Текст книги "Мишкино детство"

Автор книги: Михаил Горбовцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

В животе у Мишки что-то квакнуло, как маленькая сонная лягушка. Хотелось есть. Но говорить матери не стал: «Вот, ладно, отец придет, заячьего хлеба принесет, тогда и поем. А матери и попробовать не дам. Митьке дам». Митька – неразлучный друг. Они с Митькой в один день родились и в один день крестились. Жалко, что у него обувки нет, лапти еще не сплели. А будь бы обувка, он давно прибежал бы. А если бы Митька прибежал, он ему рассказал бы про заячий хлеб…

И в голове у Мишки сам собой складывается рассказ, и он начинает шопотом рассказывать: «Зимой капусты нет. А ветки – они горькие. Хрен без хлеба есть станешь? Не станешь. Так и заяц. Вот он как-нибудь проберется к Моргунову гумну, наберет колосьев – и скорей домой. А дома перетолчет в маленькой ступке зерна и замесит хлеб. А потом на сухой дубовый листик посадит – и в печь. Ну, а отец (у кого еще такой отец!) – он все знает: и где заячий дом, и как у зайца отнять хлеб…» Когда Мишка так расскажет, Митька удивится и скажет: «Знаешь что? Пойдем завтра искать заячьи печи». И они возьмут большие сумки, пойдут и наберут много-много заячьего хлеба. И так потом каждый день будут ходить. Но говорить про это никому не станут, кроме Юрки Гришина и Сашки Макарова, они тоже бедные. И тогда будет в семье лад…

Мишка иронически, улыбается: «Отец – он умный, но все же немного чудак: ему бы каждый день отнимать у зайца хлеб – вот бы и сыты были и мать не ругалась. Надо ему про это сказать…»

И Мишка с азартом начинает игру в карты, приговаривая: «Загребай, загребай, это тебе не заячий хлеб!»

Но вот уже карты не разглядеть. Надо близко подносить к глазам даже жаркого бубнового туза. Мать уже зажгла каганец. Хорошо б, если бы мать спросила, не хочет ли он есть. Но мать молчит. Мишка заглядывает через комель печи и видит: мать все сидит за прялкой и что-то шепчет про себя. Лицо у нее все таксе же грустное, как и было. Стекла окон, что во двор, из голубых сделались темносиними. Язычок ночника колеблется и шатает по стенам тени.

«Что ж это отца нет? Не замерз бы где. Кот еще когда умывался… А может, хлеб отнимает у зайца?» мелькают у Мишки догадки.

И, будто в ответ на них, скрипнула калитка и затем послышались медленные ровные шаги; вот щелкнула щеколда двери, что ведет со двора в сенцы; вот ноги затоптались в сенцах. «Отец», твердо решает Мишка. Он на слух, с закрытыми глазами узнает шаги отца: медленные, неуверенные и даже робкие. Мать тоже их знает – отцовы шаги. Мишке через печной комель видно, как мать быстрее погнала прялку, как она быстро-быстро засмыкала кудель, плотно сжала губы и как на ее лице появилась суровость.

И вот дверь в хату открылась. Заклубился пар и медленно растаял. Осыпанный снегом, отец неподвижно стоит некоторое время у дверей, будто осматриваясь, туда ли он попал, куда шел. Затем постукал носками лаптей о порог, бросил под лавку топор, а вслед за ним туда же осторожно поставил бутылку для керосина. Бутылка, видимо, зацепила за обушок топора, и по тонкому, нежному звуку Мишка узнал – и сердце дрогнуло, – что бутылка пустая.

Не снимая зипуна, отец потоптался, потер руки, обобрал сосульки на усах, на бороде и потом виновато проговорил:

– Ну и холодно нынче…

– «Холодно»… С тобой будет холодно! – крикнула мать.

Затем она громыхнула гребнем и донцем. Отставила прялку, надела кофту, накинула на голову серый полушалок и, громко стукнув дверью, вышла.

В хате стало тихо и жутко. Мишка сидел и ждал, что отец сейчас подойдет к нему и подаст заячий хлеб. Но отец медленно ходил по хате, бил лаптем о лапоть и дул, согревая руки.

– Ну как, – не вытерпел Мишка, – отнял хлеб у, зайца?

