Текст книги "Парторг 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шерр

Соавторы: Аристарх Риддер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Написание отчёта о проведённой инспекции Сталинграда заняло у Гинзбурга немного времени. Он ещё в самолёте набросал подробные тезисы, обдумывая каждую формулировку и взвешивая каждое слово. Выводы вообще успел сформулировать полностью, записав их мелким аккуратным почерком в служебный блокнот. Фактически их оставалось только переписать начисто и проверить на ошибки.

Мнение других участников инспекции в данном случае Семёна Захаровича Гинзбурга совершенно не интересовало. Он видел всё своими глазами, разговаривал с нужными людьми и составил собственное представление о ситуации. Около полудня 30 мая нарком с чистой совестью распорядился как можно скорее распечатать его отчёт и подать ему на проверку.

Секретарь записал указание, кивнул и вышел из кабинета. Гинзбург откинулся на спинку кресла и потер переносицу. Усталость давала о себе знать, но расслабляться было рано.

Нарком после одного неприятного инцидента в сорок первом году всегда ещё раз лично тщательно проверял подаваемые на подпись документы. Однажды его самая надёжная сотрудница, про которую говорили, что за ней не надо ничего проверять, так качественно она всегда работала с документами, ошиблась целых три раза в документе, который был предназначен товарищу Сталину. Времени перепечатывать не было, и пришлось объяснять задержку с подачей важнейших предложений.

Семён Захарович, наверное, до конца своих дней не забудет взгляд Сталина, которым тот его наградил, и звенящую тишину, наступившую в кабинете. Казалось, даже часы на стене перестали тикать. Сталин молча держал документ в руках, и каждая секунда этой тишины растягивалась в вечность.

Товарищ Сталин отошёл к своему рабочему столу, раскурил трубку, которую держал в руке, и сделал затяжку. Таких глубоких затяжек Гинзбург у Верховного не видел ни до, ни после. Дым поднимался к потолку медленными клубами, а в кабинете по-прежнему стояла гнетущая тишина.

Затем он медленно подошёл к Гинзбургу и тихо, спокойно сказал:

– Люди не машины, товарищ Гинзбург. Всегда помните поговорку: доверяй, но проверяй.

Это была не угроза и не выговор. Это было нечто большее, урок, который Семён Захарович усвоил навсегда. С тех пор каждый документ проходил через его руки дважды, а иногда и трижды.

Никаких ошибок в поданных ему отпечатанных четырёх экземплярах отчёта нарком не обнаружил. Он внимательно вычитал каждую страницу, проверил все цифры, сверил фамилии. Всё было безупречно. Гинзбург подписал все четыре экземпляра размашистой уверенной подписью и распорядился тут же отправить два товарищу Вознесенскому, один товарищу Берия. Четвёртый экземпляр остался у него для архива.

Николай Алексеевич Вознесенский, член ГКО, председатель Государственной плановой комиссии при Совете народных комиссаров СССР и член комитета при Совете народных комиссаров СССР по восстановлению хозяйства на освобождённых территориях, естественно, в общих чертах положение дел с восстановлением Сталинграда знал. Занимаемые должности просто обязывали быть в курсе всех крупных строительных проектов. По большому счёту он был уверен, что анонимка, поступившая в ЦК, клеветническая. Подобные доносы были обычным делом, кто-то пытался свести счёты, кто-то перестраховывался, кто-то искал лёгкого продвижения по службе. Но всё равно выводы, сделанные наркомом строительства, его потрясли.

Вознесенский сидел в своём кабинете, держа перед собой отчёт Гинзбурга, и перечитывал его уже второй раз. Не найти ни одного заслуживающего внимания недостатка! Одни хвалебные отзывы, а сами выводы составлены в превосходных тонах. Гинзбург обычно был человеком взвешенным и осторожным в оценках, не склонным к преувеличениям. Если он написал такой отчёт, значит, в Сталинграде действительно происходит нечто выдающееся.

