Текст книги "Гордиев узел сексологии. Полемические заметки об однополом влечении"

Автор книги: Михаил Бейлькин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)

Вопреки логике, Дима борется со “спермотоксикозом” не столько эвакуируя, сколько поглощая сперму. Порой его половое возбуждение принимает и вовсе странные формы. Вот, скажем, он попал в переделку, некстати опрокинув миску с супом.

“Врезался в огромного ефрейтора. Уже остывший суп растёкся по его ширинке. <…> Всё-таки счастье, что супы быстро остывают. И несчастье, что ефрейтор на голову выше и на два плеча шире меня. От его удара ефрейторские лычки превратились в мерно кружащиеся звезды.

– Вы посмотрите, чё этот пидар сделал! <…>

Юра встал между мной и ефрейтором, похлопал, любя, его по плечу и сказал, что я новенький и порядков не знаю. Ответный поток ласковых слов в мой адрес я слушал уже издали. Сообразил, что лучше спастись не то, чтобы бегством, просто быстро уйти.

“Нет, ты так долго здесь не протянешь”, – начал я диалог с самим собой. И ведь красивый, зараза! Что-то последнее время меня потянуло на здоровых мужиков. Грубой силы хочется. Лоб от удара болит. Да-а, кулачище какой огромный. Да и в штанах не намного меньше. Когда суп его хозяйство подмочил, я успел заметить, уворачиваясь от второго удара, что орудие имеет один из наибольших за всю историю войск химзащиты калибров.

<…> Я залез в кабинку туалета. Их там три, но мне сразу приглянулась последняя. Там щеколда самая крепкая. С первым мановением руки перед глазами возник ефрейтор. Вот он тащит меня за волосы, я почти не отбиваюсь. Закрывает дверь кухни, бросает меня на хлеборезку. Расстёгивает штаны, упирается в предусмотрительно оголённую задницу. И резко входит. И выходит. И опять входит... И мне уже хорошо. Я не заметил, как погрузил в себя четыре пальца”.

Иными словами, чем большую угрозу представляет мужчина, тем больше у него шансов вызвать половое возбуждение у Дмитрия. Дело доходит почти до галлюцинаций (богатое воображение типично для истерика), сопровождаемых терзанием ануса.

Чтобы понять этот странный психологический выверт, вернёмся к началу “(Интро)миссии”. Мы застали героя в критический момент его жизни. До сих пор судьба улыбалась ему. Его опекала мама, разделяющая уверенность сына в его одарённости и недюжинных способностях. Тем большей неожиданностью для обоих стал его провал на приёмных экзаменах в институт, повлекший за собой призыв в армию. Армейская служба ассоциировалась у Димы с адом (нестерпимыми казались тяготы солдатской службы; необходимость вести себя по-мужски; соседство с провинциалами, чуждыми и враждебными утончённому москвичу; угроза дедовщины и т. д.). Надежду сулили лишь расчёт на комиссование “по болезни” и на определённые выгоды и преимущества, связанные с выбором влиятельного любовника-покровителя. Собственно, секс у Димы всегда ассоциировался с выгодой, даже когда он общался с девушками. “Мне до 16 лет нравилось быть с ними в постели, но я искренне не понимал, почему я должен был за ними ухаживать, водить в кино за свои деньги и т. д. Мне хотелось как раз обратного. Нечто потребительское сидело во мне: я тебя трахаю, ты меня и корми. Именно поэтому продолжительных романов не получалось”.

Став солдатом, Дмитрий почувствовал себя “маленьким никому ненужным ребёнком” (это в восемнадцать-то лет!). Ему нужен был защитник и Бог. Если отдаться “Адонису”, то в награду за полученное удовольствие тот преобразит солдатский ад в рай, сделает реальным воскрешение Димы из его армейского небытия. Недаром Адонис – бог умирающий и воскресающий, в честь которого древние греки устраивали священные празднества, сопровождаемые оргиями с храмовыми проститутками и, возможно, гомосексуальными актами. Если жертвенный юноша, отдаваясь богу, упадёт в вонючую лужу вагонного туалета, то искренность его жертвы станет ещё очевиднее, а награда – закономернее. И действительно, сильные руки “Адониса” подняли “ребёнка” и уложили его в постель.

