Текст книги "Гордиев узел сексологии. Полемические заметки об однополом влечении"

Автор книги: Михаил Бейлькин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц)

(Трудно удержаться от анализа странной гомофобии Петрова, вызывающей у интеллигентных людей недоумение. Однажды в беседе с журналистами на радио “Эхо Москвы”, он заявил, что побывавшие на его концерте “никогда больше не станут слушать музыкальную порнографию нынешних эстрадных певцов и, тем более, не пойдут в гей-клубы”. Один из журналистов тут же заметил: “Вы ошибаетесь. Я сам однажды был свидетелем, как группа молодёжи после вашего концерта прямиком направилась в гей-клуб”. В ответ послышался весёлый смех участников передачи и невнятное клекотание пианиста. Реакция присутствующих в студии показала, что они верно угадали болезненный характер нелепой, на первый взгляд, фразы Петрова. В самом деле, какая связь между эстрадными певцами–гетеросексуалами и геями? Разгадка очевидна: Петров отлично знает, что величайшие пианисты ХХ века Святослав Рихтер, Владимир Горовиц, Леонард Бернстайн, Бенджамин Бриттен были гомосексуалами. Ставя знак тождества между посетителями гей-клубов и “безголосыми” пошлыми поп-звездами, пианист как бы возвышает себя и над бездарями, и в то же время, над своими гениальными гомосексуальными современниками. Прискорбно, конечно, но гомофобия талантливого маэстро с головой выдаёт его невротическую зависть, “комплекс Сальери”).

Если оставить в стороне источающих ненависть гомофобов-экстремистов, то большинству населения присуще менее демонстративное, но вполне ощутимое неприятие и осуждение гомосексуальности. При этом речь идёт о самом факте “половой инаковости”. За редким исключением, распределение ролей партнёров во внимание не принимается. Болезненная гримаса появлялась на лице одного моего знакомого при одном лишь упоминании об однополых пристрастиях его кумира великого актёра С. Однако, о способе их реализации, активном или пассивном, он, разумеется, не задумывается, считая каждый из них в равной мере постыдным и недостойным гения.

Этот извечный гомофобный фон по типу ксенофобии (ненависти к чужому) настраивает сексолога на пессимистический лад. Отличия в мироощущении гомо– и гетеросексуалов, обусловленные биологическими особенностями головного мозга тех и других, включают разницу в восприятии запахов, зрительных образов и иных эротических сигналов; в выборе критериев красоты; наконец, в эмоциональном восприятии произведений искусства, книг и кинофильмов. Эти различия извечно разделяют их на два неравных лагеря. Даже в периоды максимальной терпимости к геям, гетеросексуальное большинство их всё-таки недолюбливало и презирало. В античном мире осмеивались кинеды или катамиты (слова-синонимы античной эпохи, обозначающие пассивных гомосексуалов, в том числе промышляющих проституцией). Но критики метили, в основном, в их партнёров и покровителей. Этот приём сохранился до наших дней. Деление геев на два сорта – активных и пассивных – часто служит целям психологической защиты гомофобов. “Достойнее” презирать “пассивных педерастов”, чем открыто признаваться в ненависти ко всем представителям сексуальных меньшинств. Принцип дихотомии: “ Разделяя, презирай!” служит фиговым листком, маскирующим гомофобию.