Но больше всего Вознесенский был потрясён предложениями Гинзбурга. Это были на самом деле не предложения, а требования, сформулированные чётко и категорично.

Народный комиссар строительства СССР Гинзбург требовал признать созданный в Сталинграде экспериментальный завод панельного домостроения предприятием, имеющим стратегическое значение, со всеми вытекающими из этого практическими решениями. Далее шёл подробный список необходимых мер: особые нормы снабжения, бронирование работников, режим секретности, финансирование по линии оборонных предприятий и прочее.

Николай Алексеевич был уверен, что решающее слово в этом деле будет принадлежать не ему. Окончательное решение примет товарищ Сталин, как это всегда бывало в вопросах стратегической важности. Но ещё больше он был уверен, что в ближайшие день-два услышит слова-вопрос товарища Сталина, обращённые к нему:

– Товарищ Вознесенский, каковы ваши предложения по данному вопросу?

Вознесенский отлично знал, что к такой встрече нужно готовиться заранее. Приходить к Верховному без чётко продуманной позиции было недопустимо. Поэтому Николай Алексеевич тут же распорядился вызвать необходимых ему специалистов подчинённой ему плановой комиссии для срочной выработки этих предложений.

* * *

Виктор Семёнович, видимо, решил держать руку на пульсе и немного лично порулить в нашем деле. По крайней мере, именно так я расценил его распоряжение Беляеву о созыве срочного совещания. Такие внезапные проверки были в его стиле: появиться неожиданно, оценить обстановку своими глазами, задать несколько острых вопросов и сразу понять, как идут дела на самом деле. Но надо сказать меня он так не проверял.

Сидор Кузьмич опять оказался на высоте. Когда мы приехали в управление треста, он был во всеоружии. Беляев уже успел оперативно провести совещание с ключевыми специалистами, и Степан Иванович без лишних слов предложил ознакомиться с планом предстоящих работ на две недели.

План лежал на столе, несколько листов, исписанных мелким убористым почерком, с таблицами, графиками и подробными расчётами. Я взял документы и начал внимательно изучать.

Я внимательно всё прочитал. План был составлен грамотно и последовательно. Учтены все этапы работ, просчитаны сроки, распределены ресурсы. Я не нашёл никаких изъянов или ошибок в предложенном плане работ. Виктор Семёнович читал медленнее меня, иногда останавливался и что-то помечал карандашом на полях. Наконец он закончил и спросил:

– У тебя, Георгий Васильевич, есть замечания или дополнения?

– Таковых, Виктор Семёнович, не имеется, – ответил я чётко. – Наши товарищи, – я показал на Беляева и Кузнецова, – на высоте. План продуман до мелочей.

– Хорошо, – кивнул Виктор Семёнович и отложил документы в сторону. – Тогда никаких дополнительных совещаний проводить не будем, – решительно и безапелляционно заявил он. – Немедленно приступайте к работе. И составь мне, Сидор Кузьмич, ещё одну бумагу. Вот это всё, – он показал на план работ, – но с ещё одной дополнительной колонкой: результат выполнения. Будем отслеживать ход работ ежедневно. Понятно?

– Так точно, товарищ Андреев, – отрапортовал Беляев. – Будет исполнено.

– Вот и славно. Тогда за работу, товарищи.

Следующие две недели пронеслись как один миг. Всё это время я провёл на заводе у Гольдмана. Мы ещё и ещё всё проверяли, прикидывали разные варианты, советовались с мастерами. Провели не два, а четыре пробных монтажа. Каждый раз находились какие-то мелочи, которые требовали доработки. То крановщик не мог точно подать панель, то крепления оказывались недостаточно надёжными, то последовательность операций требовала изменения.

Последний монтаж был окончательным и полноценным. Собранную коробку демонтировать не стали. Провели, как положено, замоноличивание швов, залили все стыки раствором, проверили герметичность. Затем начали внутреннюю отделку, решив использовать коробку как заводскую контору. Крышу, естественно, делать не стали – это была всё-таки экспериментальная постройка, предназначенная для отработки технологии монтажа стен.

