Текст книги "Мишкино детство"

Автор книги: Михаил Горбовцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Ребята громко рассмеялись.

– Ты не так сказал, надо было – «прах тебе, прах тебе», – заметил Мишка.

– Прах-чертах! – недовольно передразнил его Афанас и продолжал: – Но это были только цветики – ягодки впереди. «А не стащил ли где, – думаю, – этот камень дядька Лексаха, а цены ему не знает? Надо пойти в город попытать». Дождался воскресенья – и в город. Расспросил, где могут купить. Говорят, пойди в часовой магазин. Захожу. Вижу, сидит старичок. На одном глазу что-то вроде большого наперстка. Голову скривил, будто боднуть кого хочет, и шильцем копает в часах. Сидят еще три парня – должно быть, ученики, что ли. Тоже в часах копаются. Ну, я к старичку. «Не купите, – говорю, – драгоценный камень?» Он наперсток с глаза снял и говорит: «Покажи». Показываю. Подошли ребята, его помощники. Повертел, повертел старичок и говорит своим ребятам: «Этот хрусталь он, богохульник, – это я, значит, – не иначе как в соборе с паникадила стащил. Придется его, – говорит, – в полицию направить». Я божиться, креститься. Говорю: «Дядька Лексаха из Киева привез». А он пальцем грозит, не верит. «Ты нам, – говорит, – очков с Лексахой своим не вставляй». И здоровому парню: «Отведи-ка, – говорит, – его в полицию». Я в ноги. Не тут-то было! «Я, – говорю, – отдам его вам даром». А он говорит: «Стекла у нас своего много, ворованного не берем».

Ведет меня парень, за рукав держит. Доходим до базарной площади. Я как рванусь – да в народ, да по-за возами, да в какой-то переулок! А сзади – крик, гам: «Лови, держи, чугунок украл!»

Ребята, напряженно следившие за рассказом, не выдержали и взорвались хохотом.

– Хороши смешки! – покрутил Афанас головой. – Опомнился я только за городом. Гляжу, а половины правого рукава нет – наверно, в руке у парня остался. Ноги посбивал. Пить хочется, как волку… Вот какую муку мне пришлось принять через твой волшебный камень, – закончил Афанас, щелкнув Мишку по лбу.

Ребята смеялись и хвалили Мишку, так ловко обманувшего Афанаса.

Мишка же был хмур. Он даже не улыбнулся.

– Ты ж сам говорил, – угрюмо сказал он Афанасу, – что есть камни по сто тысяч.

– Верно, есть. Только они знаешь где? – Афанас глянул на Мишку и ответил: – В шкатулках у богачей. И вот тебе мой совет: как подрастешь, наймись к какому-нибудь богачу кучером или батраком, присмотрись, где у него шкатулка с камнями, выбери потемней ночку, шкатулку подмышку – да и будь таков… А те камни, что в сказках, – то не камни, а одна брехня.

– Как же ты потом поступил с ним? – спросил Афанаса кто-то из ребят.

– Поступил я вгорячах необдуманно. Мне бы надо было сбыть его ребятам. Они бы за него мне все отдали, что ни спросил бы. А я по дурости пришел домой, положил его на наковальню, взял десятифунтовый молот да как ахнул – так он на тысячу огней и рассыпался.

С последними словами Афанаса в душе Мишки будто погасла какая-то теплая искра.

Ребята еще долго рассказывали разные житейские случаи. Но Мишка их не слушал. Ему хотелось плакать.

Огорчение

Все лето Мишка приставал к матери с вопросом: «Когда мы пойдем в школу записываться?» И каждый раз мать говорила: «На следующей неделе». Но шли недели, а матери все было недосуг. И только дней за пять до начала ученья, перед самым Успеньевым днем, она повела наконец Мишку в Осинное.

Школа Мишке понравилась: большая, краснокирпичная, железом крытая.

Оторопь взяла, когда сторожиха повела их в комнату заведующей школой Татьяны Никаноровны. Но голос у Татьяны Никаноровны оказался простой и приветливый, а сама она такая молодая и красивая, что оторопь сразу прошла.