Отец встрепенулся и подошел к печи:

– Отнял…

И, достав из-за пазухи кусок хлеба, он подал его Мишке. Хлеб промерз насквозь и был твердый, как железо. Мишка еле отгрыз от него кусочек, и этот кусочек был много слаще пряничного коня, которого когда-то давно приносил ему отец. Мишка осмотрел кусок и вдруг изумился: «Что это?..» Еще раз внимательно осмотрел кусок, и опять показался он ему каким-то чересчур знакомым.

Он соскочил с печи, влез на скамейку, достал коврижку хлеба и приложил к ней отцовский кусок заячьего хлеба.

И отруби на нижней корке, и подгорелая верхняя корка, и даже запеченная в мякише, перерезанная пополам соломинка – все было точь-в-точь одинаково, как в их хлебе.

Ясно, что заяц не пек, а у них украл этот хлеб.

От этой догадки Мишка зажегся радостью и обернулся к отцу, чтобы рассказать ему о беспримерной смелости и даже наглости зайца.

И ничего не сказал, сразу потух. Отец сидел у стола, положив голову на руки. Через разбитое стекло сочился невидимый холод и колебал язычок каганца. Огонек гонял расплывчатые тени по стенам, по вздрагивавшей спине отца.

И в голове у Мишки всплыла правда о хлебе: хлеб зайцы не пекут, и этот хлеб, что принес отец, совсем не заячий, а тот самый, который мать давала отцу на дорогу, но отец есть его не стал – сберег Мишке.

Золоченый орех

В хату с надворья вошла мать, погрела о стенку печи руки, на цыпочках подошла к кровати и наклонилась над Мишкой.

От щек матери потянул приятный холодок. Мишка приоткрыл глаза.

– Позвала? – чуть слышно спросил он.

– Позвала.

– Кого?

– Кого сказал, того и позвала: Митьку, Сашку, Юрку Гришина и… – мать немножко замялась, – и Петьку Ксенофонтова.

– Я Петьку не говорил, – недовольно процедил Мишка.

– «Не говорил»!.. А ты знаешь, что печь топить нам нечем, а Петькин отец обещал дать соломы… Ты не обижай его.

– А что ж он на улице срамил мою елку! Мне Митька все рассказал. «Уж там и елка, – говорит, – три копейки вся стоит… Сосновая ветка, а на ней две мучные конфеты и пряник. Копеечную свечку на четыре части разрезал – вот тебе и все свечи». Митька ему говорит: «А золоченый орех?» А он: «Ну, один только золоченый орех… Мне бы отец захотел – не такую елку сделал, а за три рубля, как в городе…» А отец где?

– Отец пошел в Софрониевский монастырь. Дед Ефим угорел в своей сторожке и умер. Так вот отец и пошел к игумену, может его вместо Ефима сторожем назначат.

– Тогда мне отец на тот год настоящую елочку срубит и принесет.

– Обязательно принесет.

Вот уже две недели, как Мишку валяет хворь. Губы у Мишки запеклись, голова отяжелела.

Мишку уморил длинный разговор, но, передохнув немного, он продолжал:

– У меня хоть такая есть елка, а у него никакой… Богачи… Поверни меня на другой бок и принеси елку.

Мать осторожно, будто боясь рассыпать, повернула Мишку, поправила лоскутное одеяло и принесла елку.

На елке висела длинная палочка-конфета в желтой обертке, с махрами по концам, розовая кукла-пряник и несколько переводных картинок. Венчал елку золоченый волошский орех.

Исхудалой ручонкой Мишка достал золоченый орех, осмотрел его и спрятал под одеяло.

– Елку отнеси назад, – сказал он.

Мать отнесла и поставила елку на столик-косячок под образами. Мишка сначала задумался, а потом на лице его проступила улыбка.

– Картинки и гостинцы поделю ребятам, – сказал он, – а орех оставлю себе. Целый год играть им буду. Есть ни за что не стану.

– Ты у меня хороший, добрый, – провела мать ладонью по лицу Мишки: – ты орех этот отдай Петьке, а я тебе другой, еще лучший куплю.

– Мне лучшего не надо. А соломы я тебе, как поднимусь, так на улице насобираю.

