы по щекам, оставив тёмные полосы на запылённом лице, постоял секунду, будто собираясь с духом, и вдруг опять зарыдал, но теперь уже совсем по-другому, не от страха, а от какого-то облегчения и раскаяния. А потом резко бросился ко мне и обхватил меня обеими руками, уткнувшись лицом мне куда-то в живот.

– Дядя Хабаров, прости! Мы не хотели… мы просто…

Голос его срывался, слова путались со всхлипываниями. Такого поворота я никак не ожидал, и стоял как истукан, молча прижимая мальчишку к себе, не зная, что сказать и как себя вести. Почти тут же остальные тоже бросились вперёд и облепили меня со всех сторон. Девочка схватилась за мой рукав, младшие повисли на поясе. Целая куча детей, перепачканных, исхудавших, но живых.

Постояв так с минуту, я аккуратно высвободился из их объятий и обернулся к Кошевому, который стоял в стороне, внимательно наблюдая за сценой. Наши взгляды встретились, и я увидел в его глазах понимание и одобрение.

– Давай, Алексей Петрович, поднимай этих, – кивнул я в сторону пленных, – и вперёд. Да скажи пусть шевелятся поживее, до темноты должны быть на месте. Не хватало чтобы они в темноте по дороге шлялись.

– Есть, товарищ старший лейтенант, – Кошевой козырнул и быстро, почти строевым шагом подошёл к шеренге конвоя.

Он окинул бойцов тяжёлым взглядом, помолчал для пущего эффекта, потом заговорил негромко, но так, что каждое слово прозвучало отчётливо:

– Трупов нет. Инцидента не было. Поэтому язык, товарищи бойцы, держать за зубами. Если у кого-то окажется длинноват, лично укорочу, и так чтобы не пришили обратно. Всем понятно?

– Так точно, товарищ старший лейтенант! – дружно рявкнули бойцы.

Кошевой резко развернулся к пленным и тут же хлёстко скомандовал на немецком, переходя на тот жёсткий, беспощадный тон, который так хорошо понимали пленные:

– Внимание, встать! Руки за голову! Бегом, вперёд!

Немцы заёрзали, торопливо поднимаясь. Один постарше, с забинтованной рукой, поднялся медленнее других, и сержант конвоя тут же рявкнул на него что-то по-немецки. Пленный заторопился.

С конвоем же Кошевой разговаривал уже другим тоном: спокойным, почти доверительным, и как-то даже не по-командирски, словно обращался к товарищам, а не к подчинённым:

– Давай, сержант, поторапливайся, до темноты должны быть на месте. Но смотри не перестарайся, дойти все должны целые и невредимые. Проблемы никому не нужны, ни нам, ни вам, – он прищурился, глядя на бойца в окровавленной гимнастерке. – Бойцу твоему сильно досталось? А то может его в госпиталь, а? Пусть врачи посмотрят.

– Нет, товарищ старший лейтенант, – заверещал сам пострадавший, замахав руками как крыльями. – Они в меня один раз попали. Кровь уже не идёт и почти не болит, честное слово! Ежели кто спросит, скажу упал на камни.

– Смотри мне, – Кошевой погрозил ему пальцем. – Если что, не геройствуй понапрасну.

– Слушаюсь, товарищ старший лейтенант!

– Тогда выполнять! – чётко скомандовал Кошевой, подводя итог неприятному инциденту.

– Есть, товарищ старший лейтенант, – твёрдо ответил сержант, вытягиваясь в струнку.

Колонна тронулась, и я проводил её взглядом, пока пленные не скрылись за поворотом дороги, поднимая ногами клубы пыли.

Ватага мстителей наконец начала проявлять признаки жизни и по одному отлипать от меня. Они отошли на несколько шагов, переминались с ноги на ногу, опускали и поднимали головы, не зная куда девать глаза. Через какое-то время они опять выстроились нестройной шеренгой передо мной, как солдаты перед командиром. Один всё ещё шмыгал носом, вытирая его рукавом.

Я вздохнул, посмотрел на них, исхудавших, в грязных, рваных одёжках, но с горящими, живыми глазами, и почувствовал, как что-то сжимается внутри.

– Ну что прикажете с вами делать? – спросил я почти с улыбкой, стараясь смягчить тон. – Вы же понимаете, что натворили? Могло всё очень плохо кончиться. И для вас, и для бойцов наших.

Ленька обречённо вздохнул и пожал плечами, глядя себе под ноги.

– Не знаю, товарищ старший лейтенант. Расстреляете, наверное.

– Глупости не говори, – отмахнулся я. – Давай-ка для начала разберёмся, кто вы такие. Ты Алексей или Леонид?

– Алексей, – пробурчал мальчишка, покраснев.

– А тебя почему Ленькой зовут? Чаще ведь Алеша.

– Да так уж повелось, – мальчишка пожал плечами. – С малых лет.

– Понятно. Ладно, давайте, рассказывайте толком, чьих вы будете? Кто за вами присматривает?

Инициативу на себя взяла девочка. Она шагнула вперёд, расправила плечи и заговорила чётко, по-взрослому:

– Мы с Ленькой Колесниковы, я Елена. Мне скоро будет четырнадцать, а Леньке тринадцать исполнилось в мае. А они, – Лена показала на тройку других, помладше, – Топорковы. Вот это Митька, ему двенадцать, а эти вот Петька и Сашка, им десять и девять. Наши мамки сёстрами были. Тётку Дашу, их маму, бомбой убило прошлой осенью, когда ещё бои шли. А на отцов похоронки ещё весной пришли. Дед наш…