Именно в этом ключе понятен образ мыслей самого Ц. Его ссылки на бинарную систему – ничто иное, как рационализация. Наличие биологических механизмов, определяющих однополое влечение, признаётся им лишь у пассивных, но никак не у активных “ядерных” гомосексуалов. Полагая, что он жалеет пассивных геев, Ц. серьёзно уверяет, что бранное слово “петух”, относящееся к ним, произошло “от ассоциации с петушиным гребнем тех борозд на спине пассивного партнёра, которые появились при анальном сексе в результате укусов и грызущих движений активного партнёра. Такие борозды называются “гребнем”, а их обладатель – “гребнем”, “петухом” и т. д. Делается это для того, чтобы отметить и выделить таким образом пассивных педерастов из общей массы заключённых”. Замечу, что, участвуя во множестве судебно-медицинских экспертиз, я повидал немало насильно нанесенных специальных татуировок, клеймящих тех, кого принудили в “зоне” выполнять пассивную половую роль. Однако, ничего, что хотя бы отдалённо напоминало жуткий “гребень”, якобы образующийся на месте укусов, мне никогда не попадалось. Рассказы о нём, как и миф, о том, что “в зоне” принято грызть отнюдь не сияющую чистотой спину пассивного партнёра – фольклор лукавых уголовников, предназначенный доверчивым филологам. То, как некритично принял Ц. вымысел об особом уродстве “петухов”, выдаёт его подсознательное презрение к ним.

Если Ц. – гомосексуал, то его тактика вдвойне ошибочна, хотя и типична для геев. Не отдавая себе в том отчёта, они надеется, что, отмежевавшись от пассивных гомосексуалов, смогут вопреки собственной “ядерной” гомосексуальности, оградить себя от гомофобии и обрести уважение окружающих. Подобная позиция сродни предательству. Уголовники доводят “петухов” до самоубийства; подростков “опускают” в молодёжных асоциальных группах; с уст хулиганов не сходит брань в адрес “пидоров”, а Ц. подставляет под удар гомофобов “катамитов”! Даже если русский язык и адаптирует этот неудобоваримый термин, геям от этого легче жить не станет.

Между тем, противоречия, которые бросаются в глаза при анализе послания Ц., в значительной мере разрешаются, если принцип дихотомии (деления на две части) в половых взаимоотношениях дополнить принципом континуума (непрерывности). Кинси исследовал континуум в соотношении гомо– и гетеросексуальной активности. Мы же выстроим континуум сексуальных ролей, активной и пассивной, выбрав в качестве объекта исследования поведение Андрея “Рембо”. Рассказывая о своём свидании с греческим дирижёром, юноша отметил, что заранее рассчитывал в этой встрече на пассивную роль. Его ожидания оправдались, но затем старший любовник предложил юноше самому быть активным партнёром в анальном сексе. А если бы грек поступил иначе? Получив своё в сексе, он мог бы сказать: “Finita la commedia” и выпроводить гостя из своего гостиничного номера. Так поступил бы гетеросексуал, практикующий заместительную гомосексуальность; гомосексуал-невротик, осуждающий собственную девиацию; начинающий любовник, не вполне освоивший техники однополого секса; наконец, обыкновенный эгоист. Сцена свидания приобрела бы иной характер, чем тот, каким он был в действительности, но даже и в таком случае Андрея вряд ли можно зачислить в пассивные гомосексуалы.

Скажем больше: однажды он влюбился в гетеросексуального юношу. Разумеется, он не стал принуждать партнёра, вступившего с ним в транзиторную однополую связь, к пассивной роли: тот не захотел бы и не сумел бы её реализовать. С иными партнёрами Андрей, напротив, выполнял лишь активную роль, даже не стремясь к этому. Наконец, юноша порой отдавался партнёру в анальном сексе, а тот удовлетворял его фелляцией. Дело в том, что к пассивной роли в анальном акте способны и готовы не все и не всегда. Но возможно ли измерить сравнительную активность или пассивность каждого из партнёров в такой асимметричной близости? О дихотомии: “активный партнёр – пассивный партнёр” в поведении Андрея говорить не приходится.

