Текст книги "Гордиев узел сексологии. Полемические заметки об однополом влечении"

Автор книги: Михаил Бейлькин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 31 страниц)

Невротическая природа многих атрибутов гомосексуальной психологии обычно не осознаётся. Между тем, некоторые из них не просто лишают гея–невротика способности любить, но порой ограничивают его возможности адаптироваться к жизни. Парадокс состоит в том, что, если гомосексуал, ориентированный на паразитизм, находит того, кто берёт его на содержание, то садомазохистская природа возникшей связи часто становится просто гибельной, парализуя способность к самостоятельному существованию. Самоубийства при этом не редкость. По-видимому, стремление к смерти достаточно часто осложняет гомосексуальное влечение, какими бы “сладкими” гедонистическими покровами оно не маскировалось.

При всём том, было бы непростительной ошибкой стричь под одну гребёнку всех “рыночных” корреспондентов, приписывая всем продажность и психопатию. Вариантов, действительно, может быть великое множество, в том числе и не очень психопатических. Так, 22-летний любитель автомобилизма склонен, скорее всего, к психологической защите по типу рационализации. Как и автор письма из Новосибирска, искавший свой “усатый идеал”, автомобилист, по-видимому, долго сопротивлялся собственному гомосексуальному влечению. Чтобы оправдать его реализацию, он и прибегает (в рамках психологической защиты по типу рационализации) к версии о поисках материальных выгод, ожидаемых от однополой связи. Ведь в его глазах корыстолюбие – меньший грех, чем гомосексуальность. На такую мысль наводит пристрастие молодого человека к явно мужскому занятию – автомобилизму, причём его возможный партнёр, таким образом, тоже мыслится им как носитель ярко выраженного мужского начала (мало того, что он автомобилист – он к тому же и учитель вождения!). Как бы там ни было, и в этом случае имеет место невротическое развитие личности, что заставляет усомниться в способности автора послания к подлинной любви. Молодой человек нуждается в психотерапевтической коррекции, может быть, даже не подозревая о том.

Интернализованная гомофобия наличествует в большинстве объявлений. Жеманный юноша, что манерно отвергающий с порога любого женственного партнёра, презирает гомосексуалов похлеще, чем иной гетеросексуальный гомофоб, воспитанный в духе ксенофобии и гетеросексизма. Характерен эпизод в ходе дискуссии на общероссийской конференции геев и лесбиянок, проходившей в Москве (Цит. по информ. бюллетеню Центра “Треугольник”):

“Вопрос касался того, кто должен работать в службах психологической помощи гомосексуалам. Только ли гомосексуал может понять другого гомосексуала?

– Мне кажется, что помощь может оказать любой специалист, не имеющий предубеждений против геев и лесбиянок. Гомосексуальная ориентация не может быть гарантом того, что психолог способен оказать квалифицированную помощь. Ведь известно, что самые большие гомофобы – это сами гомосексуалы, – сказал один из участников, с которым все согласились”.

Эта трагическая “гомосексуальная гомофобия” – бесспорное доказательство неспособности любить. И потому, чтобы там не обещал по части любви и дружбы “нежный юноша”, клянущийся “быть послушным, не становясь собственностью”, он не в состоянии выполнить свои обеты. Отсюда понятны раздражённость и некорректность автора следующего письма:

“Одинокий молодой человек, 23 – 177 – 65. Познакомлюсь для серьёзных отношений с активно-пассивным нормальным парнем до 28 лет, не придурком, который хочет быть кому-то нужным и способен любить. Остальных прошу не обращаться”!

Совершенно очевидно, что подавляющее большинство авторов публикаций не заслуживают ни отвержения, ни презрения; они не нуждаются в нравоучениях или увещеваниях. Им необходимо лечение у врача, дружелюбно настроенного, безупречно владеющего научным аппаратом и практическими приёмами современной сексологии.