Около шести часов утра первого июня в этой новой конторе завода собрались все ответственные инженерные кадры завода и управления. В помещении пахло свежей штукатуркой и краской. Стены ещё не просохли окончательно, но контора уже выглядела вполне пригодной для работы. Надо было провести последнюю сверку часов и принять окончательное решение: начинать ли сегодня монтаж первого панельного дома на подготовленной стройплощадке в Верхнем посёлке Тракторного завода.

Все работяги, которые непосредственно будут задействованы на первом монтаже, были отправлены в двадцать два часа по домам с задачей отдохнуть, привести себя в порядок внешне и внутренне, обязательно побриться и завтра в десять ноль-ноль быть на рабочих местах. Хотели, чтобы люди были свежими, выспавшимися, готовыми к ответственной работе.

У меня, честно говоря, какой-то мандраж. Прямо в буквальном смысле чувствую, как внутри что-то трясётся. Руки слегка дрожат, в животе неприятное щекотание. Вот уж не думал, что я так буду переживать. За всю войну такого волнения не испытывал.

Доклад собирался делать, естественно, Илья Борисович. Он, в отличие от меня, совершенно спокоен и даже иронично поглядывает на меня, с трудом сдерживая улыбку. Гольдман вообще был человеком невозмутимым, его трудно было вывести из равновесия.

– Что, Георгий Васильевич, нервничаешь? – тихо спросил он, подойдя ближе.

– Признаться, да, – ответил я так же тихо. – Сам не ожидал.

– Это нормально. Значит, дело действительно важное делаем.

Но доклад не состоялся. Гольдман уже было собрался открыть рот, как неожиданно появился Виктор Семёнович. По его сияющему и довольному виду было понятно, что известие он нам привёз какое-то очень приятное. Глаза блестели, на лице играла улыбка, походка была лёгкой и уверенной.

– Ну что, братцы, готовитесь к новым ударным свершениям? – он с хитрым прищуром оглядел собравшихся. – А у меня для всех вас просто потрясающие новости из Москвы. Кто отгадает, тому коньяк и плитку шоколада «Гвардейский».

Этот уже легендарный шоколад был выпущен в 1942 году фабрикой «Красный Октябрь» в честь разгрома фашистов под Москвой и входил в состав пайков лётчиков и подводников, а также женщин-фронтовичек взамен их табачного довольствия. Достать такую плитку было большой удачей.

– А давайте мы по-другому поступим, – тут же предложил Гольдман с усмешкой. – Мы не отгадываем, Виктор Семёнович, вы говорите, в чём дело, а мы коньяк и шоколад делим на всех поровну. Так будет справедливее.

– Хитрый мужик ты, Илья Борисович, – рассмеялся Андреев. – На мякине тебя не проведёшь. Ну что, какое предложение принимаем: моё или то-ва-ри-ща директора?

Естественно, прошло предложение Гольдмана. Все согласно закивали головами. Виктор Семёнович достал из кармана сложенный листок бумаги, развернул его и начал читать.

– Ну, дело ваше. Так вот, товарищи. Ночью из Москвы пришла телефонограмма, – он сделал паузу, оглядел всех присутствующих. – Наш завод включён в перечень стратегических предприятий страны.

В помещении повисла тишина. Все замерли, не веря услышанному.

– Официальное название завод № 31 Наркомата строительства СССР, почтовый адрес: город Сталинград, п/я 101. На заводе будет сформировано проектно-техническое бюро для разработки новых технологий и подготовки проектной документации.

Виктор Семёнович говорил размеренно, давая всем время осознать значение каждого слова.

– Нормы снабжения следующие: все занятые непосредственно на монтаже получают паёк как лётный состав действующей армии. Все остальные как плавсостав военно-морского флота. Обязательное горячее питание во время обеда за счёт завода.

Кто-то из присутствующих присвистнул от удивления. Такие нормы снабжения были неслыханной роскошью для любого предприятия страны, а тем более строительного.