Разумеется, “Адонис” вряд ли реален. Скорее всего, он – символ, грёза Димы, выпившего водки, вручённой ему на дорогу любящей мамой. На подобные фантазии истеричный юноша щедр и скор (вспомним его воображаемое изнасилование разгневанным ефрейтором).

Ошибочность системы психологической защиты, избранной Лычёвым, становится очевидной в эпизоде с Алексеем. В силу склонности к авантюрам и в соответствии с законом “накопления полового инстинкта”, тот не прочь вступить в гомосексуальный контакт с Димой. Вот только защищать его от гомофобного гнева сослуживцев он не намерен. С подачи Алексея все солдаты приходят к единодушному решению – попользоваться “пидаром” не зазорно, но чтобы он не забывался, его нужно держать в чёрном теле и бить.

Дима, вновь прибегая к психологической защите, пускает в ход целый набор самооправданий, обличая “носителей люмпенского сознания, не понимающих своего счастья”.

Прозрение пришло после встречи с Олегом, его давним знакомым по московским “голубым” компаниям. Попав в армию, тот повёл себя подобно Диме, и попался, застигнутый во время акта сразу с двумя совращёнными им партнёрами. “Как и я, он остался один против стаи волков. Бывшие любовники рассказали, что это он их совратил, и отделались только двумя сутками тяжёлых работ. Олега отправили на десять суток на гауптвахту. Это были только пятые сутки, но Олег уже многое успел повидать. Слух о том, что приедет пидар, намного опередил его. Когда он вошёл в камеру, все преступное население было наготове”. Олег рассказал Диме, что попал во власть девяти солдат, прошедших Афганистан. Они зверски насилуют и избивают его. Опасаясь за свою жизнь, Олег попрощался с другом.

“Дня через четыре по отделению прошёл слух, что в местный морг привезли пидара, который сам себя зарезал. Хотел, наверно, у кого-нибудь пососать, да на кой чёрт он кому нужен. Каким образом он нашел холодное оружие на гауптвахте, никто не знал. Свинья везде грязь найдет. Пидар тоже.

Да, это был он, Олег. Я узнал его по описанию парня, который «помогал его разгружать». Это был конец. Я не помню, что я делал. Помню только, как заломили руки и голос дежурного врача: «Что, служить надоело? К мамке захотелось?»

...Туман. Открываю глаза и ничего не вижу. Только туман”.

Иными словами, Дмитрий впал в сумеречное истерическое состояние, из которого вышел спустя лишь двое суток.

Объяснить такую невротическую реакцию нетрудно. Основной причиной её развития стало внезапное осознание Димой ложности выработанной с годами психологической защиты, призванной оправдывать его неуёмный гомосексуальный промискуитет. Напомним, что Лычёв руководствуется весьма противоречивой “логикой”:

Во-первых, “спермотоксикозом” страдают все, а потому все стремятся к заместительной гомосексуальной активности; надо лишь знать “на какой козе к кому подъехать”.

Во-вторых, у него, Димы, особая миссия. Он призван приносить радость тем, кто по своему невежеству пока ещё не ведает собственного счастья.

В-третьих, такое призвание связанно с непрестанной сменой партнёров (не лишать же кого-то счастья!).

В-четвёртых, его гомосексуальное подвижничество альтруистично. Награда в виде привилегий при этом как бы отступает на второй план, но, разумеется, она не ставится под сомнение никем и никогда.

В-пятых, постоянная охота на партнёров расценивается как поиски настоящей любви, к которой Дима якобы абсолютно готов. Дело за малым – ему остаётся лишь найти объект, достойный этого высокого чувства.

Нетрудно заметить, что все эти рассуждения являются лишь рационализацией.