В неотложной лечебной помощи нуждаются и юноши, чьи обращения подобны этому: “Парень обыкновенной внешности, застенчивый, дружелюбный, очень одинокий, 18 – 170 – 60, ищет знакомства с юношами своего возраста для эротической переписки и дружбы. Отвечу на любое искреннее письмо”. Речь идёт о своеобразной “любви по переписке”, ранее обычно принятой среди заключённых. (Именно так познакомились друг с другом герои фильма “Калина красная” Василия Шукшина). Положение автора объявления, напечатанного в газете, куда безнадёжнее, чем у заключённых. Без лечения ему никогда не выйти из тюрьмы его робости, невротической неспособности к общению и бессрочного онанизма. А между тем, подобное увлечение гомосексуальной перепиской с обменом эротическими фантазиями по почте, в том числе, электронной, похоже, становится массовым. Это ещё одна из негативных сторон заочных связей через газетные публикации и виртуального общения по Интернету.

Продолжим обзор парадоксов, свойственных гомосексуальности. Пожалуй, самый удивительный из них – стремление людей с болезненной застенчивостью и низкой самооценкой участвовать в унизительном “туалетном сексе” и в анонимных массовых оргиях геев.

Парадоксы интимофобии

В “Интро(миссии)” есть забавный эпизод. На другой день после первой в его жизни гомосексуальной близости, Костя, не меняя своих привычек, загорает и купается в трусах. “Интересно, – думает уязвлённый Дима, – почему он их не снял. Никого ведь рядом нет. Наверно, меня стесняется. Я ныряю, ударяясь лбом о дно, и стаскиваю с него трусы. Гадкие семейные трусы тяжёлым грузом идут на дно. Долго ныряем за ними. Нахожу я”. Обида Лычёва понятна: если его любовник, оставшись с ним наедине, стыдится собственной наготы, значит, полная победа над ним ещё не достигнута, и таким образом, его, Димины, достоинства остаются под сомнением. На деле, однако, всё гораздо проще: Костю никто не надоумил, что одна из главных радостей любви – интимность, включает способность партнёров, не стыдясь и не прячась, любоваться нагими телами друг друга.

Этому не учат ни семья, ни школа. Потому-то большинство супружеских пар вступает в близость в темноте, не раздеваясь догола. Сегодняшние нравы стали посвободнее, но сексолог по-прежнему констатирует отсутствие интимности даже у молодых супругов, воспитанных, казалось бы, на откровенно эротических телепередачах. Муж зачастую отшатывается, если жена попытаться его приласкать после половой близости. Выполнив свой супружеский долг, он торопливо натягивает приспущенные на время трусы, поворачивается спиной к жене и засыпает. Так уж он воспитан (точнее, не воспитан).

Интимности боятся и многие женщины, ведь их воспитывают куда строже, чем мужчин. К тому же они не прочь намеренно прибегнуть к интимофобным приёмам, манипулируя своими мужьями. Пресекая даже самые робкие попытки мужа прикоснуться рукой к её половым органам и соглашаясь на близость с ним не чаще двух-трёх раз в месяц, иная супруга обрекает партнёра на развитие серьёзных сексуальных расстройств. Приписывая мужу “половую распущенность”, подобная жена самоутверждается в роли хранительницы высоких моральных принципов и семейных ценностей.

Можно было бы предположить, что страх перед наготой объясняется обычными дефектами общей и сексуальной культуры. Но, как правило, его корни уходят в невротические переживания подросткового периода. Именно тогда может сложиться ошибочная уверенность мальчика в том, что его член слишком мал, уродлив, что он явно хуже, чем у большинства мужчин. Эти мнимые дефекты отравляют жизнь куда больше, чем иные подлинные болезни. Один из пациентов на третьем десятке жизни всё ещё избегал половой близости и оставался девственником из-за вздутой вены, замеченной им в подростковом возрасте. По его мнению, она безобразно уродует эрегированный член. Казалось бы, этот мнимый недостаток потерял бы своё значение, если осуществлять близость в полумраке. Но даже на это он никак не решится: всё-таки остаётся опасность того, что подруга внезапно включит свет! Боясь “позора”, он предпочитал ограничиться лишь платоническими отношениями с противоположным полом.