Приобретя способность к половым контактам с женщинами, Андрей ещё больше расширил континуум своих сексуальных возможностей. В этом пункте взгляды Ц. находят своё полное подтверждение: сомневаться в активности юноши в гетеросексуальной связи и, тем самым, в росте его престижа не приходится! Но именно пример Андрея демонстрирует, как оторваны теоретические выкладки Ц. от реальной жизни. Если, начиная с первой главы книги, портрет Андрея–“Рембо” передан верно, то читателям должно быть очевидно: престиж юноши в глазах геев и гетеросексуалов определялся его обаянием, открытостью, незлобивым и весёлым нравом, отсутствием психопатических черт, яркой внешностью, наконец. Менее всего он зависел от соотношения активных и пассивных ролей в континууме его гомосексуальной активности.

Зато дихотомия: “активный партнёр – пассивный партнёр” в полной мере наблюдается в уголовной среде и в подростковых гомофобных группах, где ни о какой свободе выбора, и, следовательно, о реализации индивидуального континуума половых ролей не может быть и речи. Однако и здесь есть свои нюансы. Надо учитывать, что заключённые, презирая и ненавидя “опущенных пидоров”, чётко выделяют тех, кто относится к этим изгоям доброжелательно. Уголовники смертельно боятся быть уличёнными в подобном “грехе”, караемом изнасилованием. Страшно: а вдруг “опустят” тебя самого; потому-то они люто терроризируют “гомиков”. Чем сомнительнее социальный статус того или иного заключённого, тем больше он измывается над “пидорами”, вне зависимости, вступает он или нет в половую связь с ними. В уголовной среде, следовательно, дихотомия “активный партнёр – пассивный партнёр” приобретает своё значение лишь в контексте более важной дихотомии: «“уркаганы” – “опущенные”», отражающей социальный статус уголовников и заключённых.

Послание Ц. ценно тем, что высвечивает главный парадокс интернализованной гомофобии: геи впадают в неразрешимое противоречие, сверяя свою собственную роль и роль возможного партнёра с гетеросексистскими нормами, принятыми в гомофобных сообществах и царящими в уголовной среде. Это парализует свободу самовыражения геев, ограничивает континуум их половых ролей, делает невозможным выбор партнёра, соответствующего их предпочтениям, а то и вовсе лишает их способности вступать в близость.

Интернализованная гомофобия и акцентуация характера

Это особенно часто случается, когда гомосексуальность сочетается, как у Лычёва, с акцентуацией характера. Та же закономерность наблюдалась у Аскольда.

Клинический пример. Аскольд, студент московской консерватории, впервые появился в сексологическом кабинете в возрасте 20 лет. Будущий музыкант проводил летние каникулы в отчем доме в Челябинске. Решив подлечиться во время отдыха, он обратился за помощью ко мне.

При первом посещении юноша жаловался на невозможность половой жизни. По его словам, спонтанные, ночные и утренние эрекции были у него абсолютно нормальными, но при попытках ввести член во влагалище возбуждение тотчас исчезало.

Свою гомосексуальность, не вызывающую у меня сомнений и к тому же подтверждённую психологическим тестированием, пациент с деланным возмущением отрицал. Уличив его в явных противоречиях, я попросил Аскольда, если он намерен лечиться, говорить только правду. При последующем посещении юноша сознался в своём достаточно богатом гомосексуальном опыте, но заявил, что впредь хотел бы ограничить свою половую жизнь только женщинам. Заметим в скобках, что вопреки своим первоначальным жалобам, носящим камуфлирующий характер, до обращения к сексологу он не сделал ни единой попытки сближения с представительницами прекрасного пола.

Половую жизнь Аскольд начал достаточно рано, в 17 лет, причём на первых порах мог выступать как в пассивной, так и в активной роли. Его никто не соблазнял, партнёров он легко находил сам, “снимая” их в туалетах и на “плешках”. По мере обретения Аскольдом гомосексуального опыта, его член проявлял всё большую строптивость. Вопреки страстному желанию юноши, в последнее время активная роль из десяти встреч с различными партнёрами удавалась ему не чаще одного раза. От чего это зависит, Аскольд не знает. Однажды он зашёл в общественный туалет одновременно с другим молодым человеком, оставившим свою подружку ожидать его на улице. Мгновенного обмена взглядами было достаточно, чтобы оба уединились в одной кабинке и сделали друг другу фелляцию. Но это был счастливый для него случай. В следующий раз при встрече с новым партнёром ему пришлось довольствоваться лишь пассивной ролью. Единственным видом удовлетворения полового инстинкта, в котором его член продолжал безотказно служить своему хозяину, оставался онанизм.