– Вот, Татьяна Никаноровна, привела к вам своего меньшего, последнего… Будьте ему матерью: если надо, и за чуб скубните или на гречку коленями поставьте, – сказала мать.

– Что вы, что вы!.. Мы и без этого обойдемся…

– А как же вы с ними справляетесь?

– Справляемся… А сколько ж ему, вашему последнему, лет? – спросила учительница.

– Восьмой. В ноябре будет восемь.

– Так его еще рано в школу… И потом, он у вас такой хиленький. Пусть годик еще погуляет, – сказала Татьяна Никаноровна, сочувственно оглядывая Мишку.

– Не хочет вот… В одну душу твердит: пойду да пойду учиться… Он-то уже и читать и писать умеет… Мужикам газеты, басни читает…

– Филипп научил?

– А кто его знает. Он как-то сам, незаметно то возле Саньки посидит, то возле Филиппа.

– От Саньки-то он вряд ли чего мог перенять, а вот способнее вашего Филиппа я еще школьников не видала.

– Да он и этот, – показала мать на Мишку, – должно, по Филиппу пойдет.

– Это хорошо, если пойдет. Но в этом году принять его не могу… Приедет инспектор, увидит, что маленький, и непременно спросит, сколько ему лет. А приказ запрещает принимать детей, если им к началу ученья не сровнялось восемь лет.

Мишка почувствовал, как все сразу переменилось в Татьяне Никаноровне: и голос стал неприятным, сухим, и сама она совсем не такая красивая, как показалось вначале.

– Ваньку Федотова вон приняли, – сказал он с обидой в голосе. – А Ванька мне ровесник.

– Ваньку… Ваньке восемь лет сровнялось еще в марте, – возразила Татьяна Никаноровна.

– Я молитвы знаю, стихи… – цеплялся Мишка.

– Ну и молодец, если знаешь. Вот еще годик погуляешь, укрепишься как следует, тогда и приходи в школу.

– Да уж примите его. Ну двух там месяцев нехватает, – сказала мать, взглянув на страдальческое лицо Мишки.

– Не могу. У меня и комплект больше, чем надо, набран.

– Ну что ж, сынок, пойдем, – взяла мать Мишку за руку. – Видно, придется следующего года ждать.

Мишка вырвал руку и опрометью выбежал из школы.

– Небось, если богатые были бы, приняла бы… – говорил он матери сквозь рыдания.

– Ну, ясно, если бы помещиками были, то приняла бы, – согласилась мать.

– Когда так, я не буду совсем учиться. И книжки в печку брошу.

– От этого никому, а тебе только будет плохо, – сказала мать.

– И пусть будет плохо! – упорно твердил Мишка.

…Небо безоблачно. Горячо палит августовское солнце. Но по желтым пятнам, которые изредка пропрядывают в темной зелени садов и в буйных зарослях огородов, чувствуется приближение осени. По боковским огородам навстречу к Мишке бежит сияющий его друг Митька. В правой руке у него западня, в левой зажат щегол.

– Во, гляди, какого щегла поймал! Двенадцать перьев в хвосте! Вот ей-богу… Посчитай, если не веришь, – сказал Митька, подавая щегла.

Но Мишка даже не взглянул ни на друга, ни на щегла.

– Да ну его, того щегла… – сердито, сквозь зубы процедил он.

Мать поняла, что сейчас все немило Мишке и потому бесполезно его увещевать.

Но пройдет некоторое время, обида уляжется, и у Мишки вновь появится и любовь к жизни и тяга к книжкам.

И она была права.

Желанный день

Пролетела зима, быстро отцвела весна, иссякла летняя жара, и вот снова незаметно подступает осень.

Завтра начнутся занятия в школе. В этом году Мишку записали без всякого разговора.

Должно быть, в сотый раз Мишка просматривает свое школьное имущество: карандаш, ручку и две тетради (одна, по трем косым, – для письма; другая, в клеточку, – для арифметики). Санька говорит, что первый день у первачков занятий не бывает и потому ничего этого брать с собою не надо. Но что же это за ученик, у которого либо нет книжек, либо одна какая-нибудь книжечка!