Так возникает интимофобия, невротический страх перед интимностью.

У геев гораздо больше шансов впасть в интимофобию, чем у кого-либо. Слыша хулу в адрес “поганых педиков”, они остерегаются ситуаций, способных сделать их девиацию явной. Напомним письмо анонимного корреспондента (А. К.), рассказавшего о муках своего полового созревания: “Я начал бояться разоблачения: стыдился появляться в бане и на пляже; казалось, все видят мою эрекцию и блеск в глазах. Самое ужасное, что с годами страх не проходил”.

Нечто подобное, по-видимому, испытывал и Константин. До встречи с Димой у него не было полной уверенности в собственной гомосексуальности, но то, что ему в окружении нагих мужчин приходилось бдительно следить за предательским поведением своего члена, сомнений не вызывает. Впервые в жизни он мог, наконец, не скрывать эрекции, вызванной близостью нагого юноши. Но даже после серии любовных подвигов, он так и не смог отбросить свою “зажатость”, нажитую с подросткового возраста.

Можно было бы предположить, что с опытом раскрепощённость всё-таки приходит к геям. Ведь трудно назвать стеснительным и робким того, кто отправился в поисках партнёра на “плешку”. Между тем, даже полупорнографические откровения Юри Мэтью Рюнтю (1995) являют миру крайний эмоциональный зажим случайных “голубых любовников”. Их взаимоотношения фальшивы, неискренни и анонимны:

“Вот и парень навстречу. Приятен лицом и со вкусом одет. Без приглашения усаживается. Послушно уступаю ему место на скамейке.

– Я Салли, – представляется он, опуская голову. Его щёки на мгновение вспыхивают и гаснут. Это выдаёт его ложь. Не глядя на меня, он быстро начинает рассказывать о себе. Его слова буквально сыплются на меня.

– Мне двадцать два. Совсем расплылся после двадцати. Становлюсь невероятно толстым. Зеркало доказывает это ежедневно…

На полуслове умолкает. Он поворачивается в первый раз в мою сторону. Печальные глаза смотрят в упор. Я не могу ответить. Уже десять минут, как курю молча. Молчание может показаться грубостью. Я встряхиваю головой. Изображаю деланный интерес. Моя совесть стыдит меня за мой голос, который фальшивит, уши краснеют – это расплата за неискренность. Чувствую, насколько сам себе отвратителен. А он? Разве он другой? Поднимаю виновато глаза. Смотрю на него. Он уклончиво улыбается в ответ. Неискренность – это его нутро. Моё догадливое согласие на секс его устраивает. Он понял, что может со мной делать всё, что захочет. Его рука касается моих брюк. Он оттягивает ремень и пытается залезть в мои плавки. Легко добившись своего, улыбается. Его глаза загораются.

– Ты нашёл, что ожидал? – подмигиваю я.

В ответ – сопение. Он запускает в мои брюки и другую руку. Он до невероятности сконцентрирован. Разговоры ему мешают. Комичность его позы вызывает невольный смех. И вот он заканчивает борьбу с моим ремнём. Встаёт на колени. Я целую его в затылок. Глажу волосы. Я больше не хочу разговоров. Он целиком занят. Его руки приятно теплы. Он чмокает от удовольствия. Всё вокруг стало посторонним. Сейчас он думает только о себе. И он прав. Инстинкт полового влечения победил. Салли слеп. Салли глух. Его губы поспешно всасывают мою плоть”.

От того, что иной Миша-Соска обслуживает не казарму автобата, а отдельного клиента; если он делает это не задаром, а, занимаясь проституцией; если действие происходит не в России, а за океаном, суть дела не меняется. Об этом когда-то сказал Бодлер:

Везде – везде – везде – на всём земном пространстве

Мы видели всё ту ж комедию греха…

Врач расценивает подобное поведение как симптом невротического развития. Похоже, Зосимов прав, говоря, что за развязным поведением геев часто “скрывается их ранимая душа и отчаявшееся сердце”. Тогда, может прав и анонимный корреспондент (А. К.), приписывая их неврозы прямому влиянию гомофобии окружающего гетеросексуального большинства?