На дворе послышался частый скрип снега, кашель и детские голоса. В хату вошли ребята, обили о порог снег, поздоровались, постояли.

– Выздоравливаешь? – спросил Митька. И, не дождавшись ответа от Мишки, который безучастно глядел в землю, начал рассказывать, какие произошли новости: – Лед на речке замерз, чистый, как стекло…

– И видно, как рыбки под ним плавают, – вставил Сашка и удивился: – Как они там не подохнут!

– «Как, как»… Они же рыбы, а не человек, – деловито, как старший, пояснил Митька.

– А чижей ловите? – спросил Мишка.

– Чижи в ольхе засели, не летят к нам… А вчера я синицу поймал.

Мишка любил птиц, знал их нравы, и разговоры о них были для него самыми приятными и волнующими.

– Лесовая? – спросил Мишка.

– Нет, простячка… Вырвалась она у меня в хате из рук, – продолжал рассказывать Митька, – и как ударится грудью о стекло – так вверх ноги и задрала. Я ее скорей слюной отпаивать.

– А она как укусит его за язык! – расхохотался Сашка.

– Смех… Тебе б так, – недовольно взглянул на Сашку Митька и показал Мишке язык, на котором действительно от укуса осталась красная точка.

Должно быть, долго бы шла беседа о птицах, но в разговор вмешался Петька, до того стоявший в стороне и рассматривавший на стенке фотографические карточки.

– А мне отец захочет – канарейку купит, – сказал Петька.

– Купит… – иронически протянул Митька. – Он скорей удавится, чем купит.

– А уж твой отец, – сморщил лицо Петька: – «Кхи, кхи»… чахоточный…

У Митьки злобно заблестели глаза и передернулись губы:

– Помещичий холуй – вот кто твой отец! И ты, как вырастешь, холуем будешь.

– А твой… А ты… – подбирал и никак не мог подобрать обидных слов Петька.

– Что мой? – поднялся Митька и вызывающе подступил к Петьке.

Между ребятами, наверное, произошла бы драка, но тут вмешалась Мишкина мать.

– Каждому свой отец хорош, – сказала она, став между Митькой и Петькой. И чтобы окончательно потушить раздор, она принесла Мишке елку и спросила: – Может, будешь делить гостинцы?

Ребята смолкли. Мишка попросил нож, разметил и разрезал на четыре части пряник и конфету, разложил их на четыре кучки и к каждой кучке добавил по четыре переводные картинки.

– А где же орех? – угрюмо спросил Петька.

– Орех… Вот он, – показал Мишка из-под одеяла золоченый орех и снова спрятал его.

– Орех пусть ему – он хворый, – поспешно заметил Юрка.

Он до этого стоял в сторонке, ничего не говорил и все время не спускал с Мишки глаз, будто видел его первый раз в жизни.

– Я этого не хочу, – указал Петька на гостинцы и обиженно положил в рот палец.

– Почему не хочешь? – встрепенулась мать.

– Я орех хочу.

– Ну дай ему, Миша… Я в город пойду, два тебе куплю.

– Не дам… Поверни к стенке, – сердито сказал Мишка матери и крепко зажал в руке орех.

– Орех ему… Орешистый какой! – бросил Митька.

Петька вышел, сердито хлопнув дверью. За ним выбежала мать. А потом, пошептавшись, выбежали и ребята. Мишка сомкнул горячие веки. За время болезни он привык к одиночеству, к разговорам с самим собой. Ему вспомнился колядный стих, с которым он собирался на Новый год итти по хатам колядовать.

С колядой итти не пришлось. Но Мишка представляет, что будто все же он ходит по деревне. Через плечо у него большая сумка. А в сумке смесь разного зерна: гречихи, проса, вики, овса. Он по-мужичьи берет горсть воображаемого зерна, ходит по хате деда Акима и приговаривает: «Ходителя, на Василия, носим пугу гречаную, а другую – просяную. Уроди, боже, жито-пшеницу, всяку пашницу. В поле – зерно, в доме – добро, в поле – колосится, в доме – пирожится…»

Бескровное лицо Мишки подернула улыбка. «Как это пирожится? – удивляется он. – Должно быть, целая хата пирогов…»