– На заводе вводится режим секретности, – продолжал Андреев. – Все работники завода получают бронь от призыва. Самовольный уход с завода запрещён. Спецодежда за счёт государства. Талоны на промтовары в первоочередном порядке. Первоочередное обеспечение жильём в построенных домах, в первую очередь получат квартиры работники завода и их семьи.

Виктор Семёнович перевёл дыхание и продолжил:

– Самые высокие расценки оплаты труда. Премии за ударный труд. Семьи получат продовольственные карточки первой категории, а это означает увеличенные нормы хлеба, круп, мяса и других продуктов.

Он снова сделал паузу, глядя в листок.

– Первоочередное строительство яслей и детских садов для детей работников. Создание заводских учебных заведений для подготовки квалифицированных кадров. Питание и обучение детей работников завода бесплатное. Создание своей медико-санитарной части с достаточным количеством врачей и медикаментов. И последнее: переработки запрещены. Рабочий день строго восемь часов и один плавающий выходной в неделю. Контроль за соблюдением этого режима возлагается на администрацию завода и партийную организацию.

Я слушал Виктора Семёновича, и у меня началось головокружение. То, что он говорил, было просто невозможным, нереальным. Мне не верилось, что это всё происходит на самом деле. Сейчас, во время войны, когда вся страна затягивает пояса, когда на фронте гибнут сотни тысяч людей, какой-то строительный завод, пусть даже и экспериментальный и сверхстратегический, получает такой невероятный статус. Нет, господа хорошие, этого не может быть! А ведь это означает, что наша технология признана действительно важной, способной изменить всю систему жилищного строительства в стране.

Виктор Семёнович сделал паузу и обвёл всех очень строгим взглядом, так что мороз по коже пошёл. Улыбка сошла с его лица, и голос стал жёстким, требовательным.

– Что всё это значит, думаю, понимаете. Раз такой статус, то и спрос будет соответствующий. Никаких поблажек, никаких оправданий.

Он прошёлся по помещению, заложив руки за спину.

– Первое: в течение года технология должна быть отработана идеально и до мелочей. Каждая операция, каждое движение крана, каждый шов, всё должно быть доведено до совершенства. Должны быть разработаны подробнейшие планы строительства серийных заводов, то есть речь идет о создании новой строительной отрасли, для которой мы должны готовить соответствующие кадры. Инженеров, техников, мастеров, рабочих.

Виктор Семёнович остановился и посмотрел на Гольдмана.

– Материально-техническое снабжение завода и экспериментального панельного домостроения будет централизованным. Это, конечно, не означает, что всё будет появляться по щелчку пальцев, война есть война. Но по возможности всё необходимое будет. Заявки на материалы и оборудование теперь будут идти напрямую в Москву.

Он снова обвёл всех взглядом.

– И последнее, персонально о тебе, Георгий Васильевич.

Я выпрямился, почувствовав, как напряглись все мышцы.

– Ты в горкоме партии остаёшься пока в прежнем статусе, и твои обязанности и ответственность не меняются. Но кроме этого ты становишься парторгом ЦК на заводе № 31 Наркомата строительства СССР. Это означает прямое подчинение Центральному Комитету по вопросам, касающимся завода. И ты сам лично, и твои сопровождающие вводятся в штат завода. Оклады соответствующие, нормы снабжения тоже.

Я кивнул, не доверяя своему голосу. Парторг ЦК – это была огромная ответственность и одновременно большое доверие.

– На этом, товарищи, вроде бы всё. Праздновать, – Виктор Семёнович показал на бутылку коньяка, стоявшую на столе, – будете потом, когда смонтируете первый дом. А сейчас работа. Ах да, забыл, – он посмотрел на Гольдмана. – Директором завода назначен товарищ Гольдман Илья Борисович. Начальником проектно-технического бюро назначен Савельев Пётр Фёдорович.

Гольдман слегка побледнел. Директор стратегического предприятия – это был совсем другой уровень ответственности.