Проверим эту версию, обратившись к Евгению Харитонову. Вот, скажем, его рассказ об одном из самых счастливых событий в его жизни. Красивый 18-летний парень, уходя служить в армию, подарил ему половую близость. То был абсолютно гетеросексуальный юноша, осчастлививший гея, живущего по соседству, во-первых, следуя собственному любопытству, во-вторых, исходя из уверенности в своей гетеросексуальной ориентации, и, в-третьих, в знак протеста против гомофобных выпадов в адрес человека, которого всегда уважал. Харитонов оценил это как бесценный дар, но его счастье омрачилось невротическими сомнениями.

“Ахх!

то был редчайший, невероятнейший случай, когда можно было делать поганое дело при свете, и только при свете! Потому что в нём не было ни одного изъяна, ни одной даже поры на носу, ни какой-нибудь ненужной нехорошей полубородавки, ни лопнувшего сосудика, ни родинки не на месте, всё было молодо гладко и сладко, всё было божественно как для кинофильма.

Но вот другой вопрос, что он-то ведь должен был бы закрыть на меня глаза, потому что на мне чего только нет. А он мог на меня спокойно смотреть и ещё целоваться. Значит, что же, у него нет вкуса, что ли? А это уже и его не красит. Не делает чести его чувствам”.

Читатели, никогда не видевшие фотографии Евгения Харитонова, решат, что он был вторым Квазимодо. И ошибутся, поскольку у него самая обычная внешность. Всё дело в комплексе неполноценности, доведенном до крайности. Вспомним, что и молодой человек из ранее приведенного рассказа этого автора, тоже “выдернул свет над кроватью, чтобы кумир не увидел его изъянов”. Похоже, что интимофобия геев объясняется не столько прямой гомофобией окружающего мира, сколько их фиксированностью на незрелых стадиях сексуальности, а также их собственной интернализованной гомофобией.

Интимофобия – тайная пружина многих девиаций. Скажем, эксгибиционист испытывает наслаждение, появляясь вдруг перед незнакомой ему женщиной с обнажённым половым членом. Индивидуальность, даже внешность его случайной “партнёрши” мало волнуют эксгибициониста: главное для него увидеть её испуг.

Чужды интимности и визионисты, подглядывающие за любовными парочками, за обнажёнными женщинами и особенно за теми, кто справляет нужду в общественном туалете. Посредством дыры, проделанной на уровне гениталий и ануса в перегородке, отделяющей женскую половину от мужской, визионист приобщается к зрелищу, вводящему его в транс. Неважно, сколько ему лет и есть ли у него семья: в этот момент он ребёнок, постигающий запретные тайны и объятый страхом разоблачения и возможного наказания. Когда он погружён в мистическое и жутковатое таинство созерцания безликого Женского Начала, ему нет дела до индивидуальности разглядываемой женщины!

Гомосексуалы перещеголяли всех. По меткому выражению поэта Харолда Норса, они превратили туалет в “вонючий храм Приапа”. Здесь можно, отдавая дань собственному эксгибиционизму (если он есть), молча продемонстрировать свои мужские достоинства; можно любоваться чужими гениталиями. И, наконец, можно совершить половой акт с незнакомым партнёром, не обменявшись с ним ни единым словом. Для этого надо лишь воспользоваться отверстием, проделанным в перегородке между двумя кабинками, или, на худой конец, войти вдвоём в одну из них. Взаимные экспектации сужаются до такой степени, что даже у самого отъявленного невротика “выключается” комплекс неполноценности. Анонимность придаёт смелости и расширяет рамки дозволенного, но, конечно же, не даёт чувства счастья. Трудно удержаться от сочувствия писателю, если он, томимый комплексом неполноценности, довольствуется анонимным контактом с мужчиной, находящимся в соседней кабинке общественного туалета. Между тем, он уверяет, что именно такой способ “близости” “в уборной на фоне измазанных стен” является “честной страстью”! “Солдат тебя как следует не видит, и ты, что не надо не видишь”. Никаких лишних слов “после, никакой там тягостной человечности, отсосал и закрыл” дырку обрывком газеты!