– Филя, брать книжки? – спрашивает Мишка Филиппа.

– Бери, – говорит Филипп.

Мишка кладет в сумку букварь, доставшийся ему по наследству от Саньки, часослов и «Бову-королевича».

Чернила брать или не брать? Какой же школьник без чернил! Санька – тот каждый день бывало что-нибудь забывал: то карандаш, то чернила. Поэтому, он и учился плохо. Филипп никогда ничего не забывал и был первым учеником в школе. Четыре класса окончил с похвальным листом и евангелием. «Надо так делать, как Филипп, тогда и я так буду учиться», думает Мишка.

В пузырьках от лекарства у него двух сортов чернила: одни красные, другие черные. Какие взять? На клочке бумаги Мишка выводит прописное «А»: проверяет чернила – какие лучше. Черными чернилами «А» получилось какое-то запрокинутое назад, как бы подвыпившее; красными – прямое, почти как книжное. Красные чернила, значит, лучше. Их Мишка и возьмет завтра в школу.

Филипп ушел к отцу в лес. Мишка спит с Санькой. Едва забрезжил рассвет, как Мишка уже начал толкать Саньку:

– Пора.

– Иди ты, Рябый! – ругается Санька и поворачивается на другой бок.

– Сынок, спи, еще рано… Я знаю когда, я тогда разбужу, – говорит мать, и по голосу, бодрому, незаспанному, Мишка догадывается, что мать уже давно не спит, что какие-то заботы не дают ей покою.

За Мишкой обещал зайти Митька, но ведь Митька может проспать.

Однако беспокойство было напрасное: Митька не проспал. В Осинное они пришли рано. Но возле школы уже, как галки на колокольне, галдели и суетились ребятишки. Одни гонялись друг за другом, другие играли в городки. Девочки стояли кучкой в сторонке. Мишка и Митька остановились возле городошников. Оба они любили эту игру, ловко целились, и потому им было интересно посмотреть, как играют другие ребята.

Вслед за ними к городошникам подошли Кондрат и Федотов Ванька. Они уже были теперь учениками второго отделения.

Ванька кивнул на Мишкину сумку с книгами и, усмехнувшись, сказал Кондрату, но так, чтоб было слышно и Мишке:

– Либо сразу в четвертый класс?

– Должно, что так, – согласился Кондрат.

«Не задавайся, задавака!» хотел было сказать Мишка, но в это время поднялся радостный, будто приветственный и в то же время насмешливый крик: «А-а-а!.. Тимофей Шелуха!.. Ни пыль ни мука!.. Тимони – дать мони!..»

Из-за угла школы вышел и направился к городошникам здоровый толстогубый парень, на вид не меньше четырнадцати-пятнадцати лет. Большинство окружавших его ребят были ему по плечо.

Приветственные крики относились к нему.

Парень шел молча, спокойно и вдруг, крикнув: «А ну, навались!», набросился на толпу городошников и, как мельница крыльями махая руками, начал крошить ребячью мелюзгу.

Мишка еще не успел разобраться, что происходит, как тяжелая Тимонина рука-крыло хряснула его по лицу и поплыла дальше.

Кровь хлынула из носа и залила так долго и бережно хранившуюся для школы черную сатиновую рубашку. Среди ребят поднялись крик, суматоха: «Тимоня новичка убил!» Митька не знал, что делать. Кто-то из старшеклассников догадался принести из школы кружку холодной воды. Мишка обмыл лицо. Кровь остановилась. Но нос раздулся и больно щемил.

– Что ж ты кволый такой, – посочувствовал Тимоня и тут же, насупив белесые брови, погрозил своим огромным, чуть не с горшок величиной, кулаком: – Смотри Татьяне Никаноровне не наябедничай…

Два дня тому назад Филипп наставлял Мишку, как он должен вести себя в школе. «И побегать и поиграть можно, – говорил, между прочим, Филипп, – но нельзя хулиганить, безобразничать. Если нечаянно кого-либо ушибешь, скажи ему, что прибил без умысла, и попроси прощения. Если тебя нечаянно прибьют – не плачь и не жалуйся».