Эндокринные железы, половые органы, простата и система кровообращения оказались у Аскольда в норме. Сексуальное расстройство юноши вписывалось в рамки его истерии. Проблемы пациента были вызваны интернализованной гомофобией и его крайней завистливостью. Аскольд завидовал всем: гетеросексуалам, обладавшим возможностью выгодной женитьбы; гомосексуалам, обладавшим большими, чем у него, размерами члена и более яркой внешностью; женщинам, которым не надо играть активной роли в сексе; каждому, кто был способен испытывать радость во время половой близости. Подобная завистливость сочеталась с удивительным высокомерием и в то же время с рабской зависимостью от чужого мнения. Однажды, например, он заявил, что в последние годы в музыкальных кругах столицы к Альфреду Шнитке относятся скептически. Я возмутился:

– По-моему, его концерт для альта с оркестром, симфонии, да и всё его творчество – одна из вершин мировой музыки!

– Вы слишком консервативны в музыкальном плане, – снисходительно обронил Аскольд.

Разумеется, он не сказал бы этого своим преподавателям, ведь подобное заявление свидетельствует об одном из двух – либо о некомпетентности студента консерватории, либо о его чёрной зависти к гению композитора. Я убеждён в справедливости второго предположения.

Аскольдова зависть – не просто черта его характера. Она имеет невротический характер, причём её накал тем сильнее, чем дальше Я-идеал юноши отстоит от реальности. Корни этой беды уходят в раннее детство, когда мальчика, крайне привязанного к матери, отвергали его более независимые сверстники, сплочённые мальчишескими интересами. Завидуя им, он утешал себя тем, что судьба предназначила его служению музыке и к занятиям, недоступным примитивному пониманию его обидчиков. Как утверждал пушкинский Сальери: “Нас мало избранных”. В дальнейшем арсенал приёмов психологической защиты пополнился увлечением эзотерическими тайнами буддизма.

Чем старше становился юноша, тем менее его желания совпадали с действительностью. В сексе этот разрыв приобрёл столь явный характер, что игнорировать его стало невозможно. В своих мечтах Аскольд видел себя половым гигантом, покоряющим с одинаковой лёгкостью и мужчин, и женщин, извлекающим максимальные выгоды из любовных связей как с теми, так и с другими. На деле же всё было иначе, и реальность, неприемлемая для невротичного юноши, выбивала почву у него из-под ног. Как только он видел парня, более привлекательного, чем он, с более выраженными половыми признаками, чем у него, его самооценка стремительно падала вместе с эрекцией. Чем выигрышнее с гомосексуальной точки зрения был любовник, чем большую радость принесла бы связь с ним кому-то иному, тем большую зависть к нему испытывал Аскольд, и тем невыполнимее оказывалось его желание играть активную роль в сексе. Мало того, одна мысль, что его возможный партнёр окажется более активным сексуально, чем он сам, немедленно подавляла эрекцию у пациента. Возник заколдованный круг: завистливость Аскольда, накладываясь на его комплексы, порождённые интернализованной гомофобией, приводила к коитофобии, которая усиливала комплекс неполноценности и тем самым утяжеляла все звенья невротической цепи.