Дощатые перегородки – вот защита, с помощью которой партнёры скрывают друг от друга свои мнимые телесные и душевные изъяны. Но, оказывается, эта игра в одни ворота: похоже, у анонимного любовника, о котором мечтает Харитонов, никаких особых дефектов нет. Писатель хочет подарить удовольствие “простому натуральному юноше, просто пришедшему подрочить”. Словом, это себя самого прячет от мира бедный невротик, себя он презирает и ненавидит, о себе сокрушается, подобно Шарлю Бодлеру:

– О Боже! дай мне сил глядеть без омерзенья

На сердца моего и плоти наготу!

Интересно, что когда “голубой люд” на Западе получил, наконец, возможность избавиться от такого антисанитарного и неэстетичного места общения, как общественные туалеты, открыв фешенебельные клубы, это ничего не изменило.

Вот горькие наблюдения одного нью-йоркского гомосексуала (Кантровиц А., Цит. по И. Кону, 1998): “Частные клубы превращались в гигантские мужские туалеты. Одно такое заведение “Славная дыра”, было поделено на кабинки с проделанными в стене отверстиями, через которые можно было заниматься сексом не с мужчиной, а только с его гениталиями. Вся наша с трудом добытая свобода и общинная жизнь приводили нас обратно в объятия отчуждения и одиночества”.

Анонимный групповой секс принимал у геев поистине фантастические формы (по крайней мере, так было до начала эпидемии СПИДа). Афро-американец Сэмюэл Дилэни, писатель и музыкант, так описывает массовый секс на ночной набережной, где находилась большая стоянка автобусов и грузовиков (Цит. по П. Расселу, 1996):

“Обычно к часу или к двум ночи движение грузовиков стихало. В те времена в этих аллеях, ограждённых стенами автобусов – иногда между грузовиками, иногда в кузове, – “кок” переходил из уст в уста, в руку, в зад, в рот, прерывая контакт с другой плотью не более чем на несколько секунд; рот, рука, зад принимали всё, что им предлагалось: когда один “кок” покидал тебя в поисках другого места, другой требовал лишь поворота головы, бёдер, руки не более чем на дюйм, три дюйма”. Напомним, что упоминаемый “кок” (“петух”) – мужской половой член.

Оправдывая столь странное пристрастие к массовому анонимному сексу, геи прибегают к почти мистическим объяснениям, говоря о ритуальном приобщении к Мужскому Началу, к некому надындивидуальному всемирному мужскому братству. На самом деле, речь идёт о специфическом феномене, имеющем вполне материалистическое объяснение и заслуживающем тщательного психологического анализа.

В животном мире аналогов этому явлению нет. Сексуальные забавы одной из пар шимпанзе могут вызвать подражание ещё у одной-двух пар, но вся стая будет заниматься своими делами.

У гетеросексуалов групповой секс обычно связан с унижением “общих” девочек. В гомосексуальном же групповом сексе пассивные партнёры, напротив, вовсе не презираются, поскольку в этой роли попеременно выступают почти все участники.

Разница прослеживается и в порнографии. В гетеросексуальных порнофильмах дюжина участников, вступая в контакты с одной-двумя партнёршами, использует для одновременной имиссии членов, а порой и совершенно посторонних предметов, все естественные отверстия женщин. Часто это сопровождается и более унизительными действиями: групповым мочеиспусканием или дефекацией на “любовниц”. При этом у зрителя всегда возникает впечатление о действиях сплочённой группы, хотя очевидно, что авторы фильма пытались изобразить толпу. Это не случайно, поскольку точно такая же тенденция прослеживается и в реальной жизни. Группа насильников-подростков прикидывается толпой. Так проще заставить молчать жертву насилия и сделать её покорной на будущее. “Ты же прошла через хор (толпу), значит, теперь ты мразь. А если впредь вздумаешь ломаться, растрезвоним о твоих похождениях по всему городу”. Эта фраза взята из подлинного уголовного дела, в котором фигурировала группа подростков. В совершённых ими 52 изнасилованиях, на каждую жертву (это были, в основном, девочки подросткового возраста) приходилось порой по 12 участников. Насилие сопровождалось побоями и глумлением над девочками.