И Мишке представляется набитая пирогами хата. Пироги сложены в штабель. Все они маленькие и остроносые. Глаза – как изюминки. И все, как две капли воды, похожи один на другой…

В сознание Мишки на миг ворвался было стук двери и сразу же потонул в волшебной дреме. Пироги слились в один большой пирог. У пирога вздутый живот, похожие на чернослив глаза, жирные щеки и тоненькие, словно кочерыжки, ноги. Лицо насупленное, во рту палец. «Да это же Петька!» узнает Мишка. И вдруг слышит, как в руке у него зашевелился золоченый орех и голосом, похожим на голос матери, просит: «Пусти… Пусти…»

Мишка разжимает руку, и – вот чудо! – у ореха появились ноги, руки. Орех улыбнулся золотой улыбкой, подморгнул, покрутил кулачками, похожими на жолуди, и начал надсаживать Петьку под самые «микитки». Петька схватился за живот, заплакал и убежал.

– Вот молодец! – кричит Мишка золоченому ореху.

Орех поклонился, опять хитро подмигнул, проворно закружился и исчез…

Мишка тревожно просыпается и начинает шарить под одеялом.

– Тебе пить? – спрашивает мать.

– Орех пропал… – плача, протянул Мишка.

Мать суетливо порылась в постели, заглянула под кровать и недоуменно пожала плечами:

– Где же он?.. Не мышь ли под печь утащила?.. – И равнодушно добавила: – Ну ничего, я тебе другой куплю.

– Я этот хочу! – простонал Мишка.

– Завтра найдем и этот, – успокоила мать. – Вишь, темно. А у нас нынче тепло будет. Я от Ксенофонтовых принесла целую связку соломы…

Мать пододвинула к огню солому и продолжала:

– А раз на Новый год тепло, весь год будет тепло. Старики так говорят: «Если на Новый год в семье лад, весь год будет лад»… Хочешь, я тебе сказку расскажу?

– Про Новый год знаешь? – сквозь слезы спрашивает Мишка.

– Знаю.

– Почему он новый и почему бывает золоченый орех?

– И про золоченый орех…

Мать опять пододвинула солому, вздохнула и начала:

– Плохо, значит, жилось бедным людям на свете: топить нечем, есть нечего. Вот они думали-думали, как им быть, и надумали: послать трех стариков к царю Берендею рассказать ему о тяжелом мужицком житье-бытье. Взяли старики по посоху, положили по куску хлеба за пазуху и пошли путем-дорогой. День идут, другой идут, неделю идут и вот видят: стоит серебряный лес, а в том серебряном лесу перламутровый дворец огнями сверкает. А вокруг дворца – густой орешник. И висят на том орешнике золотые волшебные орехи. Вот сейчас они блестят, а потом померкнут…

Под мерный, убаюкивающий голос матери Мишка засыпает и видит: все кругом малиновое – и небо малиновое, и снег в широком поле малиновый, и путь-дорога малиновая, и три малиновых старика идут тем путем-дорогою…

* * *

На другой день нового года, мать целое утро искала золоченый орех. Где только можно было искала: и в постели, и под кроватью, и даже в сенцах, а сыскать не могла.

Мишка уже решил было, что орех действительно утащила мышь в нору, но пришел Митька и рассказал, как вчера вечером хвастался Петька: «Эх и хорош же Мишкин золоченый орех! Зерно большое-большое и сладкое. А крепкий, чорт, как чугунный: насилу молотком разбил. Отдала мне его Мишкина мать, а тятька за это велел дать ей связку соломы».

Мишкино сердце закипело злостью. «А еще лазила под печкой, искала!» думал он о матери.

– Так где мой орех? – спросил он у нее. – Мышь утащила?

– Теперь отец поступил сторожем в Монашеский лес, – вместо ответа на вопрос сказала мать. – Теперь у нас будет и хлеб и каша. Там, смотришь, коровенку хоть плохонькую купим. Теперь наши злые дни кончились. А по ореху не горюй, я тебе два куплю: один съешь, а другой посадишь. Вырастет большое дерево. Свои орехи у нас будут.

И от этих материнских слов кипевшая злость в Мишке будто растаяла. Ему не жаль ореха. Теперь у них своя корова будет. Мать ему купит два ореха. Но он ни одного из них есть не станет, а оба посадит.