Сексуальное бескорыстие Димы – миф. Ни о каком его “половом подвижничестве” и альтруизме говорить не приходится. Не столько он нужен своим “клиентам”, сколько они необходимы ему. В основе его охоты за партнёрами лежат не поиски мнимых или реальных выгод от связи с ними и даже не “спермотоксикоз”. Диме нужны постоянные доказательства собственной сексуальной привлекательности; именно их он ищет в своих бесконечных похождениях, нелепых и опасных.

Между тем, такое поведение грозит обернуться смертью. Дима чудом избежал её. Сделанный им донос на Алексея, неосторожно похваставшего ножом, спрятанным в тумбочке, спас Лычёва от гауптвахты и от тамошних охранников – “афганцев”. То, что там оказался не он, а Олег – чистая случайность. Главное же, почти каждый из тех, кто истязал Олега, а потом и зарезал его, всегда был желанным объектом сексуальных устремлений Димы, его потенциальным богом. Не приходится сомневаться в том, что, однажды, шагнув навстречу новому “Адонису”, Дима обречёт себя на гибель.

Ситуация тем парадоксальнее, что бурно переживая убийство друга, Лычёв сам, оказывается, ходит в любовниках у некоего Алика и называет своим богом садиста и убийцу. При этом он гордо именует себя “первой леди отделения”. Соблазнив наивного новобранца Толю, мечтающего о реализации своего гомосексуального влечения, он отдал его на потеху Алику, и сам принял участие в истязаниях. Дима и не скрывает садистской подоплёки сложившегося “любовного трио”: “Толику было очень плохо. Настолько, что он не мог сидеть. Мы превратили его зад в кровоточащий кусок сырого мяса, сами того не заметив”.

Подобные садистские фантазии (разумеется, не стоит верить в подлинность всех деталей этой сценки!) – не редкость в откровениях Лычёва. Солдату Борису, недавно перенесшему тонзиллэктомию, после операции даже рот открыть трудно. Тем не менее, Дмитрий радостно сообщает: “Скинув с себя штаны, я взгромоздился на Борьку. Приподняв его голову, вогнал ему по самые гланды. Вернее, дальше, так как гланды вырезали. Малыш аж взвыл от боли”. Вряд ли это сообщение правдиво (такая экзекуция могла бы привести к кровотечению и даже к шоку), но сам характер фантазий и поступков героя книги говорит о многом.

Садизм Димы не случаен. Готовность служить бесчисленным партнёрам, выпрашивать у них, унижаясь, сексуальные подачки имеет свою оборотную сторону: появляются неосознанные мечты о мести, которые реализуются по мере возможности.

Внезапно постигнув и осознав всё это, Дмитрий впал в сумеречное состояние.

Но, разумеется, как это свойственно истерии, прозрение было недолгим, точнее, мгновенным. В противном случае книга называлась бы иначе. Интромиссия – введение полового члена. Поставив в скобки часть слова, Лычёв намекает на свою особую миссию полового просветителя, бескорыстного (или почти бескорыстного) пропагандиста гомосексуальных идей и ценностей, дарителя радостей и счастья. Словом, он вернулся к своей привычной психологической защите.

Беда Димы в том, что он страдает комплексом неполноценности и неосознанно презирает себя. Погоня за “мужиками” носит аддиктивный навязчивый характер, являясь симптомом невроза. И психологическая защита, и бесконечные поиски любовников объясняются низкой самооценкой Лычёва, как автора, так и героя книги.

Кстати, отметим, что обе эти ипостаси Димы в чём-то идентичны, но во многом они и разнятся. Автор донельзя приукрасил своего героя, приписав ему доблести многих литературных персонажей. Он одновременно и Казанова, и Джеймс Бонд, повергающий в страх стаю врагов осколком разбитого графина, и сверхвыносливая берлинская проститутка по кличке Железная Кобыла из романа Ремарка. Автор же признаётся в собственной “фригидности”: “В постели я люблю мозгами”. (Половая холодность – обычная черта истерического характера).