Гетеросексуальные порнофильмы, смакуя в сценах группового секса крайнее унижение женщин, конечно же, играют на садистских струнах зрителей.

В гомосексуальных порнофильмах, изображающих массовый секс, садистские эпизоды, напротив, редки. (Специальные садомазохистские фильмы, в которых актёры щеголяют в кожаных масках и костюмах, а “мучения жертвы” носят весьма условный и театрализованный характер, предназначены для мазохистов). Участники массового секса, снятого в гомосексуальном порнофильме, даже если их не больше 10, воспринимаются зрителями не в качестве группы, а именно толпы, в которой люди хаотично меняются позами и ролями.

Тем самым, выявляется истинная подоплёка такого секса в реальности: речь идёт об известном психологическом феномене деиндивидуализации. Очевидны его невротические корни: комплекс неполноценности и сексуальный “зажим” преодолеваются отказом от собственной индивидуальности. Утратив своё Я, став таким же, как все вокруг, каждый из анонимных участников толпы получает, наконец, полное удовлетворение в обезличенном сексуальном трансе. Сексуальный “зажим”, гиперкомпенсируясь, переходит в свою противоположность, в раскрепощённость, лишённую любых проявлений стыдливости. Подобный феномен эротически возбуждённой деиндивидуализированной толпы смертельно опасен в условиях СПИДа.

Неугомонный Дима, стащив с Кости трусы, утопив, а затем с триумфом найдя их в реке, придал чересчур скромному поведению своего любовника шутовской характер. Это удачный психотерапевтический ход, но ведь и сам “целитель” страдает тем же недугом, только в иной форме. Совершенно очевидно, что если не все, то, по крайней мере, многие гомосексуалы в силу присущих им невротических расстройств нуждаются в помощи врача.

Невротические комплексы, приводящие в отчаяние Харитонова, вполне доступны психотерапевтической коррекции. Надо лишь желать исцеления и иметь волю, чтобы это желание реализовать. Между тем, Харитонов приходит в ужас от самой мысли обратиться к врачу. Один из парадоксов гомосексуальной психологии – ятрофобия (от греческого слова iatros – “врач”), страх перед врачами и ненависть к ним.

Парадоксы “голубой” ятрофоби и (и в скобках о “голубой” юдофобии)

Игорь Кон довёл до сведения врачей тот факт, что представители сексуальных меньшинств боятся их и избегают обращаться к ним за помощью. В этом его бесспорная заслуга, хотя достигнута она с известной долей лукавства и даже недобросовестности. В качестве эпиграфа к одной из глав своей книги Кон взял неполную цитату из Евгения Харитонова: “Какой ужас. Они своим глупым медицинским умом описали наше поведение. А если мы напишем о них, об их чудовищной обездоленной норме; надо закрыть глаза и заплакать, в них не вложено какого-то последнего винтика. Но мы никогда не посмеем их обидеть”.