– Вот теперь вроде бы всё, – закончил Андреев. – Так что давайте, товарищи, начинайте работу. Новости из Москвы не отменяют уже составленные производственные планы. Сегодня в полдень начало монтажа. А с тобой, Георгий Васильевич, пойдём, прогуляемся. Поговорить надо.

Буря в голове, вызванная словами Виктора Семёновича, уже почти улеглась, и я вновь обрёл возможность спокойно мыслить и адекватно воспринимать происходящее. Но внутри всё ещё бурлило, слишком много информации свалилось разом.

Мы вышли на улицу. Утро было свежим и ясным. Я подставил лицо приятному лёгкому летнему ветерку, стараясь прийти в себя. Виктор Семёнович достал папиросу и как-то очень нервно прикурил. Руки у него слегка дрожали, я заметил это и удивился. Он всегда был спокойным и собранным.

– Ты знаешь, Егор, страшно мне, – неожиданно сказал он, выдыхая дым. – Никогда не боялся ответственности, всегда шёл на самые трудные участки. А последнее время что-то как сломалось внутри. Особенно когда жена приехала. Думал, легче будет, а получилось наоборот.

Он помолчал, затянулся снова.

– Знал, конечно, что она там рвёт душу, пытаясь объять необъятное. Спасает раненых, дежурит сутками, недосыпает, недоедает. Но это всё было как-то отстранённо, понимаешь? Видеть-то это не видел, только письма читал. А тут вот на глазах. Смотрю на неё и понимаю, насколько она измучена.

Виктор Семёнович остановился, посмотрел куда-то вдаль.

– Мы же ничего не знаем о судьбе дочери, – в голосе его прозвучала боль. Виктор Семёнович никогда ничего не говорил о своих детях, и я даже не знал, есть ли они у него. – Лена, наша дочь, не успела эвакуироваться из Харькова, когда немцы подошли. Думала, успеет, всё откладывала отъезд. А муж у неё был политработник. Погиб ещё в финскую войну. Вот Ксения моя и рвёт душу, и за раненых болит, и за дочь не знает, жива ли, где.

Он закашлялся и выбросил папиросу.

– Будешь медсанчасть на заводе организовывать, возьми Ксению Андреевну главврачом. Она хороший врач, опытный. И ей тут легче будет, чем в госпитале. И Андрей пусть семью перевозит сюда, пока есть возможность.

Я кивнул.

– Хорошо, Виктор Семёнович. Всё сделаем.

– Вот и ладно. Ну, пошли, времени мало. Скоро начало.

В полдень мы начали монтаж первого опытного дома в Верхнем посёлке Тракторного. На площадке собралось много народу, не только наши рабочие, но и просто любопытные, жители посёлка. Абсолютно все наши работники уже знали о новостях из Москвы, и это сразу же было видно по людям. Они держались по-другому, с достоинством, с осознанием важности момента. Оказывается, они делают огромное государственное дело, и это придавало каждому движению особый смысл. Это был не просто монтаж экспериментального дома. Это было начало новой эры в строительстве.

Глава 9

Виктор Семёнович, конечно, остался на заводе, что неудивительно. Начало монтажа первого настоящего панельного дома, момент на самом деле исторический. Не только для нашего завода, но и для всей страны. И буквально минут за сорок до его начала я понимаю, как же мы всё лоханулись. Товарищи дорогие, а где корреспонденты и прочие фотографы? Никто из нас даже не подумал об этом. А ведь такое событие должно быть запечатлено для истории, для будущих поколений строителей.

Но через несколько минут после осознания этого провала всё становится на свои места. Алексей Семёнович оказался на высоте и тоже приехал к нам, и не один. С ним советская областная и городская советская власть, комиссар Воронин и товарищи из «Красной Звезды», пишущие и снимающие. Видимо, кто-то из руководства всё же проявил дальновидность и позаботился о хронике этого момента. Чуянов, не даром обкомом руководит и оказался в этом деле на шаг впереди всех нас.