В подобных несовпадениях проявляются невротические комплексы автора “(Интро)миссии”. Как бы то ни было, лечение у сексолога пошло бы на пользу обоим Димам, как реальному, так и литературному. Но тут мы сталкиваемся с новым непреодолимым противоречием: Лычёв боится и ненавидит врачей. Он паразитирует на их доброте и долготерпении, морочит им голову на протяжении всех лет армейской службы, но честно поведать хотя бы кому-то из них о своих проблемах ему не под силу.

А если ошибка Димы лишь в том, что он недооценивает гомосексуальных партнёров, предпочтя им “натуралов”? Не зря же зреет его протест против гетеросексуальных гонителей (впрочем, с достаточной долей самоиронии): “Козлы! Морды жирные, а всё туда же! Больные! Им бы лишь с бабами потрахаться, только об этом и разговоры. <…> Не пойму одного. Почему Мать-природа штампует их в таком количестве. Таких тупых, недалёких. Хотя ясно, почему они такие. Потому, что идут штамповкой, по конвейеру. А нас, педиков, Природа-мать делает вручную, поштучно, долго корпя над огранкой. Именно поэтому мы такие классные. Достаточно сравнить часы ручной работы и гонконговскую штамповку, которой разукрашены руки моих сопалатников. То же самое и люди. Партии животных и единицы тех, на ком весь этот мир держится. Фу, аж противно. Что-то я зарвался, на Ницше стал похож. Хотя нет, у него он один центр Вселенной, а по мне – землю вертят педики”.

Настораживает, правда, презрение, с каким Дима вспоминает “педовок” и своих прежних многочисленных “лаверов”. Но, может быть, жизнь сделала его более зрелым и готовым к серьёзному чувству при встрече с “голубым” избранником? Обсудим этот вопрос позже.

Пока же заметим, что даже садомазохистские фантазии Димы не наделяют его какой-то особой “зловещей сущностью”, несопоставимой с грехами гетеросексуалов. Его невротическое развитие типично для геев и связанно с интернализованной гомофобией. На взгляд врача, психотерапевтическая коррекция его полового поведения вполне возможна, тем более что на протяжении всей книги, вопреки цинизму автора, подспудно чувствуется его стремление к любви. Возможна и самокоррекция, достигаемая осознанием собственных психологических проблем, например, в процессе творчества. В интервью, опубликованном в Интернете, Лычёв признаётся, что существенно изменился после того, как написал свою “(Интро)миссию”. Его половое поведение утратило прежний аддиктивный характер; появился постоянный партнёр, с которым они живут в Праге; практика промискуитета почти сошла на нет. Эти перемены к лучшему – лишнее свидетельство того, что в периоде работы над книгой Лычёв страдал неврозом, интернализованной гомофобией.

“Голубая” гомофобия

Напомним, что в основе половой неуёмности автора “(Интро)миссии” лежат известные невротические механизмы. Это, во-первых, тревога и чувство враждебности, исходящей из окружающего мира. Они толкают Диму на поиски возможных защитников: “Вадим меня уест. Надо поговорить со Стасом. Я его уже хочу. Заодно и защитой заручусь. Отдамся непременно. Как только, так сразу”. Во-вторых, неверие в себя принуждает его искать доказательств собственной значимости извне. Каждое новое удачное совращение подтверждает в его глазах наличие сексуальной привлекательности, недюжинности ума, умения манипулировать людьми.

Временами Дима заявляет, что влюблён в кого-то, в Костю, например, своего соседа по госпиталю. Поначалу новый любовник расценивается как былинный герой, оснащённый мечом-кладенцом (так восхищённо оценивает Дима габариты полового члена Кости). Чуть позже он и вовсе возводит любовника в ранг бога: “Мой бог купается в реке. Я уже люблю его”. И вдруг наступает совершенно неожиданное и необъяснимое охлаждение: “И я его не люблю”.

Чем вызваны эти психологические кульбиты? Отчасти тем, что по ходу совращения выявилась гомосексуальность Кости. В соответствии со здравым смыслом, Лычёву надо бы обрадоваться такому открытию. Ещё бы, красавец и богатырь, чьи мужские повадки и спортивность так отличают его от презираемых Димой “педовок”, оказался “своим”, способным понять вкусы гея и разделить его желания!