Лукавство Кона заключается в том, что он оборвал Харитонова на полуслове, создав видимость того, что речь идёт исключительно о врачах. Это неправда. Три последние строчки грустного пассажа объясняют читателю, о ком, собственно, говорит автор: “Но мы никогда не посмеем их обидеть. Потому, что они нас лечат, кормят. Чтобы мы могли праздно цвести и грустить”. Врачи, конечно, лечат, но никого не кормят. Упрёки писателя обращены к сексуальному большинству в целом. “Медицинский ум”, в данном контексте, – не исключительная принадлежность врачей, а способ мышления всех гомофобов, включая и медиков. Большая часть общества считает тех, кто не отвечает стандартам гетеросексизма, ненормальными и биологически неполноценными. Этот факт печалит Харитонова, но он вынужден с ним считаться. И если медико-биологический способ мышления представляется писателю чересчур прямолинейным и категоричным, то ему от этого не легче. За рамками пассажа остаётся невротический комплекс автора: полного оправдания себе он не находит, поскольку будучи христианином, считает гомосексуальность грехом. Отсюда своеобразный надрыв в его словах. Писатель то ли оправдывается в чём-то, то ли близок к тому, чтобы расплакаться. Кстати, говорит он не от лица всех геев и лесбиянок (они-то сами кормят себя!), а лишь тех, кто, по его мнению, “праздно цветёт и грустит”, не производя продукты материального потребления. Он пишет о геях–интеллектуалах и представителях искусства, в первую очередь, о самом себе.

Но как бы ни лукавил Кон, по большому счёту он прав. Врачей Харитонов избегает и боится. Он неописуемо стыдится своей душевной и телесной наготы: “Лучше не лечиться. Не дай Бог, чтобы в вас копались”. Человек, укрывающий свои мнимые телесные и душевные изъяны за дощатыми перегородками общественного туалета, разумеется, панически опасается профессиональной проницательности сексологов. Но были ли у писателя реальные основания для ятрофобии? Может быть, Харитонов опасается намерения врачей лишить пациента–гея его самой драгоценной способности (так, по крайней мере, следует из текстов Харитонова) – испытывать оргазм одновременно с активным партнёром? Это достигается, по признанию писателя, ценой мучительных уроков “голубого” секса: “Как он меня учил? Он меня бил, если я не кончал с ним. И если кончал, – тоже бил. Но я навсегда выучился кончать, когда в меня кончает мужчина”. Подобные опасения ошибочны. Современные сексологи знают, что кардинально сломать сложившийся сексуальный стереотип, изменив к тому же чувствительность эрогенных зон, слишком сложно и в данном случае нецелесообразно. Мало того, забегая вперёд, скажем: поскольку гомосексуальность Харитонова имела врождённый характер, не было никакого смысла её “лечить”. А вот смягчить невротические переживания писателя, нивелировать комплекс его неполноценности, помочь ему с выработкой реалистичных сексуальных ожиданий (экспектаций), было бы и полезно, и возможно. Однако, по всем правилам невротического сопротивления, именно за них он и цеплялся.

Впрочем, ятрофобия писателя не ограничивалась одними сексологами, а распространялась на врачей всех специальностей. Он вёл саморазрушительную жизнь, сводя её смысл исключительно к творческому подвижничеству: “Я каторжник на ниве буквы. <…> Человек, у которого вся жизнь на кончике пера. Всё ради этой точечки…<…> Я сижу как больной, как невольник, как пленник. <…> Я, будущий мертвец”. При всей своей крайней мнительности (“А вот она, моя боль, и вот она, моя смерть. Я уколол палец под самый ноготь скрепкой из тетради. Тут и моя инфекция и смерть как в Кощеевом яйце”), Харитонов считает заботу о собственном здоровье и обращение к врачу чем-то вроде измены писательскому подвижничеству. Для него это нечто вроде “позорного” еврейского “пристрастия к науке и здравого розовощёкого жидовского живучего смысла”.

(Заметим в скобках: как и многие геи–невротики, Харитонов отягощён антисемитскими предрассудками. Здесь не место для подробного анализа “голубой” юдофобии, который потребовал бы специальной главы или даже книги. Может быть, целесообразно дать читателю лишь пару цитат из текстов Харитонова для размышления. Авторский синтаксис сохранён, что требует некоторого напряжения при чтении. Но, в конце концов, читателю уже приходилось иметь дело со стилистическими экспериментами Харитонова.