Чтобы выздороветь, невротик должен увидеть свои проблемы по-новому, в той или иной мере разделив точку зрения лечащего врача. Насколько нереалистическим был подход к ним у самого Аскольда, свидетельствует весьма любопытный факт. До обращения в Центр сексуального здоровья, он лечился у московского андролога, даже не думая посвящать его в тайну собственной гомосексуальности. “В конце концов, раз плохо работает половой член, то пусть лечат именно его!” Судя по справке, выданной пациенту, врач лечил его “эректильную дисфункцию”. (Увы, Аскольд не одинок. Врачей-андрологов, которые даже не упоминаются в перечне медицинских специальностей, становится всё больше. Сейчас в стране множество мужчин, которым приклеен этот невразумительный диагноз! С таким же успехом можно диагностировать “дисфункцию дыхания”, не утруждая себя выяснением, о каком заболевании лёгких идёт речь – о хроническом бронхите, астме, пневмонии или о раке!).

Принять точку зрения сексолога на болезнь, в завистливых глазах Аскольда было равносильно признанию собственного поражения; унизительным доказательством “победы” более умного и волевого, чем он, “противника”. Всё это стало настолько непереносимым испытанием для него, что юноша предпочёл отказаться от лечения. Он даже предпринял попытку попросту избавиться от собственной сексуальности, поскольку она не подчинялась его желаниям.

Разумеется, такой поворот событий свидетельствовал и моей временной профессиональной неудаче. В этом убеждало письмо, полученное из Москвы, на которое Аскольд вовсе не рассчитывал получить ответа (он даже не дал обратного адреса). Одно лишь желание владело им – отомстить врачу за мнимые обиды, полученные в ходе лечения. Аскольд писал, что в последнее время занимается йогой с одной-единственной целью – подавить собственный половой инстинкт:

“Сексуальность хорошо воздействует на нижнюю чакру мулат-хару, но она – самая низшая ступень моей энергии, и я знаю теперь, как можно очистить её и без секса. Сахаджа-йога – это единственное, что даёт мне самообладание реально, хотя я ещё не приобщился к океану высшей любви в полной мере. Слишком уж много во мне энергетической грязи, отсюда все мои физические и психические аномалии”. <…> А вот и мстительная критика в адрес врача: “Вы наделены интеллектом, излучающим чистую, но холодную энергию. Вы склонны обосновывать всё земной логикой, но ведь существует и высшая истина – любовь вне пола, вне тела, вне компетенции медицины”.

Как тесно переплелись в этом письме чувство собственной неполноценности и самоуничижения с высокомерными претензиями на обладание высшей истиной, с завистью и мстительностью. Как торжествовалась победа над “примитивной” человеческой натурой! Где уж сексологу, погрязшему в материализме, понять эзотерические тайны йоги! Я отнёсся к “победе”, одержанной моим корреспондентом над собственными инстинктами, с недоверием, и оказался прав.

Несколько месяцев спустя, с наступлением новых каникул, строптивый пациент вновь появился в Центре сексуального здоровья с твёрдым намерением довести лечение до конца. Выяснилось, что сахаджа-йога не решила его проблем. Как ни прикидывался Аскольд йогом, запросто сбрасывавшим свои “грубые астральные оболочки во время медитации”, он оставался истериком, остро нуждавшимся в постоянном подтверждении собственной сексуальной привлекательности. Поэтому он забыл о провозглашённом им ранее тотальном отказе от секса, предпочтя ему привычную пассивную роль в гомосексуальных связях. В этом Аскольд преуспел, добавив к случайным туалетным знакомствам постоянную связь с молодым, красивым и незаурядно одарённым в сексуальном плане любовником-актёром. Чувствуя себя послушной игрушкой в объятиях мастера, студент завистливо мечтал о реванше, о том, что когда-нибудь они с любовником навсегда поменяются ролями.