Слова Филиппа для Мишки закон. Тимоня не выбирал Мишку, а крошил всех подряд, и не его, Тимонина, вина, что удар пришелся по носу. Поэтому, когда к Мишке подошел Санька и спросил, за что его побил Тимоня, Мишка сказал:

– Он не бил… Баловались, а он зацепил.

Санька, обычно живший с Мишкой в неладах, тут вдруг сжал кулак и показал его Тимоне.

– Ты гляди, губатый, – погрозил он кулаком, – меньше себя не трогай!

Тимоня хотя и был, должно быть, одинаковых лет с Санькой, но в силе, видимо, уступал ему и поэтому смущенно ответил:

– Я нечаянно.

– За нечаянно бьют отчаянно. Знаешь это?

Тимоня молчал.

На крыльцо вышла сторожиха и позвонила в маленький, но заливистый колокольчик.

– Садись! По местам! – пронеслись крики.

И ребята, будто куры на зов птичницы, со всех ног пустились бежать к крыльцу. Большим, длинным коридором – он же служит и раздевальней – школа делится на две половины. На правой половине – огромная светлая комната для первого и второго классов. На левой – небольшая классная комната для третьего и четвертого классов и комната и кухня для заведующей школой. Третьему и четвертому классу и не нужна большая комната: там бывает по восемь-десять человек. Учительниц – две: Татьяна Никаноровна и Клавдия Сергеевна. Татьяна Никаноровна учит первый и второй классы, а Клавдия Сергеевна – третий и четвертый.

Комната первого и второго классов заставлена в два ряда партами. Один ряд – вдоль глухой стены, другой – вдоль стены, что выходит окнами на школьный двор. Каждая парта – на три человека. Помимо парт, в комнате большая черная доска на ножках, небольшой шкаф с книгами, стол и стул для учительницы.

Второй класс, в котором, к удивлению Мишки, оказался и Тимоня, Татьяна Никаноровна посадила на партах у глухой стены, первый – у надворной стенки.

Мишка с Митькой, как советовал Филипп, сели на второй парте от стола учительницы. Ванька Федотов громко прочитал молитву, Татьяна Никаноровна сказала: «Садитесь», и, задав задачу второму классу, начала перекликать первачков. Мишкина фамилия оказалась в самом конце списка.

– Что это у тебя рубашка на груди в пятнах? – спросила Татьяна Никаноровна.

Мишка не ожидал этого вопроса.

– Нос разбился, – сказал он смущенно.

Некоторые ребята рассмеялись, а Татьяна Никаноровна улыбнулась:

– Что ж он у тебя, глиняный? С полки упал?

Мишка молчал. На лбу у него выступил пот.

– Ты, кажется, и книжки принес?

– Принес.

– Покажи.

Мишка достал из сумки книжки и подал их учительнице.

– А зачем же часослов?

– А я по-славянски читаю.

– Филипп научил?

– Филипп.

– Что он теперь делает?

– Отцу в лесу помогает… Стеречь…

– Почитай-ка, – раскрыла и подала Мишке часослов Татьяна Никаноровна.

Мишка откашлялся и звонко, без запинок, начал читать:

– «Блажени раби тии, их же пришел господь обрящет бдящих…»

Второклассники подняли головы от тетрадей. Какая-то девочка удивленно сказала:

– Во, как в церкви на крылосе…

– Ну, хватит… Действительно как дьячок… Что же мне с тобой делать? – недоуменно дернула плечом Татьяна Никаноровна и, подумав, спросила: – Сто копеек – это сколько будет?

– Рубль.

– А тысяча копеек?

– Десять рублей.

– Филипп научил?

– Филипп… Мы зимой на печке как спать – так считать, загадки загадывать.

– Ну и задал же он мне задачу! Ведь тебе, должно быть, и во втором классе делать будет нечего, а не то что в первом. Возьми твои книжки и пересаживайся вон туда, – показала Татьяна Никаноровна на ряд у глухой стенки.