Пишущие и снимающие что-то спросили у Чуянова, тот махнул рукой в сторону площадки, и корреспонденты как тараканы разбежались в разные стороны: кто начал сразу же снимать, а кто-то записывать и пытаться брать интервью у рабочих и инженеров завода. Стройплощадка мгновенно превратилась в настоящий пчелиный улей. Фотографы щёлкали затворами, кинооператор крутил ручку своего аппарата.

Мы с Гольдманом в принципе можем это пресечь, на мой взгляд достаточно фото и киносъёмки. Слишком много посторонних могут помешать работе, отвлечь монтажников в самый ответственный момент. И пока я соображал, что с этими господами делать, комиссар госбезопасности решение принял немного быстрее. Он что-то сказал своим сопровождающим, и кино и фотосъёмка ровно без пятнадцати двенадцать закончилась, вернее, остался только один знакомый мне товарищ из армейской газеты. Остальные корреспонденты были вежливо, но твёрдо отведены в сторону. Воронин умеет работать быстро и без лишних слов.

В этот момент я обратил внимание на двух совершенно не знакомых мне чекистов. Все старшин офицеры управления мне чисто внешне знакомы, а эти двое новички и в них я каким-то внутренним чувством почувствовал коллег-строителей и мгновенно решил, что это строители-инспектора из органов, негласные конечно.

Процессом на стройплощадке руководит Владимир Федорович. Он в гордом одиночестве подходит к подготовленному фундаменту и смотрит на свои часы. За его спиной на приличном расстоянии, четко обозначенном яркими красными линиями и бичевкой, сгрудились все прибывшие, притихшие в ожидании. Напряжение ощущается почти физически, словно в воздухе натянута невидимая струна. Рабочие на площадке застыли в готовности, каждый на своём месте, каждый знает свою задачу. Крановщик уже готов начать подъем первой панели, ожидая только сигнала. Стропальщики проверили крепление в последний раз. Ровно в полдень неожиданно раздаётся выстрел из стартового пистолета, и на строительной площадке тут же началось движение. Пошла работа!

Десять человек, все в одинаковых наглаженных белых халатах, начали хронометраж начавшегося процесса. У каждого в руках блокнот и карандаш, секундомеры отсчитывают время каждой операции и фотоаппараты. Они записывают каждое движение, каждый этап установки панели и делают фотографии. Владимир Федорович ни во что не вмешивается, но внимательно за всем наблюдает. Он медленно обходит площадку, останавливаясь то у одной группы рабочих, то у другой, оценивая их движения. Иногда кивает одобрительно, иногда хмурится.

Мне так и хочется присоединиться к нему, проснувшийся во мне заслуженный строитель России просто рвётся на строительную площадку, руки сами тянутся к инструментам, но нельзя. Я всё, что от меня зависело, сделал, и теперь это дело должно зажить своей жизнью. Вмешиваться сейчас означало бы показать в том числе и недоверие к людям, которым мы доверили этот исторический момент. А они заслужили его, это доверие, доказали свою квалификацию во время пробных монтажей.

Наши пробные монтажи, естественно, даром не пропали, и первая панель заняла своё законное место через двадцать пять минут. Время отличное, даже лучше, чем мы рассчитывали при тренировках. Панель встала ровно, без перекосов. Когда кран поднял вторую панель, я услышал, как облегчённо выдохнул Илья Борисович, который стоял сзади меня.

– Ты знаешь, Георгий Васильевич, у меня почему-то чуть ли не в последнюю минуту перед началом появился какой-то страх, – признался он тихо, чтобы не слышали стоящие рядом. – Всё-таки такое ответственное мероприятие. Столько народу приехало, столько взглядов на нас устремлено. Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг панель упадёт или криво встанет? Но всё обошлось, слава богу.

Мне показалось, что он готов перекреститься, но Гольдман только махнул рукой и направился на завод, благо это рукой подать. Облегчение на его лице было очевидным.