Батраки и богачи

Весна. Кобыльи бугры ощетинились зеленью. На ракитах, что обступили полукругом Никанорычеву кузницу, появились желтые сережки и остренькие потные листочки. Сережки кажутся Мишке похожими на только что вылупившихся гусят.

Под ракитами – редкая, будто кружевная, теневая ткань. Ткань то спокойно лежит, то движется.

Мишка, Митька, Петька и Сашка гоняют «голубей» – куриные перья. Ветер порывисто подхватывает брошенное перо и, поиграв им, утихает. Перо, медленно колыхаясь, опускается на землю. Иногда ветер мчит его прямо на Вареновку.

Поодаль от ребят сидит младшая Сашкина сестренка – Олятка. У нее большой живот и кривые ноги. Ходит она, как утка, переваливаясь с боку на бок. Ребята прозвали ее «Олятка – пузо в два порядка». Она всегда неотлучно следовала за Сашкой. Ни Сашкины сердитые окрики, ни даже побои не могли ее остановить. Если случалось, что кто-либо Сашку изобьет, она плакала больше Сашки. Когда Сашка дрался с боковскими ребятами, то в драку ввязывалась и Олятка. Правда, она бежала далеко позади ребят, но тоже бросала камни, хотя они летели от нее не дальше как на пять шагов и никому никакого вреда не причиняли. В чужие сады она не лазила, а стояла где-нибудь в сторонке и поджидала ребят.

Бабы уже приметили: если Олятка возле сада, значит Сашка в саду. Из-за нее ребят не раз заставали и на бахчах и в садах. Тогда ребята, прежде чем итти на промысел, стали прятать Олятку со строгим наказом, чтобы она не только голову не поднимала, но и не дышала.

Играть ее ребята не принимают. Охватив колени ручонками, она жует травинку и следит за полетом перьев.

– Во-во! – обрадованно кричит Петька. – Мой рябый полетел прямо к Моргунам.

Сашка делает рукой навес над слезящимися больными глазами и следит за полетом Петькина «рябого».

Митька не может допустить, чтобы у Петьки, который на два года моложе его, получалось что-либо лучше.

– У меня был белоголовый, – равнодушно говорит он, – так на Боковку улетел, и то я ничего не говорю…

– Бы-ы-ыл… – недоверчиво тянет Петька. – Чорт лысый у тебя был!..

– Был вот, – настаивает на своем Митька, деловито запуская «желтого», который почему-то никак не хотел подниматься. – Правда ж, Миш, был? – обращается Митька к Мишке.

– Был, – подтверждает Мишка.

Солнце уже спряталось за Митькину хату. На Кобыльи бугры пала сплошная тень. У ракит закружили, зажужжали майские жуки – хрущи. Мишка впервые заметил, что хрущи летают не грудью книзу, как бабочки, а как бы стоя, задом книзу, и кажутся похожими на волов.

Мишка видел, как на светложелтых волах батраки пахали землю у графа Хвостова. Волы ходили парами. На шее у них были колодки, которые называются ярмом. Мишке казалось, что в ярме волам очень неудобно и больно, и он тогда даже потрогал себя за шею. Батраки погоняли волов не кнутами, а длинными палками и кричали либо «цоб», либо «цобе»…

– Ребята, давайте в батраков играть, – предлагает Мишка.

Ребята оживились. Голуби уже надоели. Да и ветер, видимо, устал, притих.

– А как это? – подбежал Митька, бросив своего чернохвостого.

– Как? – Мишка немного подумал и решительно, будто он уже много раз играл в эту игру, начал объяснять: – Поделаем маленькие сошки, ярма, наловим хрущей, запряжем их в сохи, нарежем земельных загонов и будем пахать, сеять, боронить.

– А что сеять? – спросил Сашка.

Митька не любил непонятливых.

– «Что, что»! – набросился он на Сашку. – Что хочешь, то и сей: сам себе хозяин…

Ребята палочками очертили большие участки земли. Петька решил сеять на своей земле бахчу, так как любил дыни и арбузы. Сашка, редко вволю наедавшийся картошек, намеревался всю землю занять под картошку. Митька и Мишка тоже любили арбузы, но, рассудив, что обстоятельный мужик бахчу сеять не станет, когда каши в доме нет, уговорились сеять просо, гречиху и овес.