На многих партах второго класса ребята сидели не по три, а только по два человека. Часть из прошлогодних первачков, научившихся читать и писать, наверно уже навсегда бросили ученье, другие же помогали родным управляться с молотьбой и огородами и потому в школу еще не приходили. Тимофей Шелуха сидел совершенно один, широко, по-барски раскинув ноги.

– Сюда, – поманил он пальцем Мишку и продул возле себя место, вызвав тем смех ребят.

Мишка сел возле Тимони.

– Ты ж его, Шелухин, не обижай, – приказала Татьяна Никаноровна.

– Не… Мы с ним, как рыба с водою, – сказал Тимоня, опять вызвав смех ребят.

Татьяна Никаноровна начала расспрашивать у первачков, кто знает какие буквы, молитвы, стихи, а Тимоня шептал над ухом Мишки:

– Так ты Санькин брат? Что ж ты не сказал, я б тебя, может, и не зацепил… Ну, решай примерчик, а я потом у тебя его спишу.

Пример был легкий, и Мишка без труда решил, однако списывать Тимоне не дал.

– Никакого толку от этого не будет, говорил Филипп, – пояснил свой отказ Мишка. – Ты нашего Филиппа знаешь?

– Ну, а то не знаю… Мы вместе с ним начинали учиться. Я с Санькой с вашим учился. И вот с тобой пришлось…

– Так вот Филипп говорил… Лучше я тебе после урока растолкую.

– После урока растолкуешь, а сейчас дай спишу, а то Татьяна Никаноровна из класса выгонит: «Ты, – скажет, – в школу только баловаться ходишь. Иди, – скажет, – домой, помогай родителям коровники чистить».

Тимоня силой вытащил из-под рук Мишки тетрадку и стал списывать пример.

Вдруг в коридоре, радостно захлебываясь, прозвенел колокольчик. Вслед за ним в коридор ворвались шум и крики ребят из третьего и четвертого классов.

Первый класс Татьяна Никаноровна отпустила домой. У второго было еще три урока. Но Мишка не только не позавидовал ушедшим первачкам и своему другу Митьке, а был рад, что он не первачок, что с первого же дня он не как-нибудь, а по-серьезному приступил к учебе, пробыв в школе не один, а целых четыре часа, что теперь он уже не маленький и что мать обрадуется, узнав, что его посадили сразу во второй класс.

Резчик-позолотчик

Санька старше Мишки только на четыре года. Филипп старше Мишки на пять лет. Но дружит Мишка не с Санькой, а с Филиппом. Санька всегда норовит что-нибудь выманить у Мишки либо причинить какую-нибудь неприятность. Один раз он, например, предложил Мишке сыграть на пальцах «полечку». Мишка согласился. Санька, будто на клавиши гармошки, положил пальцы на полусогнутые пальцы Мишкиной руки и под припев «тра-ля-ля-ля» так нажал суставы, что у Мишки на глазах выступили слезы.

Филипп всегда что-нибудь мастерил для Мишки. А мастерить он умел многое. Один раз он солдата выстругал: в бескозырке, с ружьем на плече. Куда ни поверни – все солдат, никак с мужиком не спутаешь. Кокарду… да что кокарду – пуговицы, и те вырезал! И будь бы у него инструмент какой-нибудь, а то заточенный обломок косы. В другой раз он принес Мишке деревянную ложку (между делом в лесу выстрогал). Ложку всякий сделает, но вряд ли кто додумается сделать такую ложку, какую сделал Филипп: челночком, с красиво изогнутой ручкой и, главное, на конце ручки выстрогана рыба плотичка. Не окунь, не карась, а плотичка. В такой ложке даже пустые щи – и те кажутся много вкусней. Мишка нарочно давал две ложки своему другу Митьке, чтоб тот похлебал щей и сравнил, из какой ложки вкуснее: из обыкновенной или из Филипповой. Митька попробовал и сказал: «Из Филипповой в пять раз вкуснее… Борщ – прямо как с рыбой…»

Или вот клетка. Мишка сам умеет делать клетки из бузинных палочек. Но разве такую сделаешь, какую сделал Филипп! С башенками по углам, с комнатками-боковушками, какая-то легкая, воздушная. Внес ее в избу Филипп, и в избе стало как будто светлей.