Между тем, Дима отреагировал на гомосексуальное преображение Константина невротическим (истерическим) раздвоением сознания. Поначалу он старается не замечать самых очевидных фактов. Эротическое возбуждение Кости, вызванное разговором об их “сексе втроём” с братом аптекарши, Лычёв расценивает почему-то как реакцию “изголодавшегося” гетеросексуала. Совершенную самоотдачу юноши в его первой в жизни однополой близости (немыслимую для гетеросексуала), Дима объясняет лишь его исключительной сексуальностью и “спермотоксикозом”. Костя, действительно, талантлив в сексе и наделён сильной половой конституцией. Но главное в другом: он наконец-то реализовал свои давние “голубые” мечты.

Лычёва же собственная активная роль в половой близости с любовником обескуражила и охладила. Признания совращённого юноши в любви он воспринимает критически: “Врёшь, дурашка, это не любовь. <…> Просто хочется парню, и всё тут. Прекрасно знаю, отдайся ему завтра аптекарша, и он думать обо мне забудет”. Дима лукавит; он давно смекнул, что аптекарша не отдалась Косте лишь потому, что тот её об этом и не просил. Секс с ней не соответствует характеру его половой ориентации. Частью своего раздвоенного восприятия Лычёв отдаёт себе в этом ясный отчёт. С садистским наслаждением он уличает любовника в гомосексуальности. “Мучается!” – злорадно замечает он, выбалтывая при этом полное понимание происходящего. Ведь Алексей (солдат, которого застали с Димой в душевой) нисколько не переживал бы на месте Кости. Вступив в половой акт в качестве пассивного партнёра (из любопытства и в силу своего авантюрного характера), он пропустил бы “разоблачения” Димы мимо ушей. Слишком уж уверен он в собственной гетеросексуальности, твёрдо зная, что геем ему никак не стать, в каких бы формах ни практиковались его однополые связи. Костя же с детства привык осуждать свои гомосексуальные фантазии; потому-то он поначалу так удручён фактом, что его худшие опасения в отношении самого себя оправдались.

Впрочем, автор армейских мемуаров вскоре замечает, что Костя не только смирился с тем, “что он педик, но и начинает этим гордится”. И тут же, словно не замечая нелогичности подобного перехода, вновь сулит партнёру гетеросексуальное благополучие: “Ты женишься и станешь самым счастливым человеком на свете!”

Так же раздвоено воспринимает Дима и свою собственную роль в их любовной связи. Он донельзя гордится Костиной половой неутомимостью, безмерно преувеличивая её в силу своей истерической природы. Такое преувеличение несёт определённую смысловую нагрузку: если любовник способен совершать в постели геркулесовы подвиги, то, следовательно, он, Дима, того стоит. “Если уж такого супермена мне довелось заарканить, значит, я и сам парень не промах!” И тут же, в обход всяческой логики, позабыв всё сказанное прежде, Дима напрочь перечёркивает столь ценную для него мужественность Константина: “Я ставлю его в позу кочерги. Пусть уезжает от меня женщиной. Констанцией”.

Нелепость мотивации собственного поступка и примитивность игры слов “Константин – Констанция” прошли мимо внимания автора “(Интро)миссии”. Костя же, чистая душа, даже и не подозревает, что его только что безжалостно вычеркнули из списка мужчин. Распознать мстительные чувства, вложенные Димой в половой акт, ему и вовсе не дано.

Недоумевают и читатели: бесконечная погоня Димы за “сексуальными гигантами”, доставляющая ему массу болезненных ощущений, хоть и нелепа с точки зрения здравого смысла, всё же может быть объяснена его комплексом неполноценности. Но зачем же при этом поливать любовников грязью?!