При возобновлении лечения был выбран путь, наиболее приемлемый для пациента, мечтающего о реванше. Ему была подобрана доза простагландина Е, которая обеспечивала эрекцию, достаточную для полового акта. Аскольд должен был выполнить лишь одно условие: реализовать гетеросексуальную близость. Ведь он сам обратился к врачу с требованием наделить его способностью к половой жизни именно с женщинами! Условие он выполнил, и окрылённый успехом, убедился, что брак для него вполне реален. На этом все его контакты с женщинами прекратились. Зато молодой человек с удвоенной энергией пустился в гомосексуальные похождения, благо, ему стала удаваться активная роль, сначала с введением препарата, а потом и без него, с помощью усвоенных им приёмов аутотренинга. Разумеется, Аскольд по-прежнему оставался невротиком, но он хотя бы избавился от коитофобии. Это смягчило его чувство зависти и ненависти к партнёрам и прояснило перспективы дальнейшего лечения пациента: отказ от невротического промискуитета, усвоение принципов равноправного партнёрства, словом, избавление от интернализованной гомофобии.

Медицинские аспекты совращения

Эпизод совращения Лычёвым 15-летнего Валерия удобно пересказать в передаче Льва Клейна. Это делается с тем, чтобы в полной мере продемонстрировать насколько они оба, и Лычёв, и Клейн, ошибаются в оценке мотиваций полового поведения партнёров.

“Опытный соблазнитель Дмитрий Лычёв рассказывает о том, как будучи солдатом, соблазнил 15-летнего школьника из присланных на допризывную подготовку. Брошенные начальством, они гоняли в футбол. В бильярдную беседку, где убирался солдат, горевший похотью, зашёл белобрысый мальчишка Валерка. «Блики от костра летали по его юношескому лицу, грязному от сегодняшних футбольных сражений»”.

Солдат стал учить его играть в бильярд. “Фонарь, тускло освещавший внутренности беседки, молча наблюдал, как я, показывая самые простые удары, беззастенчиво лапал мальчишку. <...> Валерка увлечённо постигал азы игры, в то время как мои руки сновали в опасной близости его лобка”. Появилась бутылка джина. “Юношу не пришлось уламывать попробовать джин <...> Глаза его налились теплотой и негой после второй дегустации огненного напитка”. Солдат завёл разговор о женщинах, красочно расписывая свои воображаемые удачи с “тёлками”.

“– Кстати, на этом столе это и было. Слушай, а ты никак возбудился...

Я схватил Валерку за возбудившийся кончик <...> От стыда за своего хозяина оголивший головку и зардевшийся, как переходящее красное знамя в углу. Смущённый Валерка наблюдал за моими руками, проявляя чудеса терпеливости. <...> За сей подвиг я немедленно вручил юноше переходящее знамя. Но не то, что валялось в углу – своё. Вернее только древко. Зато горячее и толстое. Потные холодные ладони бережно сжали его. Мы встали в полный рост, Валерка – сильно шатаясь. <...> Руки наши не покидали флагштоки друг друга. Это не могло длиться вечно – я чувствовал скорое приближение финиша. И, сам от себя подобного не ожидая, бухнулся пред Валеркой на колени. Самая маленькая его конечность была вмиг поглощена ненасытной ротовой полостью. <...> Непропорционально большие “производители семени” трудились в ударном темпе. Это я понял через минуту, когда семя горячим фонтаном оросило нёбо. Я глотал, а оно всё хлестало артезианским колодцем. Колодец высох только после взрывов на втором десятке”.

А вот конец всей истории: “Валерка не мог или не хотел говорить. Этот податливый нежный юноша неожиданно превратился в грубого неотёсанного мужлана. Сквозь пелену …тумана “до него дошло, что только что он поимел дело с настоящим пидаром. Даже вафлёром назвал, за что тут же получил сильную затрещину. Заплакал. Пьяные слёзы скатывались по разрумянившейся мордашке. Достигали подбородка, где их и ждал мой язык. Поцеловать себя так и не дал. Мотивировал тем, что я у него сосал. Мне стало скучно с ним. Сразу. В один миг. Задув свечки, я грубо вытолкал его на улицу”.