– Это моя? – спросил Мишка.

– Твоя, – сказал Филипп.

Но мать схватила клетку со стола и повесила на стенке.

– Ты сам себе сделаешь, – сказала она. – Эту я продам на базаре.

И продала за семьдесят пять копеек, да еще, говорит, продешевила. За эти деньги она купила Филиппу и Саньке по рубашке, а Мишке – четыре конфеты с вареньем.

Самая простая вещь – сплести лапти. Плести их умеют и Филипп и Санька. Но Санькины лапти почему-то выходят похожими на графского бульдога: широконосые, некрасивые. А на Филипповы лапти, сплетенные также для Мишки, приходили любоваться все соседи: из узкого ровного лыка, окрашенного в красные и зеленые чернила, лапотки, казалось, делались для выставки. Между Семеном Савушкиным и Ефимом Пузанковым вышел спор.

– Что значит художник! – восхищенно сказал Семен. – Их и надевать жалко.

– Это не лапти, а какая-то забава, баловство, – возразил Ефим. – Настоящие мужичьи лапти – вот… – И он выставил вперед свой грязный, растоптанный лапоть.

– Ты, Ефим, в красоте понимаешь так же, как свинья понимает в апельсинах, – сказал Семен.

– Красота… Брюхо набито – вот и красота, – возразил Ефим и, как всегда, рассмеялся.

Окончательно славу художника за Филиппом закрепила деревянная статуэтка: на пне сидит мужик; издали глядишь – мужик, а ближе подойдешь – это не мужик, а Мишкин отец.

– Ну, что насчет этого скажешь? – спросил Семен у Ефима, осматривающего со всех сторон статуэтку.

– Да что скажу… Спору нет – хорошо сделано, да только к чему оно в крестьянском хозяйстве?

– Ведь художник, – сказал Семен.

– Ну художник, – согласился Ефим и оговорился: – Только к чему оно в хозяйстве? Я так сужу, что оглобля в хозяйстве нужней.

– Ты, кума, вот что, – посоветовал Семен Мишкиной матери: – покажи эту работу Свирбееву, резчику… знаешь, что на Вознесенской живет. Не взял бы он его в ученики.

В первый же воскресный день мать пошла к Свирбееву и показала ему статуэтку. Резчик долго вертел в руках статуэтку, любовался Филипповой работой и наконец сказал:

– Вот что. Я за ученье беру с ребят по рублю в месяц, не считая продовольствия. Твоего мальчика я берусь учить бесплатно. Будешь только снабжать харчами. Из парня будет большой толк. Обсуди с мужем и приводи. Отдашь – не пожалеешь. Через год он уже будет деньги зарабатывать, вот посмотришь. А на нашу работу спрос большой.

И с осени Филиппа решили отдать в учебу к резчику-позолотчику.

И отдали бы, если бы не осинник и не игумен Варфоломей.

Как-то отец пришел из лесу невеселый и молчаливый.

– Ай что вышло? – с тревогой спросила мать.

– Приезжал игумен и спрашивал, куда девался осинник, что в вершинке вдоль Плакучего ручья рос.

– А куда ж он девался? – строго спросила мать.

Отцова служба особых прибылей не приносила. Мать попрежнему ходила на поденную работу. Но той бедности, которая была после пожара, уже не стало. Ребятам справили кое-какую одежду, Филиппу купили сапоги. В дровах никакой нужды не было: весь валежник был в распоряжении отца. Сторож, по уговору, пользовался сеном с лесных полянок. Потерять такую службу – значит вернуться к прежним злым дням.

– Куда ж он девался? – повторила свой вопрос мать.

– «Куда»… Сама знаешь куда… Осиновцы и разореновцы, как коршуны, вьются возле леса.