Вот, скажем, описание полового акта с Денисом, обладателем члена устрашающей величины: “Я сидел в машине и лизал Дениса под «Бурные воды» Дитера Болена. Музыка способствовала минету, оставалось только ждать этих самых бурных вод, которые звал своим педерастическим голоском Томас Андерс. <…> Денис привстал, развернул меня и по сантиметру принялся запихивать свой килограммовый бифштекс. «Ю май хард, ю май соул», – стонал Томас Андерс, когда меня разрывали на части. Да, эта штука вполне способна вынуть из меня хард и вывернуть наизнанку соул. В глазах потемнело. Диск «Модерна» заканчивался. Вспомнив, что Денис начал с первой песней, и кончает сейчас на последней, я сообразил, что эта образина торчит во мне уже больше получаса. <…> Боясь упасть, я сел на импровизированную кровать и не заметил, как провалился в пустое пространство”. Словом, Дима “вырубился”. Погнавшись за острыми ощущениями, он нарвался на пытку, которой сам же и не выдержал.

Прояснится ли суть этого эпизода, если читатель узнает, что прежде чем стать “образиной” и потенциальной “шлюхой”, Денис был объектом восторженного поклонения Димы, соединяя в одном лице две ипостаси: гиганта и античного бога? Что, поскольку он служит связистом, то ассоциируется с Гермесом, вестником богов? Как проводник душ умерших, этот бог сродни Адонису. Член Дениса так велик, что ассоциируется с жезлом Гермеса–Меркурия. Поначалу Дима даже не решается отдаться новому богу: “Прости, Денис, но я не смогу”. И всё же жертва принесена и награда (“невиданный доселе кайф”) получена. Увы, подобно Косте, очень скоро “Гермес” был низвергнут. Его божественный жезл, недавно вызывавший у Димы радостное изумление и религиозный экстаз, стал нелепым “килограммовым бифштексом”.

Всё дело в том, что “любовные” увлечения Лычёва непременно складываются из двух фаз: вначале обожествления, а затем развенчания и унижения любовника. Само по себе это не ново: любовь часто сопровождается разочарованием. Другое дело, что у большинства людей охлаждение наступает постепенно и воспринимается ими как грустная, а порой и трагичная утрата. Писатели положили немало сил, чтобы исследовать психологические корни угасания любви. Скажем, творчество Франсуазы Саган посвящено, в основном, именно этой теме.

То, как нелогично и неумело описана смена обеих фаз “любви” Лычёвым, симптоматично. Дело не в том, что автор далёк от знаменитой француженки по уровню мастерства. Главное в другом: обе фазы его увлечений так скоротечны, так изначально предопределены и взаимосвязаны, что почти невозможно провести грань между ними.

Этот феномен имеет своё психологическое объяснение.

Повторим: в силу своего невротического развития Димы ищет доказательств собственной значимости не в себе, а в достоинствах любовников. Обожествление партнёра (так же, как и непомерное преувеличение его полового могущества) – невротический способ смягчить комплекс собственной неполноценности. Но и развенчание любовника, ниспровержение недавнего бога, служит той же цели. Потребность в самоутверждении отчасти реализуется обесцениванием окружающих. Дима презирает еврея, соседа по палате, приписывая “жидёнку” малые размеры члена, хотя тот и не думал показывать свои гениталии кому бы то ни было. Он втихомолку издевается над “старпёрами” – пожилыми пациентами, злорадствует по поводу смерти одного из них, вовсе не зная его. Лычёву необходимо, чтобы число презираемых им людей неуклонно пополнялось; поводом же к этому может служить что угодно.

Любовная история закончилась тем, что Дима при расставании даёт Косте вымышленный адрес и ложный номер телефона. Совершается тройной обман: Лычёв вводит в заблуждение любовника, читателей и, главное, себя самого. Разобравшись, в конце концов, в его психологических вывертах, Костя с горечью убедится в том, что поверил эгоисту и истерику, погрязшему во лжи. Такой вывод, справедливый, увы, для весьма многочисленной прослойки геев, огорчит юношу. Другое дело, что, сделав своё грустное открытие, он всё же вряд ли станет гетеросексуалом. Так уж устроен мозг “ядерного” гомосексуала.