Историю совращения Валеры Клейн подытожил фразой: “Наученный горьким опытом, этот больше не поддастся на соблазн. Но даже если в подобных случаях произойдет повторение, и оно ещё не означает увлечённости”.

Ограничившись этой сентенцией и отказавшись от детального анализа поведения обоих участников происшествия, Клейн совершил ошибку. Ведь он поставил перед собой сложную и важную задачу: выяснить, кто подаётся гомосексуальному совращению, а кто остаётся равнодушным к чарам даже самого опытного искусителя. Чтобы уточнить, какие психосексуальные особенности лежат в основе готовности к совращению, а какие определяют “сопротивление материала” (по меткому выражению Клейна), надо разобраться с мотивацией поведения, как Валерия, так и Лычёва.

Клейн уверен, что совратительский зуд последнего объясняется вынужденным половым воздержанием (“солдат, горевший похотью”). Взаимоотношения Димы с Алексеем, Аликом, Борисом, грозным ефрейтором и Костей вполне убеждают в ошибочности подобного объяснения. Известно также, что от идеального партнёра Дмитрий требует несколько непременных достоинств: тот должен быть сильным молодым мужчиной, способным оградить своего любовника от опасностей и тягот армейской жизни. Очевидно, что Валерий в подобную схему никак не вписывается. Так, по крайней мере, думает читатель. Однако истерическое восприятие Лычёва способно преобразить реальность до неузнаваемости. Он видит и ощупывает “непропорционально крупные яички” подростка (иными словами, они кажутся ему “переполненными спермой”). Он глотает невообразимо обильный эякулят (“артезианский колодец”), извержению которого, кажется, не будет конца. На самом деле, всё это лишь плоды истерического воображения, весьма далёкие от реальности. Размеры яичек не зависят от количества спермы. Объём эякулята у 15-летнего мальчика обычно около 1,5-2 миллилитров, составляя что-то около половины чайной ложки. “Потоки спермы”, о которых взахлёб повествует фантазёр Дмитрий, – это объём в 8-10 миллилитров, что бывает лишь при очень тяжёлых воспалительных поражениях простаты и придатков яичек. С чего бы это у 15-летнего мальчика, который и половой близости-то, скорее всего, ещё не имел, который не болел ни гонореей, ни хламидиозом мочеполовой сферы, вдруг такой тяжкий воспалительный процесс?

Лычёв обманывает и себя, и читателей. При этом его фантазии имеют вполне очевидный смысл: Валерию приписывается всё тот же неизменный “спермотоксикоз”. Тем самым Лычёв убивает сразу двух зайцев: он причисляет своего любовника-подростка к категории “взрослых самцов”, и в то же время, превращает его в двойника того мальчика, с которым связаны сладкие воспоминания давно ушедших лет. (В интервью, опубликованном в Интернете, Дима рассказал о своём первом партнёре, любимом друге детства, которого ему удалось совратить во время школьных каникул).

Между тем, реальный, а не вымышленный Валерий, – обычный подросток, одержимый идеей стать “настоящим мужчиной”, приобретя соответствующие мужские формы поведения. Он и к солдатам-то затесался, чтобы побыть в среде “настоящих мужиков” и поднабраться от них мужественности.

Вначале Лычёв безукоризненно играет роль бывалого воина, отличного бильярдиста, который при всём своём восхитительном мужестве не пренебрегает только что приобретённым младшим другом, поит его джином, посвящает в свои сексуальные мужские тайны. Валерик, счастливый от всего этого, даже не замечает, что их взаимная мастурбация как-то не очень вяжется с поведением двух взрослых мужчин. Сказалось двойное опьянение: алкоголем и радостью общения на равных с “настоящим мужиком”. Последовавшая за всем этим фелляция открыла горькую правду: его предательски обманул “пидар”, замаскировавшийся под “настоящего мужика”. От нестерпимой обиды подросток даже заплакал.