“Так почему с пионерских лет приходилось больше водиться с еврейскими детьми (с жиденятами). Потому что кое-что было общее. Я был воспитанный мальчик и не уличный. И вынужден был вести себя осмотрительно (со шпаной и любителями поглумится над более слабыми. – М. Б.) чтобы не нарваться на драку и грубость. И если мне что-то не нравилось, я не высказывался прямо чтобы не побили. Значит научился как бы всех понимать в их смысле, свой держа про себя. <…> И с жидами легче было сходится на почве того что не будут с тобой прямо и грубо. Не поставят в неловкое положение когда необходимо ударить в ответ на прямоту”.

В итоге получается, что мифологизированные Харитоновым евреи, подобно ему самому, цивилизованы и гуманны, осторожны и терпимы. Чтобы отмежеваться от них, он считает их космополитичными, лишёнными саморазрушительного надрыва и самозабвенной тяги к творчеству. Правда, в этом пункте Харитонов допускает явное противоречие: отказывая в гениальности поэзии Пастернака, он считает самым великим писателем всех времён и народов другого еврея – евангелиста Иоанна.

В противовес к враждебным выпадам в адрес евреев, авторское отношение к татарам граничит с любовью. Правда и в этом случае речь идёт о мифологизированных татарах.

“Нас возбуждают кривоногие свирепые татары.

Миг нестерпимой красоты!

но не говорить с ними на одном языке а то и начнёшь думать как они <…>

он мне провёл по губам я понял сердце остановилось <…> я умер он спокойно остановил палец мне на губе я без сил согласился коснулся сказал “да” языком не дыша и он меня сдвинул в ноги и я взял ему”

Прослеживается очевидная связь между интернализованной гомофобией с интимофобией и национальными предрассудками Харитонова. Мифологизированные им евреи слишком похожи на него, и поэтому он проецирует на них собственные мнимые и подлинные грехи, дефекты, изъяны. Кроме того, Харитонов считает евреев слишком проницательными и способными распознать то, чего он сам стыдится и в, то же время, о чём с немыслимой откровенностью пишет в своих сочинениях (в том числе и для евреев!). Машинописный текст заменяет ему откровения на стенах общественных уборных. То, что невозможно сказать с глазу на глаз, он доверяет бумаге. И в то же время, его творчество – душевный стриптиз, настолько исповедально напряжённый, что не имеет ничего общего с порнографией. В этом уникальность Харитонова.

Мифологизированные же автором татары, которым он приписывает сугубую свирепость и кривоногость, душевно далеки от него. И тут уж совсем другое дело! Таких можно и не стесняться.

Словом, в силу своей интимофобии Харитонов обречён на одиночество, как с русскими, так и с мифологизированными им татарами и евреями: “дружество убьёт роли там надо чтобы всё было более или менее просто и правдиво, а здесь всё дело чтобы в гриме и полутьме потакать ему в мужестве, <…> я сонный и хмурый скорее выпроваживал его за дверь досвидания до нового фюрера”).

Но вернёмся к основной теме. Как уже говорилось, “голубая” ятрофобия вызвана опасением, что врачи способны распознать скрытые невротические комплексы и фобии геев. При этом наблюдаются и индивидуальные вариации враждебности к врачам, как, скажем, у Лычёва.

На протяжении всей своей армейской службы он вёл непрестанную войну с врачами. Он симулировал тяжкие недуги; медики ему, разумеется, не верили. Поведение Димы характерно для демонстративных (истероидных) личностей и потому легко узнаваемо. Как только он появлялся в кабинете, врачу сразу становилось ясно, с кем он имеет дело. Все попытки обмануть медиков были обречены на неудачу. Вопреки этому, Дима прибегал к медикаментозным средствам, способным нанести его здоровью непоправимый вред. Своё явное поражение в состязании с врачами он упрямо не замечает. Ему нечем похвастать, ведь своей цели он так и не достиг, прослужив в армии “от звонка до звонка”. Врачи возились с ним, спасая от пневмонии, выводя из сумеречного истерического состояния, выправляя нос, сломанный в драке, словом, лечили его по-настоящему, не рассчитывая услышать от своего пациента хотя бы единое слово благодарности.