Подведём итоги: Дима, объясняя своё любовное охлаждение заурядностью гетеросексуального партнёра, на самом деле имеет в виду нечто прямо противоположное – “разоблачённую” гомосексуальность Кости. Гей, даже наделённый сказочной половой силой, презирается и потому не может служить Диме гарантом его полноценности (такова уж невротическая логика мышления, свойственная интернализованной гомофобии). При всём том, ошибкой было бы считать, что Лычев отвергает свою гомосексуальную идентичность.

Подобный парадокс возник отнюдь не в наши дни. Бессчётны варианты его проявления. Судя по любовным посланиям и в какой-то мере по творчеству великого Микеланджело Буонарроти, он, боготворя красоту и мужественность, всякий раз обрекал себя на любовь к тому, кто был его антиподом. Парадокс: гомосексуал, который из всех возможных объектов способен полюбить только гомофоба!

Он всё-таки встретил мужчину, который терпел его любовь, не женясь до 38-летнего возраста. Томмазо Кавальери, возможно, с благодарностью читал посвящённые ему сонеты:

Своею волей весь я в вашей воле,

И ваше сердце мысль мою живит,

И речь моя – часть вашего дыханья.

Но был ли молодой человек способен полюбить гомосексуала? К тому же, прояви он чувство однополой любви по-настоящему, это немедленно вызвало бы охлаждение к нему Микеланджело.

Повторим: вопреки уверениям Димы о том, что он безмерно горд собственной сексуальной ориентацией и вразрез с его же концепцией об исключительной роли геев в прогрессе человечества, истории с Костей и с другими любовниками – гомо– и гетеросексуалами, выявляют его интернализованную гомофобию. Именно она заставляет его презирать не только “педовок”, но и всех тех, кто соглашается на близость с ним. Вот скажем, презрительная и ложная оценка, которую он даёт своим партнёрам: “Я уверен, что при удачном стечении обстоятельств те же Ромка, Боб или Денис могли стать в Москве отъявленными шлюхами”.

Словом, в психологии “любвеобильного” Димы находят себе место презрение к людям, интернализованная гомофобия и даже такой малопочтенный предрассудок, как антисемитизм. Лычёв использует секс для самоутверждения, для поисков покровителей, даже для мести. Вот только с одним феноменом он не знаком вовсе: любить кого бы то ни было Дима не способен.

Дихотомия и континуум в полоролевом поведении

Постичь суть интернализованной гомофобии помогает послание, полученное мной от Ц. Этот незнакомец прочитал опубликованные в Интернете главы моей книги и удостоил их критическим разбором, кстати, очень полезным для автора:

«Вы стараетесь не замечать дихотомию между активным и пассивным партнёром. “Гомофобии”, то есть ненависти к гомосексуализму в целом, без разделения участников на активного и пассивного, нет и быть не может”. <…> То, что Вы называете “гомофобией”, это лишь проявления насилия по отношению к пассивному партнёру с целью его унижения.

Половая дифференциация мозга может привести лишь к “ядерной” гомосексуальности по пассивному типу. Это не относится к тем, кто при стопроцентном отсутствии интереса к женщинам обладает сильной половой конституцией и является активным гомосексуалом. Вероятно, данный тип гомосексуального влечения не обусловлен дефицитом андрогенов и не имеет биологического основания. <…>

Подростки – “ядерные” гомосексуалы опасаются не столько гипотетического раскрытия своей сексуальной ориентации, сколько потенциальной возможности быть вовлечённым в половые отношения в качестве именно пассивного партнёра. <…>

Под “интернализованной гомофобией” Вы, вероятно, понимаете некий культурный стереотип, приобретённый “ядерным” гомосексуалом в результате социализации и требующий от него презрительного отношения именно к пассивной, рецептивной роли при гомосексуальном контакте. Но ведь это не гомофобия в классическом понимании! Возможно, правильнее было бы назвать это явление катамитофобией, презрительным отношением именно к пассивному партнёру в сексе».