– Что ж, вы трое стережете и еще две собаки с вами – и устеречь не можете!

– Поймал я намедни Трофима Галкина… Может, знаешь, в Осинном возле церковной сторожки кособокая избенка? Семена Савушкина родня, – пояснил отец.

– Ну?

– Поймал его… Вижу, перепугался насмерть. Ноги, руки трясутся, сам бледный, как мел. «Не погуби, – говорит, – Гаврилыч… У тебя у самого дети… Век буду бога молить…»

– Отпустил? – нетерпеливо перебила мать.

– А что ж с него, последнюю шкуру драть?

– Зачем непременно шкуру! Порубку отобрал бы, а самому ружьем погрозил. Небось, в другой раз и сам не пошел бы, и другие побаивались бы. А ты, небось, и порубки не отобрал.

– Да там этой порубки было пять осинок… И потом, знаешь, как я сам бывало у Ефрема просил, а он не давал… Э-э… – И отец махнул рукой.

– То-то вот мы жалеем, а нас, небось, никто не пожалеет, если прогонят из сторожей.

Дело с Трофимом было, собственно, несколько не так, как рассказал отец. Одного Трофима отец застал за порубкой не «намедни», а гораздо раньше. «Намедни» Трофим поймался уже второй раз, и не один, а с четырьмя односельчанами. В этот раз Трофим не только не дрожал, а, увидев Ивана, улыбнулся, как старому приятелю, и почему-то вполголоса сказал:

– Гаврилыч! Мы не боле как по три жердинки.

– Ведь это ж не мой лес…

– Да вот то-то ж, что не твой… На чорта им, монахам, лес… Их дело молиться о спасении души.

– Меня за это ведь и прогнать могут. Варфоломей предупреждал.

– Да ведь мы, Гаврилыч, не как зря рубим – мы рубим, чтоб тебя не подвести, под самый корень, и листом засыпаем. И не подряд, а прорежаем…

– Прорежаете… Лесоводы… Вершинку начисто проредили.

– Гаврилыч, то не мы… Вот тебе крест святой – не мы. Мы этого не дозволим.

– И приехали днем, чтоб все видели, что я не стерегу, а торгую лесом либо раздаю его, как Филарет милостивый…

– Вот это, – оглядел Трофим товарищей, – правда оплошка. В другой раз, Гаврилыч, мы в полночь нагрянем…

Но Яшкину уже больше не пришлось иметь с ними дело. Игумен Варфоломей привез нового сторожа.

Много планов перестройки жизни было обсуждено на семейном совещании Яшкиных. Присутствовавший на нем в роли советчика Семен Савушкин предлагал пока ничего не предпринимать, а составить жалобу архиерею. В жалобе изложить дело, как оно есть: крестьянам, мол, нечем топиться, они не могут не только избы построить, а даже клеть какую-нибудь слепить; монахам лес без надобности, и им отпустятся большие грехи на том свете, если они отдадут лес крестьянам.

Мишке этот план очень понравился. Отец и мать молчали. Филипп же почему-то улыбнулся.

– И вот, гляди, как раз по-моему дело обернется, – сказал Семен Филиппу, – и мы тебя направим в резчики-позолотчики.

– Сколько я знаю, монахи только принимают дары, а чтоб раздавали – этого не было слышно, – заметил Филипп.

– Да это верно, – согласился Семен, – только давай напишем все-таки такую просьбу… Что оно будет…

На этом совещании, Мишка заметил, ни с одним планом Филипп не соглашался.

– Ну а что ж, по-твоему, надо делать? – спросил Филиппа Семен.

– По-моему, вот что надо делать: обзаводиться лошадью, плугом, бороною, телегою да брать в аренду землю.

– Это б хорошо, да разве, сынок, за пальцы купишь все это? – заметила мать. – На это худо-бедно надо рублей пятьдесят.

– Я их достану, – сказал Филипп.

И достал.

На другой день он нанялся в батраки к богатому ковенковскому мужику и взял у него под расписку пятьдесят рублей – весь заработок за два года вперед.