После того как Мишкин отец поступил в сторожа, жизнь Яшкиных стала светлей. Отцу монахи давали натурой пуд муки на месяц, полпуда крупы, две бутылки масла постного и, помимо того, пять рублей деньгами в месяц. Но деньги почти целиком уходили на погашение старой задолженности по налогам и на разные мелочи – соль, керосин, спички. Двадцать же фунтов крупы на пять человек слишком мало, чтобы кашу можно было есть каждый день.

После дележки земли ребята наловили почти полный Петькин картуз хрущей, ссыпали их в вырытую Мишкой ямку, изображавшую «сарай», и сверху прикрыли красным кирпичом, заменявшим ворота. Затем ребята сбегали домой за ножами и принялись из свежей ракитовой ветки подбирать подходящий материал для поделки сох и борон.

Петька и Сашка оказались плохими мастерами: они не знали, как сделать соху, и наблюдали за работой Митьки и Мишки. Митька первый сделал соху, но она вышла такая большая и так непохожа была на настоящую, что Петька удивленно заметил:

– Ну и соха!.. Колодезный журавль, а не соха… Ее всамделишный бык и то не потянет.

– Ты свою делай – посмотрим, какая твоя будет! – огрызнулся Митька, хотя видел, что Петька был прав.

– У Мишки вон получается, – сказал Петька.

– Так то у Мишки, а не у тебя! – с досадой бросил Митька.

Мишка сумел подобрать рогатку, которая без обделки уже была похожа на соху, оставалось только кой-где подстругать. Однако с запряжкой и у Мишки ничего не выходило: шеи у «быков» не оказалось, и ярмо на скользкой роговине никак не держалось. Тогда он решил крест-накрест обмотать хруща ниткой и к концам нитки привязать «боронку». Хрущ очень усердно царапал ножками, но сдвинуть с места боронку не смог, хотя она была очень маленькая и ребята помогали криками «цоб, цобе». Когда же Мишка попробовал ударить палочкой по спине «вола», как это делали батраки графа, хрущ подобрал ножки и притворился мертвым.

Мишку это озлило:

– Не хочешь, чорт, и не надо!

Он схватил хруща и вместе с боронкой закинул на ракиту.

– Зачем ты его! Ты б лучше мне отдал, – сказал Сашка.

Его, видимо, не покидала мысль насеять побольше картошек и жить потом всю зиму припеваючи.

Мишка взглянул на Сашку. Сашка показался ему жалким и похожим на осиновского пастуха, которого он в прошлом году, когда ходил с матерью за деньгами, заработанными ею, видел на барском дворе.

Ярко встала, казалось, уже забытая картина. На порожчатом, с белыми толстыми колоннами крыльце барского дома, широко раздвинув ноги, стоял толстый старый граф. Мишка видел графа первый раз и с любопытством, высунув голову из-за юбки матери, рассматривал его круглое безбородое багровое лицо, заплывшие жиром глаза. Голова у графа лысая, только по бокам головы оторочка из белых волос. В руке у него диковинная, чуть не в руку толщиной, длинная трубка. Барин зло глядел на понуро стоявших осиновских пастухов и, грозя трубкой, как палкой, ругался:

– Если, распроканальи, еще раз поймают в хлебах ваших коров, тогда милости не ждите, шкуры спущу! Понятно?

– Понятно, ваше сиятельство, – глухим, робким голосом сказал черный высокий мужик с грязными босыми ногами и большой сумкой через плечо; глаза у него, как и у Сашки, были красные и слезились.

– Подойди сюда, – строго сказал барин.

Пастух покорно подошел. Граф рванул его за чуб, сдул с пальцев вырванные волосы и приказал рыжеусому обветренному приказчику Алпатычу, тут же стоявшему с пойманной красно-рябой коровой:

– На этот раз отдай.

Барин запахнул красный халат и пошел в дом. Пастухи поклонились ему в спину и поспешно увели корову, перешептываясь и крестясь в благодарность, видимо, за то, что так дешево отделались…

– Мы вот что: давайте лучше в богачей играть, – предложил Мишка.