Итак, Ц. полностью разделяет концепцию дихотомии, противопоставляющую активных геев пассивным. К первым гетеросексуальное большинство относится якобы терпимо и даже уважительно, вторых оно презирает. Усвоив подобную бинарную систему, подростки-гомосексуалы боятся, что их принудят в сексе к пассивной роли. Так, по крайней мере, думает Ц. Отсюда следует его предложение: заменить термин “гомофобия”, в том числе и “интернализованная”, более “точным” термином – “катамитофобия”, отражающим ненависть общества не ко всем, а лишь к пассивным гомосексуалам.

Для пущей убедительности Ц. ссылается на мою книгу, но допускает при этом целый ряд ошибок, свидетельствующих, что его концепция – ничто иное, как система психологической защиты, выстроенная им на основании хоть и общепринятой, но весьма спорной концепции.

В самом деле, где же он мог прочесть, что дефицит зародышевых андрогенов обязательно приводит к формированию гомосексуальности пассивного типа? И возможно ли выделить особый “пассивный“ тип геев? Специальная главка в моей книге посвящена тому факту, что “ядерная“ гомосексуальность вполне может сочетаться с сильным типом половой конституции. Кроме того, слабый её тип вовсе не обязательно проявляется пассивной ролью в сексе. Просто такому индивиду мало доступны сексуальные эксцессы; он позже начинает и раньше заканчивает свою половую жизнь; его психика менее устойчива к действию факторов, угнетающих эротическое желание, и т. д. Словом, выводы Ц. о разной биологической природе активной и пассивной гомосексуальности в корне неверны.

Ошибочно и его утверждение, что подростки – “ядерные” гомосексуалы боятся вступать в половую акт в пассивной роли. Если обратиться к подростковым и юношеским переживаниям геев, во множестве представленным, например, в сборниках Джека Харта (Hart J., Цит. по Л. Клейну, 2000), становится очевидным, что почти все они мечтают о пассивном партнёрстве в однополой близости (хотя, разумеется, возможны и исключения из этого общего правила). Можно лишь добавить: чем сильнее половая конституция “ядерного” гомосексуала, тем жарче его фантазии как о рецептивной (пассивной), так и об активной роли в сексе; тем интенсивнее мастурбация, которой они сопровождаются.

Ц. не замечает, что оценки, основанные на дихотомии: “презираемый пассивный партнёр – уважаемый активный”, в повседневности меняются самым парадоксальным образом. Казалось бы, пассивные геи должны боготворить своих активных любовников. Но на примере Лычёва можно убедиться, что это отнюдь не так. Гетеросексуалы, дающие Диме самые недвусмысленные доказательства своей активности в сексе и вовсе не помышляющие о пассивной роли, приравниваются им к презираемым “педовкам”. Вначале он безмерно преувеличивает сексуальную мощь очередного любовника, обожествляя его, но тут же низвергает своего бога. Между тем, кое-кто из его активных партнёров питает к своему пассивному любовнику искреннее уважение (Лычёв – натура нестандартная). Налицо “дихотомия навыворот”, никак не соответствующая бинарной гендерной системе Ц., но зато чётко отражающая парадоксы, порождённые интернализованной гомофобией.

Ц. полагает, что гомофобии в целом (без учёта дихотомии на активных и пассивных геев) нет в природе. Так ли? Разве Новохатский и Еникеева ненавидят и боятся лишь пассивных, а не всех “выродков-гомосексуалистов”, обвиняя их, в частности, в том, что они насилуют гетеросексуалов, то есть выступают именно в активной роли? Неужели гомофобного пианиста Николая Петрова интересует сексуальная роль обличаемых им “извращенцев”? В интервью, данном журналу “Родительское собрание” (Петров Н., 2003), он говорит о своих страхах перед геями и о своей ненависти к ним, отнюдь не разделяя их по признаку активности или пассивности: “Количество извращенцев на квадратный метр свободной площади растёт в нашей стране семимильными шагами. Не за горами время, когда в подавляющем большинстве случаев семейными парами будут называться Семён Иванович с Иваном Петровичем. <…> И это означает не только перспективу вымирания населения, но и преступление перед Богом”.