И мне тоже ужас как захотелось уйти отсюда. Напряжение последних дней, вернее недель, внезапно спало, и начала наваливаться сонливость. Причём такая, что я реально почувствовал, что сейчас просто упаду, заснув стоя. Ноги стали ватными, перед глазами поплыли круги, голова стала тяжёлой. Организм взял своё, требуя отдыха после всех этих бессонных ночей и нервного напряжения. Кошевой, который, естественно, был где-то рядом, тут же подошёл ко мне и тихонько предложил:

– Георгий Васильевич, давайте вы отдохнёте пару часиков в автобусе. Ведь вы последние три ночи практически не спали.

Он кивком головы показал на немецкий трофей, который использовался на заводе, на заднем сиденье которого было оборудовано спальное место для дежурных. Спать там было вполне удобно.

– Пожалуй, последую вашему совету, товарищ Кошевой, – согласился я, чувствуя, что сопротивляться бесполезно. – Но разбудите меня через два часа, не позже. Нужно ещё многое проконтролировать. Да и на завод надо зайти.

– Будет сделано, Георгий Васильевич, – кивнул он. – Можете не беспокоиться.

В пару часиков я не уложился и проспал почти четыре часа, вернувшись на стройплощадку без чего-то шестнадцать. Все любопытствующие успели разъехаться, и уже шла спокойная размеренная строительная работа. Стены первого этажа уже частично поднялись над фундаментом, все восемь маячковых панелей встали ровно, как положено по линейке. Монтажники работали споро, без суеты, явно вошли в ритм и чувствовали себя уверенно. Каждое движение отработано, каждый знает своё дело.

Ко мне тут же подошёл Владимир Федорович и доложил с лёгкой улыбкой на усталом лице:

– Алексей Семёнович запретил вас тревожить. Сказал, пусть спит, пока сам не проснётся. Человеку отдых нужен, говорит, иначе толку от него не будет. Да и заслужили вы этот отдых, Георгий Васильевич.

В его голосе слышалось одобрение такого решения.

– А когда все разъехались? – спросил я удивлённо, осматривая стройплощадку, на которой остались только рабочие.

– Да часа полтора назад. Так все дружно стояли и смотрели, особенно когда третью панель ставили. Никто не хотел уходить, все ждали, увидят ли они хоть половину первого этажа. Чуянов даже шутил, что придётся здесь ночевать, если так дальше пойдёт. А как товарищи Чуянов и Воронин сказали «пора», так сразу, как по команде, по машинам бросились. Дисциплина у нас строгая, не как у строителей обычных. Виктор Семёнович к Василию Матросову поехал, посмотреть как он там организовал будущий отдых нашего народа, они же теперь у нас сами знаете кто, – дал мне отчёт наш первый прораб.

– Да это, Владимир Федорович, и правильно, нечего у вас над душой стоять. Надо дать людям работать спокойно, без лишних глаз. Я к Гольдману на завод схожу, посмотрю, как там дела идут. Эта смена кстати до которого часа работает?

– Порядок должен быть с первой же минуты, иначе разболтаемся сразу же. Ровно в шестнадцать эта смена, конечно, не закончит, но как только закончат текущую панель, то сразу пересменка. Так и будем в зависимости от технологического процесса, ориентировочно в восемь, шестнадцать и двадцать четыре делать пересменки, – чётко ответил Владимир Федорович. – Главное, чтобы панель не оставалась недоделанной. Это технология такая, прерывать нельзя.

– А вы как? С заменой решили вопрос? – это у нас пока самое больное место.

Никого, кто бы полноценно заменил на стройплощадке Владимира Федоровича, на данный момент нет. Это наша главная кадровая проблема, которую надо решать немедленно.

Против моей кандидатуры, которая на мой взгляд сейчас самая разумная, категорически против все, и Виктор Семёнович открытым текстом мне об этом сказал. Почему я понять не могу. Но спорить не стал, значит, есть у них свои соображения. Может, берегут для других задач. Тем более, что Владимир Федорович пару дней назад сказал, что у него есть два кандидата, и не далее как завтра-послезавтра они появятся, а пока он справится один.