Тут дело не только в гетеросексуальной ориентации Валерия. Она, разумеется, в целом определяет характер его поведения, но в данном эпизоде на первое место выходят стандарты подростковой гомофобии. Прогноз Клейна о том, что Валерий будет впредь попросту избегать гомосексуальных ситуаций, представляется чересчур оптимистичным. Безответственное поведение Лычёва – не столько прививка против гомосексуальности, сколько мощный катализатор гомофобной ненависти. Лычёв поступает по принципу: “После нас хоть потоп!” Скорее всего, если кто-то из гомосексуальных сверстников ошибочно примет Валерия за “голубого” и откроет ему свои чувства, он будет не просто отвергнут, а жестоко избит.

Но всё это когда ещё будет, а пока получил пощёчину сам Валерий. За что? За то, что морально он оказался сильнее своего искусного соблазнителя. За то, что он сумел не поддаться отработанным приёмам психологического манипулирования. За то, что Лычёву уже никогда не вернуть своего прошлого, не отягощённого невротическими комплексами и интернализованной гомофобией. За то, что Валерий ткнул носом своего случайного любовника в парадоксальную реальность: чем интенсивнее навязчивые поиски всё новых и новых партнёров, тем острее чувство собственной неполноценности. Лычёв всегда будет зависеть от знаков чужого одобрения, и никто не способен дать ему чувство собственного достоинства.

Видеть всё это Дмитрию непереносимо. Потому-то он и не угадал потенциальную силу сопротивления своего малолетнего противника. “Такая неверная оценка людей, – заметила когда-то психоаналитик Карен Хорни (1993), – объясняется не его невежеством, недостатком ума или неспособностью к наблюдениям, а его навязчивыми потребностями”.

Болезненное (на грани подавления инстинкта самосохранения) пренебрежение правилами осторожности – симптом всё той же невротической слепоты. А если бы в бильярдную зашёл посторонний? Вполне могла бы последовать драка, гауптвахта (как это было незадолго до этого с другом Дмитрия) и смерть от рук тамошних охранников, недавно зарезавших Олега.

Отчасти повезло и Валерию, ведь если бы в момент минета их застиг бы, скажем, Алик, садистский напарник Дмитрия, то дело могло бы закончиться не простым обманом, а насилием и тяжким попранием подросткового стремления стать настоящим мужчиной.

Подобная психическая травма выпала на долю одного из персонажей романа венесуэльского писателя Мигеля Отеро Сильвы “Когда хочется плакать, не плачу”. Два 15-летних подростка, Викторино и Крисанто Гуанчес, в своём стремлении стать “настоящими мужчинами” приняли участие в вооружённом ограблении, после чего сами оказались жертвами насилия со стороны своих подельников.

“Бандиты ушли с добычей, оскорбляя рассвет пьяной икотой, они забыли в доме фонарь, оставшийся гореть среди пустых бутылок. Крисанто Гуанчес лежал, вытянувшись, в тёмной луже, израненный и окровавленный. Богохульства его возносились прямо к небесам, он не смог перенести зверских пыток, жуткой и непрерывной боли, его едва не придушили.

Крисанто Гуанчес, истерзанный и опозоренный, не вспоминал больше ни о чём, не обращал никакого внимания на сострадательные уловки Викторино. Его едва не придушили, его измяли, он не смог выдержать. И теперь он не сводил с потолка безразличных мёртвых глаз”.

Полученная психическая травма, судя по роману, мучила изнасилованного бандитами Крисанто до конца его дней. Разумеется, гомосексуалом он не стал.

Ради справедливости отметим, что Лычёв причинил Валерию гораздо меньший ущерб, чем вполне гетеросексуальные насильники подростку, подавшемуся в бандиты. Главный же вывод, очевидный из обеих историй: ни в случае, если совращение кончается оргазмом, ни, тем более, когда изнасилование сопровождается исключительно болью и страхом, смена гетеросексуальной ориентации на гомосексуальную не происходит.