В этой игре, как разъяснил он, никаких сох и борон не требовалось. Жуки должны были теперь изображать коров. Сашка и Петька должны были пасти их на толоке и смотреть, чтобы они не забрались в рядом расположенные «барские посевы». Если же Митька, который исполнял должность приказчика Алпатыча, застанет корову, то немедленно без всякого милосердия должен тащить пастуха и корову к Мишке, изображавшему барина. Петьке и Сашке давалось по кнутику из ниток, Митьке – большая палка, которая должна бала заменить верхового коня – скакуна, а Мишке – палка-трубка.

– А ты, – глянул Мишка на Олятку, – как загоним вечером коров в хлев, будешь доить их.

У Олятки от такого неожиданного счастья радостно заблестели большие черные глаза, и она уже заранее подсела поближе к «коровникам».

Всем игра понравилась, только Петька жалобно было протянул:

– Я пастухом не хочу…

Но когда Мишка разъяснил ему, что в другой раз и он будет приказчиком или барином, Петька согласился.

– Теперь выгоняйте скотину, – сказал Мишка «пастухам», – а мы пойдем к себе в имение… Только чтобы как настоящие пастухи: сначала надо покричать «выгоняйте», а потом уже выгонять, – пояснил он.

Прокричав несколько раз «выгоняйте», Петька и Сашка присели на колени возле ямки, превратившейся уже в «хлев», и слегка отодвинули кирпич. Первая же вылезшая из-под кирпича «корова» поспешно раскрыла крылья и, зажужжав, улетела. За ней – другая, третья…

– Они летят! – с тревогой крикнул Петька.

«Барин» – Мишка и «приказчик» – Митька быстро вернулись к «хлеву».

– Вы их, как станут раскрывать крылья, так щелчком по спине, – сказал Мишка.

Средство оказалось верным: жуки после щелчка прятали пленчатые крылья, притворялись мертвыми, потом оживали, но уже лететь не пытались.

Однако устеречь их оказалось не так просто: они то и дело пробовали забраться на барские посевы. Прискакав на палке через несколько минут к «пастухам», «Алпатыч» – Митька заметил двух хрущей, спокойно ползавших чуть ли не на середине графского овса.

– Ты что ж это смотришь, собакин сын! – закричал Митька на Сашку.

И, собрав в руку хрущей, он взял Сашку за шиворот и повел его к «барину» – Мишке.

– Вот, господин сиятельство, – сказал он Мишке, показывая на Сашку, – весь овес потравил…

– Овес? Ну-ка иди сюда!

Мишка довольно сильно дернул Сашку за волосы.

– Ладно, я тебя тоже так, когда буду барином, – сказал Сашка.

– И не разговаривать, а то в подвал посажу! – грозно сказал Мишка. – Отдать ему вон ту маленькую, а вон ту толстенькую, на коротких ножках, должно быть макарьевского пригона, я оставлю за потраву себе.

Сашка не знал, что делать.

– Ну что, как остолоп, стоишь! Кланяйся, бери корову да скорей уходи! – крикнул Мишка. – А ты иди-ка еще проверь, – приказал он Митьке – «Алпатычу»: – если застанешь в хлебах, моей властью на месте пори…

На этот раз хрущи в огромном количестве были не только на овсах, но и на гречихе и на просе. Один Петька никак не мог сладить с ними.

– Это ты так пасешь? – затопал ногами Митька.

– Попробуй ты их упаси! – показал на хрущей Петька.

Митьке как-то сразу вспомнились все обиды, которые ему нынче причинил Петька: первое – утром не отломил пирога с молочной кашей, сам весь умолол; второе – утром не поверил, что его «белоголовый» на Боковку улетел; третье – охаял его соху. Он подставил ножку, свалил Петьку – «пастуха» – наземь и, придавив коленкой грудь, занес над головой палку, на которой только что скакал верхом:

– Жизни или смерти?

Петька не успел сказать ни «жизни», ни «смерти», как из-за кузницы подскочил его дед Никанорыч и так хватил черной ладонью по Митькину затылку, что тот кубарем покатился к груше-дикарке.