– Товарищи, о которых я вам говорил, на стройплощадке будут в течение завтрашнего дня, – ответил он с уверенностью в голосе. – Уже всё согласовано, документы оформлены. Сегодня ночью они должны прибыть в город.

– А кто это, Владимир Федорович, раскройте тайну? – смеясь, спросил я. – Что-то вы держите интригу.

Владимир Федорович махнул рукой, улыбнувшись.

– Да какая тайна, просто не хотел говорить, пока не оформлено всё окончательно. Сын с зятем. Я с генералом знаком еще с довоенных времен, по работе пересекались, вот как-то при случае и сказал ему, что моих ребят тут не хватает. Они оба были строителями до войны, хорошими мастерами своего дела, золотые руки. Ушли на фронт добровольцами еще в сорок первом, как я и не знал. Связь-то потерялась в сорок второму, когда всё смешалось. А оба оказались живыми, представляешь? Сам не верил, когда генерал об этом сказал. Виктор Васильевич походатайствовал, их к нам и откомандировали из резерва. Они оба были не на передовой, в резерве стояли после ранений. Подлечились и готовы работать.

– Ну что же хорошо, коли так. Значит, завтра познакомимся, – обрадовался я. – Опытные люди нам очень нужны, особенно сейчас, когда масштабы работ растут.

– Они толковые ребята, я за них ручаюсь. Да и фронтовики теперь, закалённые. Знают, что такое ответственность и дисциплина.

На заводе у Гольдмана всё шло своим чередом. Пока, конечно, технологически никакого прогресса, в основном ручной труд, но есть чёткое понимание, что и как надо будет делать в дальнейшем. Главное, процесс отлажен, люди понимают свои задачи, брака пока нет. Формовщики уже освоили установку арматуры, бетонщики наловчились правильно укладывать смесь. Работа шла не быстро, но уверенно, без брака и переделок.

В заводской конторе я застал всех заводских инженеров, которые, не откладывая ничего в долгий ящик, занялись составлением плана развития завода. На столе лежали какие-то развёрнутые чертежи, кто-то что-то яростно вычислял на счётах, кто-то спорил о технических деталях, размахивая карандашом. Атмосфера была рабочая, деловая, энтузиазм зримо ощущался в воздухе.

– Георгий Васильевич! – Гольдман сразу же увидел меня и замахал руками, приглашая подойти. – Выспался? Хорошо выглядишь. Я вот тут решил немного прикинуть наши кадровые расклады. И вот какой у меня вопрос возник. Сейчас все финансовые, кадровые и снабженческие проблемы мы решаем через трест. А надо ли сразу же набирать всех этих работников на завод? Или пусть пока остаются в структуре треста? Что скажешь? У тебя какое мнение?

– А сам как считаешь? – вопросом на вопрос ответил я, присаживаясь на край стола.

– Я считаю, что не надо ломать то, что работает, и на мой взгляд отлично работает, – начал Гольдман, явно уже обдумавший этот вопрос досконально. – Нам хотя и пообещали золотые горы, да только я уверен, что многое так и останется обещанием. Знаешь, как это бывает в наших советских учреждениях. Пообещают, а потом оказывается, что средств нет, специалистов нет. Анна недаром тебе Николая Козлова отрекомендовала гением снабжения. Это на самом деле так и есть. Если он о чём-то говорит в смысле достать, то это можно сказать, он изрекает абсолютные истины. Слово его крепче любых документов с печатями и подписями. Так вот, многого нам необходимого в нашей стране сейчас нет по определению, и до конца войны может не появиться. Всё на фронт идёт, сам понимаешь. Каждый гвоздь на счету. А мы сейчас эти крохи давай ещё и по карманам распихивать начнём, каждый себе тянуть. Про проблемы с кадрами я не говорю, тут всё ясно как божий день. Миллионам забрили лбы. Дефицит абсолютно любых специалистов, даже самых простых. Поэтому твоя идея концентрации всего и всех самая верная. Один, например, нормальный снабженец на всех лучше, чем три слабых по разным местам, которые друг с другом конкурировать будут.