– Ах ты босота несчастная! – крикнул Никанорыч на Митьку. – А ты чтоб не смел мне с ними гулять, – погрозил он пальцем Петьке. – Марш отсюда к чортовой бабушке! – затопал он ногами на Мишку, Сашку и Олятку, стоявших уже возле избы бабки Дарьи.

Хныча и вытирая рубашкой окровавленный нос, Митька шел к ребятам и ругался:

– Ладно… чорт глухой… Все равно убью твоего Петьку, а тебе кузнечную дверь коровьим навозом обмажу…

Неожиданно из-за Мишкиной избы, с травой в фартуке и тяпкой на плече, вышла сердитая Митькина мать.

– Ты чего это? – неласково окликнула она Митьку.

– Чорт глухой нос разбил, – показал Митька на кузницу.

– Нос разбил?..

Мать подошла к Митьке и, ударив его по спине, крикнула:

– Вот тебе добавок!

Она хотела еще раз ударить его, но Митька скрылся во дворе Косой Дарьи.

Мишка с Сашкой нашли его в седом, прошлогоднем бурьяне. Он сидел и навзрыд плакал. Мишке стало его жалко.

– Молчи. Мы теперь не будем принимать Петьку играть, – сказал он, чтобы хоть как-нибудь утешить друга, – пусть теперь сам с собой играет.

– Меня вот Мишка тоже больно скубнул, а я не плакал, – сказал Сашка.

– А что ж, игра так игра, должна быть похожа на настоящую, – сказал Мишка.

– Я разве чего плачу… Я плачу не что Никанорыч побил, а что мать еще…

– Ну, мать… – по-взрослому рассудительно заметил Мишка, – мать тоже не зря… Это бы и моя побила и Сашкина. Без нас обойтись можно, а без Никанорыча не обойдешься: косу отбивать – к нему, серп или тяпку точить – к нему… А нас, как Семен Савушкин говорит, и кормят серп да тяпка… У меня вон Петька зимой съел золоченый орех. Я тоже обижался на мать, потом подумал-подумал – и верно мать сделала. Мы не богачи…

– Все равно не пойду домой ночевать. В поле где-нибудь буду ночевать, пусть волки съедят, – сказал Митька.

– Кому ж хуже? – все так же по-взрослому спросил Мишка. – Съедят – и всё. А на завтра я придумал уже другую игру.

– А какую?

– В разбойников.

Мишка вспоминает мужичьи рассказы про разбойника Савицкого и объясняет игру: кто-нибудь будет помещиком, кто-нибудь – бедными мужиками, а кто-нибудь – разбойниками. А вожаком разбойников будет сам Савицкий. Ночью разбойники нападают на помещичье имение, забирают деньги, всякое добро и раздают их бедным.

– Я буду Савицким, ладно? – сразу перестав всхлипывать, сказал Митька.

– Ладно, – соглашается Мишка.

– Я первым долгом не на хвостовское имение разбойников поведу, а на Никанорычеву кузницу. Одно черное место от нее оставлю, – быстро решает Митька.

– Так это ж игра, – напоминает Мишка.

– Попробуй к нему взаправду ткнись, он тебя молотом по голове как стукнет – аж искры брызнут, – заметил Сашка.

– Ну, как вырасту – разорю.

– А то давайте в Андрея сыграем.

– В какого Андрея?

– Платонушки племянника. Был штукатур, потом почти на инженера выучился, а потом его на край света сослали, где птицы на лету мерзнут.

– Не, в этого не надо, – возражает Митька. – Лучше в Савицкого. Я Савицким буду…

Солнце почти спряталось. От него остался только маленький красный ноготь. Откуда-то донеслись стук колес, ржанье жеребенка и лай собак.

Скрипнула Мишкина калитка. Из трубы Никанорычевой избы медленно поплыл дым – наверно, Никанорычевы поставили самовар. Положив палец в рот, у калитки Дарьина двора стоит грустная маленькая Олятка.

От Митькиного двора донесся голос матери: она звала Митьку домой.

– Миш, так ладно, я буду Савицким? – говорит Митька поднимаясь.

У Мишки еще не прошла жалость к другу. Он сейчас готов бы не только сделать Митьку Савицким, а самим Иваном-царевичем.

– Ладно, – говорит Мишка.